Украденная история

Глава 1

Элен бушевала с самого утра. Её трясло — и дом дрожал вместе с ней.

Еще вчера Мадлен, старая служанка, жившая в их доме с пятнадцати лет, принесла ей в комнату корзину. Корзина была полна с горкой, но содержимое было прикрыто чистеньким полотенцем. Мадлен была бледна. У нее дрожали руки. Элен видела ее такой нечасто. В последний раз это было, когда сообщили о смерти Яна. Мадлен боялась тогда, что молодая хозяйка сойдет с ума от горя.

Элен не сошла. Яна похоронили. Она плакала о нём, пусть он её и не любил. А через год встретила своего будущего мужа — и почти позабыла несостоявшегося жениха. Хоть он и был хорошим. Хоть он её избегал, а она это знала и всё равно любила. Нужно уметь отпускать — уж после смерти точно. И теперь, счастливая жена и хозяйка дома, Элен замерла, глядя на бледность служанки.

— Мади, что случилось? Андре?..

Хозяйка спешно завертела головой:

— Нет, нет!.. Хозяин здоров, с ним ничего… И вы не зовите его сейчас, я прошу… Прошу!

Элен выдохнула и встала из кресла. Перед этим она читала, собираясь вскорости ложиться, но теперь сон сошел.

— Мади, зайди и закрой дверь. Что стряслось? Что это за корзина?

Женщина закрыла дверь. Помялась — и поставила корзину на ковер, к ногам Элен. Прошептала, не поднимая глаз:

— Госпожа… моя доченька…

Девушка непонимающе улыбнулась:

— Селин? Что она?

Мадлен зажмурилась.

— Посмотрите корзину, госпожа.

Элен нахмурилась. Сдернула полотенце с корзины. И почувствовала, как пол качнулся под её ногами. Она почти упала на колени. Схватила одно. Потом другое. Третье. Письмо к отцу. Лента, которую она отправляла Мартину. Ракушка с побережья, куда они ездили с матерью. Брошка. Записка. Письмо. Письмо. Еще письмо. Прядь золотистых волосы, перетянутых лентой. А на ленте — кровь. Это Андре клялся ей быть всегда рядом. И заколка… заколка для волос… Элен думала, она её потеряла. Думала, она всё это потеряла. Давно.

В носу запахло кровью. Она подняла голову. Прохрипела:

— Откуда?.. Кто?..

Мадлен стояла, зажав рот рукой. Ответ было едва слышно:

— Селин. Говорит, три года как…

Элен привалилась плечом к стене. Корзина выглядела как храм, оскверненный рукой грабителя.

— Зачем?.. Зачем она? Почему только теперь?..

— Раньше не знала, госпожа. Я клянусь, я раньше не знала…

Элен вдруг взревела. Вскочила на ноги и схватила Мадлен за воротник:

— Где она?! Веди!..

Женщина охнула и отшатнулась.

— Я вас прошу… девочка никому, ничего… она же не соображает…

Элен только встряхнула её сильнее и отшвырнула в сторону. Нужно было найти эту дрянь. Нужно было найти воровку. Нужно было наказать…

Никакого наказания не случилось. Селин улыбалась и прижимала к груди куклу. По лицу текли сопли, и она постоянно хлюпала носом, не пытаясь утереться. Улыбка была растерянной. Девочка тянула руки к Элен и растерянно шептала:

— Я хотела с тобой дружить… Я хотела познакомиться. Но ты такая красивая, госпожа. У тебя платья. У тебя твои господа. А я испачкала юбку… Мама ругалась… Она сказала, у меня всё грязное. Нельзя тебя тревожить. Нельзя… Я хотела дружить…

Элен слушала с отчаянием. Потом говорила о воровстве, но идиотка не понимала. Тогда Элен кричала, что её накажет господь. Селин растерялась. Хотела подарить госпоже куклу. Она хотела дружить и ничего не понимала. Мадлен прятала её за собой, плача и прося прощения. А Элен тошнило. Она выскочила от прислуги в боли и ярости. В стыде. В бессилии.

Три года жизни. Три года девчонка воровала у нее то, что Элен оплакивала по ночам. Её чувства, надежды, воспоминания, планы. Она писала Яну о любви, а Селин воровала эту любовь. Она хотела надеть материно кольцо на годовщину, а Селин прятала его где-то в доме. Она думала, что у нее дурная память и дырявые руки. А Селин собирала её жизнь, желая «дружить»… Элен металась по комнате, воя в голос. Пока её не услышал Андре.

Он только вернулся из города. Планировал раньше, но с делами никогда не угадать. Вернулся — и не нашел ни служанки, ни горячего ужина, ни покоя и тишины. Зато сразу услышал рыдания сестры. И пошел наверх — неслышно и очень быстро. Как он и привык действовать.

Элен вздрогнула, когда он вошел. Но не удивилась: он всегда появлялся вовремя. Только развела руками, кивая на вещи.

— Андре, все нашлось. Всё нашлось!.. Селина… Эта больная…

Андре замер, обводя взглядом рассыпанные по полу вещи. Зацепился за прядь своих волос. А кровь так и не выцвела. Почти десять лет… И ничего, ничего не изменилось…

— Что это? Твои вещи?

Он медленно шагнул в комнату. Запер дверь.

— Это материно кольцо? Письма… К тебе? Или писала ты? Неважно…

— Ко мне, к тебе, к Яну, Мартину, Михаэлю… Там три года жизни! Моей! Эта дрянь, это гнилая дрянь!..

Андре осторожно обошел корзину.

— Как выяснилось?

— Мадлен. Она принесла всё, клялась, что не знала…

— Это я выясню. Знала или нет.

— Завтра же к чертовой матери из дома!

Андре подошел к трясущейся Элен. Обнял, прижал к себе. Сказал негромко:

— Нет. Из дома нельзя. Они обе останутся здесь. Ты же видишь, что все письма зачитанные. Из дома нельзя. Но твои вещи они больше не тронут.

От близости брата ярость и пустота потихоньку стали превращаться в обиду и боль. Элен всхлипнула.

— Не наказывай их слишком сильно… Селин идиотка, ей двенадцать, а она всё играет в куклы…

Андре огладил её, словно желая согнать дрожь.

— Ложись спать. Завтра приезжает Михаэль. Не пугай его красными глазами.

Элен фыркнула ему в плечо.

— Мой муж меня и не такой видел…

— Не видел. Это я с тобой хоронил отца. И мать. И Яна. Я, а не он.

Женщина резко вскинулась, заглядывая в его лицо:

— Андре, ты видел? Ты видела, там твоя прядь и кровь? Она украла даже их!.. — её голос снова сорвался, на глазах выступили слёзы гнева.

Андре холодно улыбнулся.

— Никто не украдет нас друг у друга. Ложись спать. Завтра сообщим всем.

— Всем?..

— Конечно. И обсудим новые правила дома. А теперь — в постель.

И Элен отправилась в постель. А Андре пошел ужинать. И осматривать те комнаты, что обычно держали закрытыми. Завтра семье предстояло воспользоваться одной из них.

**

Все собрались только за послеобеденным чаем. Элен всё еще дрожала от ярости, с отвращением отпихивала от себя чашку и десерты, и шипела на прислугу, требуя абсолютного послушания. Михаэль, которому еще ничего не объяснили, возился, комкая салфетку и не решаясь взять свой кусок яблочного пирога, к которому его откровенно тянуло.

Рядом с ним сидел Александр Вилар, психиатр, с которым Михаэль познакомился совершенно случайно на праздничном обеде в Париже. Он был так впечатлен этим господином, его тонкими знаниями о душе и безумии, что взял с него обещание навестить семейство Клеман, как только у доктора найдется такая возможность. Возможность нашлась совершенно спонтанно и рано утром Александр выдвинулся из Парижа вместе с Михаэлем. Они прибыли как раз к обеду, и доктор сходу понял: отдохнуть здесь не получится. Кого-то нужно было спасать. Но пока что он не знал, кого.

Андре появился последним. Последним — после семьи и после прислуги, выстроившейся у стены. Он обошел стол так, чтобы стоять между сидящими за столом и скорбной шеренгой затянутых в черную форму фигур. Сам он садиться не стал. Только кивнул мужчинам, с которыми уже успел пообщаться перед обедом. Потом подошел к сестре и накрыл рукой ее плечо. Мадлен побледнела сильнее. Андре не отрывал взгляда от её лица.

Его голос был холоден и спокоен.

— В нашем доме сложилась прискорбная ситуация. Здесь завелся вор. Три года подряд этот вор обкрадывал семью и, в частности, мою сестру в главном: в любви, в памяти, в тайнах. Селин, дочь нашей дорогой Мадлен, крала её вещи. Её письма, её памятные дары. Всё то, что было дорого моей сестре. И мы не можем допустить, чтобы это повторилось. Девочка будет наказана. Наказана, с учетом своего состояния. Мы отведем ей отдельную комнату, где она будет жить, безвредная для других. Она не будет выходить оттуда одна. Никогда. Она не будет выходить оттуда, если кто-то из семьи может её увидеть. Никогда. И если она ослушается, она вообще не будет выходить из своей комнаты. Никогда. Я рассчитываю, что вы, Мадлен, донесёте эти условия до своей дочери. А я это проконтролирую. Возражения?

Михаэль потрясенно взглянул на Андре, отрывая наконец взгляд от Элен, как всегда смягченной присутствием брата.

— Ты хочешь запереть девочку?.. Она же ничего не понимает…

Андре опустил на него взгляд. Серый, ровный, прохладный.

— Понимает достаточно, чтобы знать, что такое «можно» и «нельзя».

— Андре, но ведь надо соотносить…

— Три года жизни твоей жены вывернули и выпотрошили из праздного любопытства. Твое решение ситуации?

Михаэль замешкался. Андре усмехнулся.

— Прислуга свободна. Мадлен, с вами мы продолжим разговор в вашей комнате. Пройдем.

Фигуры выскользнули черной вереницей. Андре вышел за ними, замыкая колонну, словно надсмотрщик в тюрьме. Двери столовой закрылись.

Элен тяжело опустила лоб на руки. Сказала тихо:

— Андре отойдет, и мы еще раз всё обсудим.

Она подняла лицо и слабо улыбнулся доктору.

— Простите за такой прием. Мы все не в себе после новости о кражах.

Доктор не улыбнулся.

— Ваш брат очень вас любит.

— Очень. У нас не осталось других родственником. Мы выросли вместе…

— Вы также очень похожи.

Михаэль подвинул ему тарелку с пирогом.

— Вы бы видели, как они похожи на их покойную мать…

— Не сомневаюсь, — негромко ответил доктор.

Почему-то он и вправду не сомневался, что от отца в них не было почти ничего.

**

После обеда Элен удалилась к себе и больше не выходила. К ней то и дело бегала служанка, чтобы принести чаю, порошок от головы или чего еще подобного, что положено в таких случаях — случаях глубокого нервного истощения. Корзину Элен накрыла тяжелым пледом и задвинула в угол: сил перебирать свою украденную жизнь у нее не было. Никаких сил. Никаких сил.

Михаэль маялся, но не лез к жене с утешениями. Вместо этого он похлопотал вокруг доктора, уяснил себе, что гость сориентировался в доме, и ушел спать. Они с Элен так и не заимели общей спальни, что вполне устраивало обоих: у них были разные привычки и темпераменты. Это никак не мешало им друг друга любить, но весьма мешало высыпаться в одной постели: она еще читала при свете, а он уже хотел темноты и тишины. Он уже вставал на зарядку, а она еще обнимала подушку и тянула покрывало на самый нос, прячась от его жизнерадостного пыхтения.

Андре же и вовсе исчез, стоило ему выйти вслед за прислугой. И нигде не мелькал его темно-серый сюртук. И никто не замечал его абсолютного присутствия в доме.

Глава 2

Завтрак устроили на застекленной веранде. Март был холодным, вдоль дорог стояли сугробы в человеческий рост, но воздух в помещении был скорее бодрящим, нежели холодным. Мужчины сидели в теплых домашних сюртуках. Гостю Андре предложил свой: они с Александром были удивительно схожи фигурой с одной лишь поправкой на возраст и, вероятно, темперамент. Андре был высок и сух как охотник, привыкший дожидаться верного момента для выстрела, некоторая же худоба доктора явно имела отношение к привычке засиживаться за книгами и записями. А, может быть, и стоять у стола с инструментом. Всякое бывало в жизни доктора. Бывало — и успело оставить свой след на его спокойном, умном лице.

Элен он нравился, хоть и смотрела она на него с осторожностью. Укутавшись в шаль, она лениво трепала по головам двух гончих, устроившихся у её кресла. Хорошие девочки, — думалось ей, — хорошие шелковые девочки… Она понятия не имела, почему Андре выбрал сук, а не кобелей. Но их жемчужная шерсть нравилась ей своей мягкостью. Нравились мокрые носы и тонкие кости. Это были хорошие девочки.

Трапеза шла спокойно. Все негромко беседовали, Элен смеялась, склоняясь к Михаэлю и дергая иногда за уши сук, доктор сдержанно рассказывал о работе, стараясь сохранять легкий тон. Андре смотрел поверх голов и иногда щурился, словно заметив тень там, где её не должно было быть. И в какой-то момент он действительно её заметил. Маленькую, смеющуюся тень у дальнего куста шиповника. Элен заметила её почти одновременно с ним — и тут же поморщилась, судорожно передернула плечом. Дрянь, какая дрянь…

Андре быстро и неслышно встал.

— Она тебя больше не потревожит.

Михаэль проводил его растерянным взглядом. Доктор молчал. Элен тоже. Сука Дарси ткнулась в её ладонь, и женщина вздрогнула. Нервно потерла висок.

— Селин украла ваши вещи или его?

Она подняла растерянный взгляд.

— Наши.

— Понимаю.

Тень спешно увели прочь. Андре вернулся за стол молча. Доктор смотрел на него прямо и внимательно. Серый взгляд книгочея — в стальные глаза брата.

— Вы не познакомите меня с девочкой?

Мужчина холодно улыбнулся.

— Профессиональный интерес, доктор?

— В том числе.

— Что же еще?

— Мне её жаль.

Элен вспыхнула и быстро опустила лицо.

— Нам не требуется…

— Сочувствие требуется всем. Позвольте мне это. В присутствии вашего брата, конечно, если вам это важно.

Андре бросил на нее острый взгляд.

— Конечно, доктор.

— Благодарю вас, мадам.

— Элен, ты усложняешь решения.

Михаэль примирительно улыбнулся шурину.

— Ну, что ты в самом деле. Может быть, доктор что-то подскажет девочке…

Вилар ответил, все еще глядя в глаза Андре так, словно знал его годами:

— Или подскажу вам. Пройдемте?

Андре скользнул бледными пальцами по цепочке часов. Потом поднялся.

— Всё для удобства гостя. Элен, я зайду к тебе вечером.

Михаэлю он только кивнул.

Мужчины исчезли за дверью. Элен медленно закрыла глаза.

— Как-то всё кувырком из-за этой девчонки…

— Ты не замечала, как она похожа на тебя?

Женщина резко вскинулась.

— Прекрати! Что ты сочиняешь, какая-то слюнявая идиотка…

Михаэль опешил, но тут же потянулся к жене.

— Ну, что ты, что ты, милая… Я же совсем не то…

Но Элен уже вскочила и, отпихивая придремавших собак, выходила из-за стола.

— Тогда и не надо сочинять!

Тяжелая зеленая шаль слетела с плеч. Женщина даже не наклонилась за ней. Вместо этого она быстро, почти яростно бросилась к выходу с веранды. Хлопнула дверью. И тоже исчезла, оставляя Михаэля одного. Он тяжело выдохнул. Оперся на локти, положил лоб на руки. И впервые за долгое время выругался — грязно и витиевато. Собака под столом чихнула. Он послал её к черту и тут же хмыкнул. Было почти что смешно.

**

— И с какого возраста всё началось?

— Ей было шесть. Сейчас двенадцать.

— До этого девочка развивалась нормально?

— Всегда много молчала, всегда сочиняла, любила быть одна, но всё же… Всё же как остальные дети…

— Я понимаю. А что отец?

Мадлен опустила взгляд.

— Я не помню отца.

— Вот как?

Женщина промолчала. Андре играл часами, стоя в тени у стены. Девочка улыбалась доктору, теребя куклу.

— Что ж, не помните. Но как вам кажется, могли быть у него… причуды?

— Нет. Не могли.

— Значит, не наследственное… Хорошо. Селин, как зовут твою куклу?

— Солнышко.

Врач вскинул брови.

— Солнышком зовут? Как необычно.

— Так папа называл.

Мадлен метнулась к ребенку.

— Чего болтаешь?!

Андре лишь хищно усмехнулся. Солнышко. Малыш. Красавица. Ненавижу.

— Она, видать, скучает по отцу.

Вилар шагнул в центр просторной комнаты, обставленной для двоих. Еще вчера комната считалась гостевой и стояла запертой. Теперь она тоже запиралась, но только вместе с девочкой, которую отселили от остальной прислуги. Теперь Селин полагалось видеть только мать. Фигура доктора, выступившего в центр пустоты, вдруг стала выше. Строже. Холодней. Словно кто-то вытащил скальпель и не собирался его убирать.

— Все замолчите. Мадлен, присядьте в угол. Андре… Молчите. Не мешайте.

Мужчина не шелохнулся. Странным образом сила Вилара проникала и в него. Не требованием или приказом. Скорее… успокоением? Наконец в доме был кто-то еще, способный увидеть. Способный отвечать за увиденное. И Андре молчал и смотрел.

Вилар подошел к девочке на кровати. Присел на пол.

— Селин, это папа назвал куклу Солнышком?

— Да.

— А как он называл тебя?

Девочка широко улыбнулась.

— Солнышком.

— А еще?

— Еще красавицей. Умницей. Прелестью и… — она запнулась, на лице отразилось смятение, — …и остальное не помню. Нельзя.

— Почему нельзя?

— Он не разрешил. Сказал, другим знать нельзя.

— Ну, конечно. Тогда не говори. А что случится, если другие узнают?

— Все сильно расстроятся. И нас друг у друга заберут.

Андре дернулся в полумраке. Опустил взгляд на рукав, который почему-то был мокрым. Там расплывалось кровавое пятно. Новая капля упала на сюртук. Это память шла носом, не останавливаясь. Вилар не смотрел на него.

— И его забрали?

Селин всхлипнула и кивнула.

— А ты не рада?

— Я скучаю.

— Даже если было больно?

— Но он же меня любил.

— А что он тебе говорил, когда он тебя любил?

Взгляд Селин стал стеклянным. Она моргнула раз, второй, глядя куда-то сквозь врача. Открыла было рот, чтобы сказать. А потом сдавленно пискнула и метнулась в угол кровати. На покрывале расплывалось мокрое пятно.

Мадлен у стены тряслась. Вилар лишь сочувственно кивнул ей.

— Приведите ребенка в порядок.

Андре он вывел под локоть. У того тоже был совершенно стеклянный взгляд. И кровь. На лице, на руках, во рту. Везде была кровь. И было больно.

**

Элен к вечеру то ли разболелась, то ли снова разнервничалась. Мужа велела не пускать. К корзине так и не прикоснулась. И была очень растеряна, когда вместо брата к ней пришел врач.

— Андре утомился. Мы долго беседовали о Селин. Позволите, я пройду?

Женщина поднялась из-за письменного стола и рассеяно указала на кресло.

— Конечно. Садитесь. Вы хотели узнать про её воровство?

Александр неспешно прошел, коснулся спинки кресла. Разговор начинался с вранья — это было дурно. Элен в нем не сомневалась — это было хорошо. На самом деле Андре спал теперь в его комнате, напоенный специальным порошком. Мужчина даже не заметил, что его опоили, настолько вкус крови перебивал все остальное. Доктор присел.

— Пожалуй. Не покажете, что она у вас забирала?

Элен замялась. Бросила нерешительный взгляд на корзину.

— Это необходимо?

— Это бы очень ей помогло.

— А ей разве можно помочь? Такие, как она… Она ведь не приспособлена к жизни, не так ли? Словно так и не выросла со своих шести лет.

— Не выросла, но еще может вырасти. Мы могли бы попробовать ей помочь.

— Ах, доктор…

— Да, я буду рядом. Покажете корзину?

Элен быстро провела рукой по лицу. Потом подхватила тяжелую корзину и поставила на стол перед ним. Доктор вопросительно посмотрел на нее — и лишь после этого она сдернула покрывало. И быстро отступила назад. Вилар кивнул.

— Хорошо. Я посмотрю.

— Смотрите. Делайте, что хотите.

— Я хочу то, что лучше для вас.

Элен хотела было ответить резкостью, но прикусила язык и тяжело опустилась на стул.

— Тут письма… Украшения… Подарки? Вам или от вас?

— Всё больше от меня.

— Конечно. Кто умер первым, мать или отец?

Женщина растерянно взмахнула рукой, словно не помня.

— Пожалуй… пожалуй, мать. Да, мать, конечно. Это было летом и я… и мы грустили, мы с Андре грустили… Смотрели на звезды столько ночей подряд. Никак не получалось спать. Вон, там кольцо, вы видите? Простое, потемневшее… Я хотела надеть его на свадьбу. Мать всегда так любила отца, я думала, я тоже смогу любить, но та… та девчонка украла. И вон та ракушка. Это мы с мамой нашли. У моря. Нам было весело тогда и позже мы ели мороженое из вазочек… Боже, как давно… Словно бы не со мной…

— А с кем?

— Да нет же, с нами. С мамой. И со мной. Но словно далеко. И как-то… искаженно.

— Вы были там вдвоем? У моря?

— Да. Нет. Отец… не помню. Совершенно… И Андре… Андре тогда еще учился далеко. Он редко к нам приезжал. Он вовсе ведь хотел быть священником. Вы можете себе такое представить? Боже… Андре и церковь…

— Я — могу. Но ваш отец… Давно он умер?

— Нет. Всего три года назад. А мать уже шесть лет как.

— Я очень сожалею о ваших утратах. Что здесь есть от отца?

Элен потерла висок, рассеянно обводя взглядом содержимое корзины.

— Я так навскидку даже и не вспомню… Нет, что-то есть, должно быть…

— Какой он был?

— Он? Сильный. Умный. Внимательный… а, ну, конечно, посмотрите там записку. Эта девчонка… Он мне писал записки. Вон та, с солнышком на обороте. Чернила стёрлись… я много плакала над ней, когда он умер. Эту ведь он написал последней.

— Скучаете вы по нему?

Элен подняла на Александра серые глаза. В них не было ответа. Только растерянность.

— Я… что ж, конечно. Ведь я любила его.

— А как вы говорили с ним о любви?

Женщина нахмурилась и беспокойно провела по ручке кресла.

— Что значит «говорила»? Ведь он мне не любовник, чтобы говорить с ним о любви. Мы просто знали… знали, что любим друг друга.

— Но как вы это знали? Он о вас заботился?

— Конечно. Что за вопрос?

— Действительно. Какая это прелесть, когда заботятся. Какая прелесть у такой красавицы…

Элен закаменела, глядя в глаза врача. На скулах проступили пятна.

— …у такого солнышка…

Дверь в комнату грохнула. На пороге стоял Андре. И, кажется, собирался убить доктора.

Глава 3

Александр поднялся неспеша.

— А я всё думал, проснетесь или не проснетесь.

Мужчина тяжело шагнул в комнату.

— Проснулся, доктор. Но, кажется, недостаточно быстро.

Голос его был хриплым. Страшным. Обещающим многое. Элен поднялась с кресла, протянула к нему руку в останавливающем жесте, но не посмела заговорить.

— И ведь не в первый раз так, да?

Андре захрипел и метнулся к врачу. Тот отшагнул за кресло, повторяя жест Элен.

— Тише, тише. Постойте. Взгляните на сестру. Она ведь вас боится.

— Пускай боится! Ей, черт возьми, положено бояться! Я здесь старший!

— Вы не старший. У вас три года разницы.

Андре опешил. Обернулся на Элен.

— Всё это глупости. Что ты ему сказала?

Женщина коснулась лба, растерянно потерла его.

— Я ничего не говорила… Но теперь… Ведь и правда была какая-то путаница в датах. Какая разница! — она раздраженно опустила руку и оправила платье. — Всё это глупости! Андре, не надо скандалов, в доме и так черт знает что…

Александр кивнул.

— Всё верно, Андре. Мы не будем скандалить. Не будем теперь устраивать драк и пугать вашу сестру. Тем более, вы легко могли бы меня убить. Я ведь вижу, как вы держитесь. Ваша сестра сказала, вы хотели быть священником? Давайте же вспомним о душах.

— О душах?! Вы опоили меня, ворвались в спальню к моей сестре, напугали девчонку…

— Девочку напугал не я. Её напугал отец. Шесть лет назад.

— Мы даже не знаем, кто отец! Эта шлюха Мадлен…

— Конечно. Мы не знаем. А если вдруг узнали?

— Что толку?

— Что толку знать? Это, понимаете, как пролить свет на яму, в которую продолжаешь падать. И наконец научить ее обходить. Огородить, может быть, засыпать. Ребенку это важно. Ей бы это очень помогло.

— Да к черту девочку! Она…

Элен резко шагнула вперед.

— Андре. Её не обязательно прятать от всех. Не обязательно хоронить от мира. Мы могли попробовать…

Мужчина обернулся на сестру. Ей стало страшно на миг, но только потому, что рядом был доктор. В его присутствии все странно искажалось.

— Элен, ты испытываешь меня. Я пытаюсь сберечь тебя. И я тебя сберегу… — он дернулся вдруг словно от боли.

Александр задумчиво гладил пальцем окровавленный локон, который извлек из корзины.

— Ты сбережешь. У вас одна кровь. Ты сбережешь, даже если придется запереть на чердаке, словно грязную тайну. От кого ты уже её уберег, Андре?

— Ты что себе позволяешь, ты, дрянь… — он отшвырнул кресло, двигаясь к доктору, но тот вскинул голову и заговорил тихо. Очень тихо. Словно бы только для Элены.

— Ты хочешь быть чердаком, где заперты тайны? Ты хочешь быть тайной, которая умирает на чердаке? Не обрекай брата на это. Не обрекай.

Женщина сжала зубы. В висках билась кровь, что-то текло по рукам, по грязным рукам на грязную юбку, что-то шептало внутри: нет нет нет прелесть моя нет солнышко тише вот так тихо еще чуть чуть всё всё…

— Андре. Дай нам время. И мы сможем отдохнуть.

Глава 4

Андре пропал на всю ночь. Элен не пыталась его искать: брат был не из тех, кто позволил бы себя обнаружить. Вместо этого она пошла к мужу. Залезла под одеяло и попыталась уснуть. Выходило плохо. Но даже это рваное подобие отдыха было лучше пустоты её комнат.

Доктор тоже куда-то пропал. Элен не знала, куда. То ли пошел проверить девочку. То ли к себе. А может, сидел теперь в ледяном саду и смотрел в черное небо. Март был холодным. Холодным и грязным.

И если Андре всё же объявился к завтраку, то доктора так и не было. Михаэль тревожился, косясь на пустой стул за столом, но потом прислуга доложила, что месье Вилар изволил отбыть на прогулку и обещался быть после обеда. Андре лишь мрачно усмехнулся в ответ. Элен, утомленная атмосферой, накрыла руку мужу ладонью. Ей хотелось тепла и поддержки.

— Милый, может, и нам стоит прогуляться? Пока дороги еще не раскисли. Возьмем автомобиль, выберемся к реке…

Брат отложил вилку и нож.

— Желаешь побыть одна с мужем? Вчера у нас так и не получилось поговорить…

— Вчера было сказано достаточно.

— И ты, конечно, на стороне доктора?

— А разве наш доктор сказал что плохого? — Михаэль улыбнулся шурину. — Он ведь хочет помочь.

Андре замолчал. Потом улыбнулся в ответ:

— А может, и так. Я, однако ж, голодный как волк. Элен, поторопи девку. Пусть несут блинчики. И, пожалуй, каймак. А мы с Михаэлем пока кофе… Так, брат?

Мужчина кивнул.

— А что же, давай. Черненького.

Элен вздохнула и поднялась.

— Вот и славно. Михаэль, тебе мёду или, может быть, джем?

Михаэль попросил джем. Элен вышла. И вернулась, когда он уже спал. А Андре стоял у приоткрытого окна и следил за тем, как от леса идут две фигурки. Доктор и Селин.

**

Элен замерла в дверях, пытаясь понять, что происходит в столовой. Муж явно спал, пристроенный плечом к стене. Андре?..

— Что ты сделал? Зачем?

Он обернулся. Закрыл, не глядя, окно. Задвинул занавеску.

— Ну что, поговорим? Теперь, когда нам наконец не мешают?

Женщина шагнула к мужу. Присела на корточки, проверяя его пульс. Ровный. Спокойный.

— Он спит, Элен. А ты? Ты спишь или проснулась?

Она подняла на брата бледное лицо, не отпуская руку мужа.

— О чем ты вообще говоришь? Андре, так нельзя, сколько ты ему дал?

— Ровно столько, сколько нужно. А я в дозах разбираюсь. Даже лучше, чем доктор.

Он мягко шагнул к столу, обошел стулья.

— Выпрямись. Смотри на меня. Я верен тебе. Я оберегаю тебя, но ты делаешь мою клятву испытанием. Твоя Ян… твой проклятый Ян, ты думаешь, он случайно уснул в сугробе? Трезвый, по пути в дом? Случайно споткнулся, ударился, упал… Что еще там сочинил врач? Элен, я берег тебя, — он положил руку на шею сестры, — и буду беречь, пока жив. Не утяжеляй мой долг. Я и так едва несу его, не срываясь.

Элен оглохла. Онемела. Занемела. Мир вокруг стал слишком медленным. Ледяными, почти неживыми губами она шепнула:

— Яна?.. За что?..

Андре холодно, хищно улыбнулся, скрывая старую боль:

— Он тебя никогда не любил. Ты не видела? Ты ему была как елочная игрушка. Яркая, любопытная вещь. А ты вилась вокруг него, как мои суки вьются, чувствуя кровь. Это было жалко, Элен. Радуйся, что он просто уснул. Потому что Мартин…

— О Господь!.. — она пошатнулась, но Андре быстро подхватил её под спину. Быстро и надёжно.

— Ему было больно. Да. А девочку мы просто запрем. И она никогда не сделает тебе больно. Никогда не напомнит ни о чем. Никогда не заговорит. Понимаешь? Я всегда тебя защищу, — он притянул её ближе, прижал за затылок к плечу. Его голос почти дрожал. — Я тебя всегда… Всегда…

Она дернулась, пытаясь сбросить руки брата. Слабо пытаясь: в них было слишком привычно хорошо.

— Михаэль…

Андре сморщился, отворачиваясь и одновременно удерживая Элен.

— Да к черту его. Он жив, пока он не мешает. Сейчас не мешает. Но ты… — он отнял сестру от себя и заглянул ей в лицо. В глазах блестело что-то отчаянное. — Зачем он тебе сейчас, когда мы вдвоем?..

— Не вдвоем. Вы никогда не вдвоем, Андре. Селин ведь всё помнит.

Брат и сестра вздрогнули. Доктор стоял, глядя на них спокойно.

— И вы, Элен, тоже. И Андре.

Мужчина отпустил сестру, тут же без сил рухнувшую на стул.

— А, ты.

— Конечно. Кто будет следующим после Селин?

— Любой. Любой, кто посмеет, — он неспешно шагнул к доктору. Тот не отпрянул.

— Я попросил прислугу повременить с чаем и блинами. Вы ведь вчера с Элен не договорили.

— Уже всё сказано.

— И даже про отца?

Андре метнулся к Вилару и вцепился в его воротник.

— Скажи, только скажи и я тебя…

Тот накрыл его руки своими.

— Сказать? Неужели боишься сам?

Андре замер, растерянно глядя в глаза врача.

— Боюсь? Я? Да ничего я не боюсь.

— Даже за свою сестру?

— Я защищал Элен. Я всегда защищаю.

— Потому что очень плохо спишь по ночам. Потому что раньше спал слишком хорошо.

Андре резко вдохнул.

— На что ты намекаешь…

— Селин мне рассказала. Про папу, про любовь. Про то, как он любил рисовать солнышки везде. На записках, на ладошках, на белье… Особенно солнца не хватало по ночам, когда весь дом крепко спит…

Элен застонала и схватилась за горло. Доктор обернулся на нее.

— Сколько вам лет было? Шесть?

Андре чувствовал, как темнеет в глазах, как выскальзывает воротник из рук, как что-то внутри кричит от боли. Как проступает кровь. На стенах, на полу, на платье сестры. Везде везде везде и кто-то плачет а он и не видел не знал не понял всё было хорошо и мама молчала

— А сколько вам было лет, когда вы всё поняли? Когда убили отца? Чем вы так ловко его отравили?..

Мужчина пошатнулся, слепо хватаясь за Александра. Чем чем чем тихо молча вот так не поймут не поймут а мама знала всегда знала да знала умерла для них раньше но сама сама сама

— Мама знала, мама всегда знала…

— Все всё знали. Это так и бывает в подобных семьях. Вы ведь тоже знали про Селин. И хотели её убрать. Как вещь. На чердак.

На чердак в темноту замолчит навсегда элен страшно не надо помнить элен не сможет всё должно закончиться навсегда, а оно повторяется спрятать спрятать спрятать господи

Доктор убрал наконец руки повисшего на нем Андре.

— Что с Михаэлем?

Мужчина поднял на него затравленные глаза.

— Спит. Он любит сестру. Он просто спит.

Велар кивнул. Проснется проснется проснется не как отец

— Хорошо. Девочка тоже теперь, должно быть, спит. Мы долго гуляли. Ей нравится лес. Вы знаете, что ей нравится лес? Что она ваша сестра, Элен? Что ей тоже больно?

Элен только обхватила руками голову. Чтобы не слышать. Не знать. Не бывает так она же ребенок с детьми так не делают солнышко лапушка маленькая прелесть молчи наш секрет так люблю тебя милая

Не бывает.

— Да. У вас есть сестра. Подумайте об этом хорошо, когда будете сегодня спать с мужем. И вы, Андре. Может быть, подумайте и вы. Потому что её тоже надо защищать от того, что продолжает происходить в её голове. Но не стенами. Любовью, Андре. В семье всё лечится только любовью. Примите Селин в семью.

Доктор устало сел. Отпил кофе.

— Я ничего никому не скажу. Это никому бы не помогло. А ваш отец заслужил свой яд. Но вам, Андре, говорить придется много. Со мною и с семьей. Вы меня поняли?

Андре поднял на него взгляд. Он знал, что не смог бы убить врача. Он был сильнее, но Александр умел говорить то, что скрывали годами. Он позволял дышать.

— Я понял. Я буду говорить.

С сестрой с собой со тьмой с собой

Говорить и не умолкать

И тогда селин вырастет

И мы все сможем отдохнуть