Ультракаин

Глава 1

Воспоминание разблокировано! В/Ч [ВЫМАРАНО]. г. [ВЫМАРАНО], 2006 год.

Февраль две тысячи шестого года выдался зверским. Морозы под тридцать давили так, что даже старые сосны на территории части трещали, как сухие спички. Наша санчасть представляла собой царство казённого хлора, промёрзших двойных рам и вечной борьбы за тепло. Я — рядовой, в части всего третий месяц, тёплый и наивный срочник, служащий медбратом.

В один из таких дней, когда из-за промёрзших дверей прямо в коридор вырывался густой пар, на пороге появилась ветеринар из питомника служебных собак. Девушка лет двадцати пяти — тридцати, закутанная в огромный тулуп, из-под которого выбивались усталые, чертовски грустные глаза. Руки у неё закоченели до синевы. На питомнике у нас держали исключительно ротвейлеров — массивных, костистых, с тяжелыми квадратными челюстями и суровым характером.

— Саш, у тебя не найдётся шовного материала? Срочно. Мне надо прооперировать одного из наших «бойцов».

— Найдётся, конечно. А что за беда?

— Опухоль молочной железы... Доброкачественная была, а сегодня закровила. Разгрызла-таки, зараза, от боли и тоски.

— Подожди здесь, никуда не уходи. Сейчас вернусь.

Я метнулся в кабинет начмеда. Майор сидел над отчётами, обнимая руками кружку с горячим чаем.

— Товарищ майор, разрешите помочь коллеге с питомника? Собаку нужно резать, закровила.

Майор подпёр подбородок, смерил меня строгим, но разумным взглядом:

— Не вопрос, Саша. Действуй по обстановке. Только имей в виду: через час учебная тревога. Сбор части, строевой смотр на плацу — вся эта радость. Уложишься?

— Никак нет. Пока стерилизуемся, пока намоемся, пока расковыряем...

— Понял. Вывожу тебя в официальный резерв. Но с тебя на выходных дополнительное дежурство по санчасти.

— Есть!

Возвращаюсь в коридор, где ветеринар переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреть пальцы дыханием.

— Я иду с вами. Сделаем полноценную операцию. Сейчас только укладку подберу.

Она опешила, округлив глаза:

— Как — с нами? Да мне же просто шёлк... Спасибо, Саш!

Быстро собираю хирургический набор: зажимы, скальпели, иглодержатели, пару ампул Ультракаина из закромов, пачки кетгута и шёлка. Загребающими от холода руками вытаскиваю из шкафа два старых, перестиранных до дыр халата, которые не жалко испачкать. Натягиваем бушлаты и выходим на улицу.

Идём к питомнику. Совсем неподалёку, буквально за бетонным забором части, виднелись обычные пятиэтажки. В окнах горел тёплый, жёлтый свет, кто-то готовка обед, кто-то смотрел телевизор... Этот близостный контраст между уютной гражданской жизнью и нашей морозной армейской бытовухой ощущался особенно остро.

— Что по наркозу у тебя? — спрашиваю на бегу.

— Треть дозы осталась. Больше на этот месяц не выделили.

— Будем наживую держать?

— Ага, — она тяжело и грустно вздыхает. — Удержать бы только. Сука крупная, сорок с лишним килограммов чистых мышц, да ещё и чеканутая от боли.

На питомнике в операционном блоке (если это можно так назвать — просто промёрзшая комната с тяжелым столом) работаем в ритме вальса. Стол она подготовила заранее: привела пару кинологов-срочников в помощь, чтобы фиксировать эту чёрно-подпалую тушу.

Начинаем. Треть дозы анестетика лишь слегка оглушает ротвейлершу. Она лежит, тяжело дыша, поворачивая брылястую голову с мутными, но всё ещё внимательными глазами. Я вскрываю ампулу заморозки, обильно поливаю операционное поле, после чего круговыми движениями заливаю кожу жёстким раствором йода. Время не ждёт. Набираю Ультракаин в шприц и начинаю щедро обкалывать ткани вокруг кровоточащей опухоли.

Ветеринар удивлённо поднимает бровки:

— Ты зачем человеческий Ультракаин тратишь?

— Жалко ж тварь...

— Он же дорогой, списан под отчёт наверняка.

— Не дороже моей совести, — бурчу я, вводя иглу под плотную шкуру.

Бойцы-кинологи мёртвой хваткой вцепились в холку и лапы. Собака дергается, но препарат начинает действовать. Ветеринар внимательно наблюдает, как мои пальцы уверенно работают со шприцем.

— Готово, блокировка есть.

— С богом! — шепчет она, берёт скальпель и аккуратно делает первый разрез.

Ротвейлерша вздрагивает, издаёт глухий, жалобный скулёж, но вырваться не пытается. Я на автомате подаю инструменты: зажимы, марлевые тампоны, чтобы убирать подтекающую кровь, цапки для краёв раны.

И тут над частью раздаётся звук сирены.

Но это была не оглушительная, взрывающая мозг сирена, а какая-то монотонная, нудная, заунывно ноющая гуделка. Из-за близости жилых домов её явно не включали на полную мощность, чтобы не кошмарить местных жителей, поэтому она просто тоскливо капала на мозги, въедаясь в нервы.

Мы с ветеринаром продолжали работать, а вот кинологи бледнели на глазах:

— Товарищи медики, простите! Нам надо на сбор! Командир роты башку оторвёт!

— Вы с ума сошли?! Нельзя! Операция в самом разгаре! — Ветеринар чуть не плачет от паники. — Как мы её одни удержим?!

— Ничего не поделать, служба... Простите!

Они отскакивают, бросают собаку и выбегают за дверь. Почувствовав свободу, сука тут же начинает сучить тяжелыми лапами, пытаясь перевернуться и встать прямо с разрезанным брюхом.

— Держи её! — Ветеринар смотрит на меня с дикой мольбой в глазах.

— Я боюсь! — честно признаюсь я. — Я с ротвейлерами отродясь дело не имел, она же мне руку по локоть отхватит!

Она сама намертво впивается пальцами в холку пса, придавливая его к столу:

— Что делать будем?!

— Продолжать.

— Как?!

— Вы держите лапы и холку, а я закончу иссечение.

— Мы же только покровный надрез сделали! Ты сможешь?!

— Справлюсь. Передавай инструмент.

Она с замиранием сердца передаёт мне скальпель и вцепляется второй рукой в задние лапы ротвейлерши.

Моя рука на секунду предательски дрожит. За окном монотонно и нудно поёт сирена, собака подёргивается, в холодном помещении стоит запах свежей крови и прелого сукна. Глубокий вдох. Выдох.

— Поехали!

Быстрыми, точными движениями за три минуты я почти полностью рассекаю соединительную ткань по ножке опухоли. И тут — ошибка! Скальпель соскальзывает на полмиллиметра, и тонкая струйка алой артериальной крови бьёт фонтанчиком вверх на пару метров, марая наши халаты.

— Сосуд! — вскрикивает ветеринар.

Я не успеваю испугаться. Рука сама хватает из лотка «москит». Щелчок — зажим точно подцепляет кровоточащую артериолу. Фонтан гаснет. Игла. Кетгут.

Отточенным, почти автоматическим движением заправляю нить в иглу и ушиваю сосуд за какие-то десять секунд. Перевязка, узел, подрезка. Кровь больше не идёт, поле чистое.

Ещё пара движений скальпелем — и тяжелый ком опухоли отделён и падает в лоток.

— Готово, иссечено! Теперь швы.

Начинаю класть внутренний непрерывный шов. Пальцы от холода немного дубеют, стежки получаются не идеальными, слегка кривоватыми. Потом беру шёлк и накладываю узловые наружные швы.

— Простите... — робко шепчу я, не рискуя поднять глаза на коллегу. — Швы кривоватые. Опыта у меня пока маловато на живых тканях.

Ветеринар молчит. Она не проронила ни слова с того момента, как я взял скальпель, и всё это время смотрела на мою работу с каким-то немым изумлением.

— Вот и всё, — говорю я, обрезая концы шёлковой нити.

Она переводит дыхание, вытирает пот со лба тыльной стороной ладони:

— Я там попону чистую приготовила... возьми сзади на табурете.

Я бережно повязываю попону. Ветеринар медленно отпускает ротвейлершу. Собака тяжело вздыхает и утыкается носом в настил.

— Ты где учился-то так резать? — тихо спрашивает она.

— Всё совсем плохо, да? Некрасиво?

— Нет! — Она энергично машет головой, и на её бледных щеках выступает смущённый румянец. — Ты огромный молодец! Сосуд задел, конечно, бывает... Но как ты его мгновенно захватил и ушил! Нас в ветеринарке так филигранно работать не учили.

— Меня тоже, — улыбаюсь я. — Подсмотрел у нашего заведующего хирургией в окружном госпитале, пока на практике стоял.

— Спасибо тебе огромное, Саш... Спаситель. И… раз уж ты всё равно здесь... не поможешь щенкам хвосты купировать?

— Щенкам? — удивился я.

— Ага. У нас тут еще одна сука ротвейлера недавно щенилась. Пока малыши совсем мелкие, им хвосты обрезать надо. Там хрящики мягкие, дел на пару минут.

— Покажете?

— Конечно! Скальпель, чик — и много громкого щенячьего визга, — она впервые за весь день тепло и открыто улыбнулась. — Пошли!