Ученик

Глава 1. Новенький

Утром на посту сдавали дежурство. Ночная сестра дописывала температурные листы, санитарка увезла в процедурную лотки. В коридоре ещё горел ночной свет.

Валентина Гавриловна вышла из сестринской и на ходу застегнула халат.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответила дежурная, не отрываясь от бумаг.

Возле поста ждал незнакомый парень с папкой в руках. Молодой, высокий, халат явно только что из упаковки.

— Вы кого ждёте? — спросила Валентина Гавриловна.

— Сергея Алексеевича Дымова. Я новый ординатор, Горожко.

— Так это вас Семёнов прислал?

— Да. Сказал сначала представиться Сергею Алексеевичу.

Валентина Гавриловна посмотрела на него внимательнее.

— Заведующего уже видели?

— От него и иду.

— Тогда вам в конец коридора. Последняя дверь справа.

Горожко поблагодарил и направился туда.

— Молодой человек, — окликнула его Валентина Гавриловна.

Он остановился.

— Если Дымов не сразу с вами заговорит, не обижайтесь.

— Почему?

— Сами увидите. Он у нас вроде памятника: все знают, что есть, а тревожить лишний раз боятся.

Глава 2. Дымов

Глава 2. Дымов

В ординаторской пахло остывшей заваркой, табаком и старыми журналами. На подоконнике — два кактуса в облупленных горшках. Под ними — пачка историй болезни.

Сергей Дымов сидел, расставив ноги, опираясь локтями о столешницу. Перед ним — раскрытая монография по детской нейрохирургии, исчёрканная ручкой, с торчащими закладками. Рядом — стакан с мутной прозрачной жидкостью.

Горожко постучал в косяк.

— Можно?

Дымов не сразу поднял голову. Дочитал строчку, поставил точку на полях. Потом перевёл взгляд на дверь.

Серые глаза. Усталые так, словно не спал последние десять лет.

— Ты кто? Фамилия?

— Горожко.

Дымов поднял глаза. И, показалось, посмотрел с интересом. Огонёк в них пропал быстро, и он спросил:

— Ординатор? Имя у тебя есть?

— Александр. По графику направлен к вам, если вы не против.

Дымов хмыкнул. В усмешке не было радости.

— Меня никто не спрашивал, за я или нет. — Пауза. — Ты хоть детей живьём видел, кроме как в учебнике?

— Работал в районной больнице. Педиатром. Потом интернатура по детской хирургии.

— Ну, почти человек. — Дымов уткнулся взглядом в книгу. — Садись, Саша, раз пришёл.

Горожко опустился на край стула. Дымов сделал глоток. Запах был не чайный.

— Удивительно, к нам сюда редко кто приходит. Даже по графику? Все рвутся в общую хирургию или урологию.

— У вас сильное отделение, операции интересные.

— Не говори мне эту чушь. — Дымов поднял голову. — Я сам знаю, какое у нас отделение. Зачем ты пришёл именно ко мне?

Возникла пауза. Ладони ординатора вспотели.

— Хочу учиться у вас. Вы... лучший.

Дымов медленно отвёл глаза.

— Знаешь, что про меня говорят?

— Да.

— И всё равно пришёл?

— Поэтому и пришёл.

В наступившей паузе Горожко напомнил себе: он пришёл сюда не только учиться.

— Посмотрим, сколько ты выдержишь. У нас здесь не кафедра.

Ординатор взглянул на его руки: крупные, с широкими ладонями, ногти подстрижены. Пальцы чуть заметно дрожат.

В памяти всплыли слова матери: «Говорили — это был лучший детский хирург в области».

Глава 3. Отделение

Нейрохирургическое отделение жило в своём ритме: резком, рваном.

Плач ребёнка в конце коридора. Шёпот матери у стены. Звон металла из перевязочной. Медсёстры двигались быстро, почти молча: «температура?», «анализ взяли?», «анестезиолог в курсе?» Воздух пах антисептиком, дешёвым одеколоном и пищеблоком.

Дымов в этом пространстве был центром тяжести. Появлялся всегда неожиданно, немного лохматый, с расстёгнутым до середины халатом и следами чернил от ручки на кармане.

Однажды сорвался на медсестру, когда та меняла флакон у системы измерения внутричерепного давления:

— Я тебе сколько раз говорил: это не игрушка, следи за установленным уровнем системы, когда у тебя ребёнок на дренаже! Ты видишь — каплю уронила? А стерильность? Откуда только руки…

Сестра покраснела, молча поправила уровень расположения дренажной трубки. А через пять минут Дымов стоял у кроватки пятилетней девочки, аккуратно разглаживал ей волосы и говорил матери:

— Операция сложная. Но без неё никак. Я буду резать там, где другим страшно. Если не полезу — она просто потухнет. Нам нужно время. Вы мне это время дадите?

Мать кивала, плакала без звука.

Горожко смотрел с удивлением: как совмещаются два человека — грубый, злой, почти хам, и вдруг — мягкий голос, спокойные руки. Всё это слишком не вязалось с тем, что он слышал о Дымове дома.

В ординаторской вечером Александр спросил:

— Почему вы так с сестрой? Она ведь не специально.

— А с ребёнком — специально? — резко поднял голову Дымов. — Здесь «не специально» такие людей убивают. — Он смягчил голос: — Ты не перепутай: я грубый, но не злой. Разницу научись видеть.

Горожко ничего не ответил.

На обходе появилась невысокая сухощавая женщина лет пятидесяти — в белом халате, с аккуратно собранными волосами. Тамара Ларина — невролог отделения. Она двигалась тихо, но все замечали её присутствие.

Когда Дымов проходил мимо, она бросила:

— Ну что, герой дня? Опять решил, что правила существуют для других?

— Правила, Тамара Сергеевна, придуманы теми, кто не умеет резать.

— А хамство кто изобрёл? Кто режет?

Она улыбнулась.

Дымов прошёл мимо, не ответив.

Валентина Гавриловна, глядя им вслед, тихо сказала:

— Не обращайте внимания. Они так много лет.

Вечером к Александру подошёл заведующий отделением — Павел Андреевич Семёнов. Высокий, седой, с манерами университетского профессора.

— Как работа?

— Интересная.

— Дымов вас не грузит?

— Нет. Он... требовательный.

Семёнов усмехнулся.

— Это мягко сказано. — Заведующий посмотрел в окно. — Способный. Очень. Только давно решил, что ему можно больше, чем остальным.

Горожко кивнул, не зная, что ответить. Помедлил и решил спросить:

— Вы долго с ним работаете?

— С самого начала. Когда отделение было — четыре койки и два стола. Врачи приходили и уходили. Он — остался. — Семёнов повернулся к нему лицом. — Запомните одно: Сергей может быть невыносим. Но некоторых детей без него не спасти.

Александр поймал себя на раздражении. Все в отделении будто заранее искали Дымову оправдания.

Глава 4. После дежурства

Эту ночь Горожко запомнил по трём экстренным операциям подряд и запаху крови, который долго не выветривался из ноздрей.

А ещё — по голосу реаниматолога, тихому, почти шёпоту: — Ещё один. С ДТП. Мальчик. Голова.

Перед рассветом Александр зашёл в ординаторскую.

Дымов сидел за столом, опираясь лбом о кулак. Глаза мутноватые, но цепкие.

Горожко посмотрел на почти пустой стакан и вспомнил мать. Потом сказал:

— Сергей Алексеевич, вам бы прилечь. Через три часа...

— Через три часа опять пляски с бубном. — Дымов не поднял взгляда. — Для меня главное — чтобы больного в операционную головой принесли. Дальше я разберусь.

Он посмотрел на Горожко.

— Ты к вентрикулографии готов? Там желудочки узкие. Промахнёшься — Семёнов тебя живьём съест.

Вентрикулография стояла в плане на утро. Пятилетний мальчик с подозрением на опухоль. Ночью ребёнок лежал спокойно, под капельницей. Рядом мать, сидящая на стуле, с руками, сжатыми между коленями.

— Готов. Просмотрел всё.

— Ух ты... — Дымов усмехнулся. — В книжках красиво пишут. Здесь надо с первого раза попасть. Второго не будет.

Он поднялся резко. Качнулся. Упёрся ладонью в стол.

— Иди спи, ученик. Хватит на меня смотреть.

Глава 5. Вентрикулография

Операционная была пуста, когда они вошли. Сестра накрывала столик инструментов. Анестезиолог проверял аппаратуру, не поднимая глаз.

— Нервничаешь? — тихо спросил Семёнов, стоя рядом с Горожко.

— Да.

— И правильно. Кто не волнуется — тот опасен.

Игла легла в руку Александра легко, как будто всегда там была. Он чувствовал, как пот стекает по лопаткам под халатом, слышал собственное дыхание — чуть ускоренное.

— Начинай, — сказал Семёнов.

Мир сузился до одной точки — до места, куда должна войти игла. Узкие, как щели, желудочки. Кожа, кость, тонкое ощущение «провала», когда ты в нужной глубине.

Игла прошла плавно. Он ввёл контраст, чувствуя, как в руках появляется уверенность.

— Хорошо, — мягко сказал Семёнов. — Спокойно. Вот здесь.

Это «хорошо» ударило теплом. И стало ещё страшнее: теперь нельзя было испортить.

Через двадцать минут всё было закончено. Снимки лежали на столе. Семёнов, наклонившись, рассматривал их, проводя пальцем по контурам.

— Чётко. Для первого раза — очень чётко.

Горожко кивнул, боясь, что голос дрогнет.

Внутри было странное чувство: маленькую, почти детскую часть его погладили по голове. А другая, старшая, смотрела со стороны и говорила: не радуйся. Ты сюда не за этим пришёл.

Глава 6. Операция

Вторая половина дня прошла в полутьме операционной. За окном стемнело, но здесь всегда был одинаковый свет — белый, яркий, без тени.

Ребёнка ввели, аккуратно положили. Лицо под маской казалось почти игрушечным.

— Так. — Дымов говорил уже другим голосом, собранным. — Значит, мы вот так пойдём... — Быстрым жестом обвёл предполагаемую линию разреза. — Ты рядом, ученик. Не мешайся, но смотри.

Во время операции он был другим человеком. Никакой размазанной усталости, ни толики дрожи в руках. Только цепкий взгляд и быстрые, точные движения. Он словно входил в особое состояние, где не существовало ни ночного стакана, ни грубых реплик, ни срывов.

— Видишь? — бросал он иногда. — Вот это нам мешает. Вот здесь они в прошлый раз... не увидели. Мы видим.

Семёнов стоял напротив, чуть в стороне, почти не вмешиваясь. Только однажды сказал:

— Сергей, глубже не надо.

— Знаю, — коротко бросил Дымов, не отрываясь.

Когда всё было закончено, он снял перчатки. Пальцы чуть дрогнули.

— Жить будет, — сказал больше себе, чем кому-то ещё.

Горожко смотрел, чувствуя, как внутри ломается привычная картинка: он ждал увидеть другого человека. А у стола стоял врач, только что вытащивший ребёнка из небытия. Всё оказалось сложнее.

Глава 7. Извоз

Зимой восемьдесят седьмого всё стало хуже. Зарплаты задерживали, магазины пустели, по вечерам на улицах становилось темнее.

Горожко подрабатывал извозом. На старой дедовской «шестёрке», которую постоянно надо было чинить: то свечи, то карбюратор, то дыра в глушителе, откуда валил сизый дым. Он выезжал поздно — когда жена укладывала ребёнка.

Однажды вечером, паркуясь у больницы, услышал стук в окно.

Дверь открылась. Дымов уселся на заднее сиденье, положив локоть на спинку.

— Тебе жить надоело?

— Сергей Алексеевич?

— Если будешь дальше один калымить, тебя или ограбят, или угонят вместе с машиной. Сейчас таких историй полно. Буду сидеть сзади. Тихо. Чтобы было спокойнее.

— Да не нужно... – сглатывая панику, уронил Горожко. Вот только этого и не хватало в его и без того запутанной ситуации.

— Нужно, – отрезал Дымов. – И заведи наконец печку, я здесь замёрзну.

Так оно как-то само собой и пошло, без всякого участия Александра. Словно судьбе стало скучно. По вечерам Горожко возил людей, Дымов молча сидел сзади — в тени, как телохранитель. Иногда он слегка стучал по стеклу, когда пассажир казался подозрительным. Старался выходить первым.

Однажды, когда выезжали с вокзала, Дымов сказал:

— Ладно. За это всё я попрошу кое-что.

— Что?

— В выходные свезёшь меня в деревню. Три мешка картошки. На год родителям погреб заполнить.

Александр невольно улыбнулся.

— Договорились.

— Вот и прекрасно. А то они у меня старые. Картошку сами уже не натаскают.

Поездка произошла в ту же субботу. Дымов стоял, облокотившись на открытую дверь багажника, когда грузили мешки. Потом ехал в машине, глядя на поля, и молчал.

На обратном пути вдруг спросил:

— У тебя семья?

— Жена. Дочь.

— Хорошо. — Дымов посмотрел в окно. — Держись за них. Это единственное, что имеет смысл.

Горожко хотел спросить: «А у вас?» — но не решился.

Он видел, что наставник никогда не спешит домой. И не понимал, зачем Дымов вообще ездит с ним по вечерам. После дежурств тот едва держался на ногах, мог бы спать, а вместо этого часами молчал на заднем сиденье, глядя в окно. На вокзалах, у ночных ларьков и пустых перекрёстков Дымов выглядел спокойнее, чем в ординаторской.

Глава 8. Электрик

Однажды зимой перед планёркой Горожко в сердцах сказал, что дома второй день нет света в коридоре, жена ругается, зачем он вообще начал ремонт, и грозится вызвать ЖЭК.

Вечером Александр стоял на табуретке в коридоре и ковырялся отвёрткой в разъёме, когда в дверь позвонили.

— Опять ты всё делаешь не так, — сказал Дымов, переступая порог без приглашения. — Дай сюда. — Он взял отвёртку, согнал подчинённого с табурета и уставился в провода. — У тебя здесь фаза на корпус идёт, тебя шарахнет так, что неделю лежать будешь.

— Вы что, электрик?

— Угу. — Дымов вывинтил что-то быстрым движением. — Отец научил. Он у меня всё умел: и пайку, и сварку. А я вот только людей научился разбирать.

Через полчаса розетка работала. Через час — горел свет во всех помещениях.

— Готово. — Дымов вытер руки о джинсы. — По уму сделать — полквартиры менять надо. Но жить можно.

Александр чувствовал себя странно. В отделении Дымов казался частью больницы. Здесь, среди детских игрушек и снятых обоев, он выглядел другим — чужим.

Жена Горожко всё это время была в комнате. Вышла к ним. Александр заметил растерянность в её глазах. Она поздоровалась. Долго смотрела на Дымова, потом спросила:

— Сергей Алексеевич, чаю?

— Не откажусь.

Они сидели на кухне. Дымов пил почти крутой кипяток, прикуривал от конфорки. Дочка Горожко выглядывала из-за двери, боясь подойти.

— Сколько ей? — спросил Дымов.

— Четыре.

— Хороший возраст. Ещё не врёт. — Он усмехнулся. — Потом научится.

Александр промолчал.

Когда Дымов собирался уходить, на секунду задержался в дверях.

— Знаешь, — сказал он, — если что случится с ребёнком... любое. Сразу звони мне. Не жди утра.

— Спасибо.

— Да не за спасибо. Просто... с детьми нельзя ждать.

— За электрику спасибо.

— Ты хороший врач. Но слишком правильный. Это пройдёт.

— А если не пройдёт?

Дымов усмехнулся:

— Тогда тебе повезло.

Дверь за гостем закрылась.

— Так вот он какой, тот самый Дымов, — промолвила жена. — И ты — вот так?

— А как я должен? — ответил вопросом Александр.

И вдруг понял, что защищает Дымова, будто речь шла о ком-то близком.

Глава 9. Свадьба

Весной Дымов решил жениться. Действо держалось в секрете, только слухи всё равно ползли, и как-то старшая медсестра спросила:

— На ком? На Люде, надеюсь?

— Врут всё, — прозвучал ответ в обычной манере.

Люда — медсестра из оперблока — тихая, терпеливая, немолодая. Все удивились, что у них с Сергеем возникла симпатия.

— Поможешь? — спросил Дымов Горожко. — Надо в деревню к Людкиной родне свозить троих. С ночёвкой.

В пятницу после работы погрузились в машину: Дымов, его друг Алексей в качестве будущего свидетеля и Люда. Поездка была странной. Дымов шутил, потом замолчал. Невеста смотрела в окно, стискивая пальцы.

Они поссорились где-то на подъезде к деревне — из-за ерунды: Люда попросила его хотя бы в день свадьбы не пить.

Потом сидели рядом молча, будто ничего не случилось. Но настроение было испорчено.

Их встретили её родители, проводили в дом. Был ужин, выпивали, говорили про будущую свадьбу. За столом Люда почти не говорила. Только несколько раз поправляла Дымову ворот рубашки и просила не курить прямо за столом.

Утром Дымов подошёл к ординатору и сказал:

— Заводи машину. Поехали.

Друг Алексей пытался что-то говорить, но Сергей его не слушал.

На обратном пути Дымов сидел на заднем сиденье, глядя в окно.

— Люду почему не забрали? — Поинтересовался Алексей кисло.

— Ей в понедельник на дежурство к трём. Отец отвезёт.

Дальше долго ехали молча.

— Ну и чёрт с ней, — сказал Дымов неожиданно. — Хотя, может, и не чёрт.

Все промолчали.

Через несколько километров Сергей Алексеевич добавил:

— Я думал... может быть, получится. — Он усмехнулся. — Не получилось.

— Почему? – рискнул спросить Горожко.

— Потому что она хотела меня исправить. А я уже неисправим.

Остаток пути никто не проронил ни слова.

Горожко отвёз Алексея, потом Дымова.

— Спасибо, что не спрашивал лишнего, – уронил тот на прощание.

— Да я...

— Я серьёзно. Иногда молчание — это лучшее, что можно дать.

Он ушёл, не оборачиваясь.

Александр сидел в машине ещё несколько минут, глядя на тёмное окно подъезда. И думал: похоже этот человек одинок так, что даже свадьба его не спасёт.

Глава 10. Санавиация

Вылеты по районам для Дымова были любимым делом.

— Ну наконец-то! А то, я думал, про нас совсем забыли, — повторял он всегда, когда приходил вызов.

Для администрации больницы эта его любовь была спасением. Не надо никого упрашивать — всегда есть доброволец.

В этот раз в дальнем районе области появился тяжёлый ребёнок с запущенным перитонитом. Детский хирург отсутствовал. Местные врачи боялись не справиться.

— Горожко, поедешь со мной, — сказал Дымов, натягивая куртку прямо поверх халата. — Чему-то тебя надо учить, кроме вентрикулографии.

Самолёт – «кукурузник» — был старый, дребезжащий. Пилоты в наушниках, салон с ящиками. Ветер бил по корпусу, как будто хотел перевернуть.

Работали в типичной районной операционной: старый наркозный аппарат, аспиратор, который тянул через раз. Во время операции начала мигать лампа. Пришлось ставить переносную, на аккумуляторе.

Руки Дымова двигались быстро и точно. Без малейшей дрожи. Голос был спокойный, почти ласковый:

— Ну давай, малыш. Давай. Держись.

Больше всего времени ушло на промывание брюшной полости от гноя. Дымов никого не обвинял напрямую — ни родителей, ни врачей. Но пару колкостей всё же бросил.

Когда ребёнка увезли в реанимацию, Дымов спросил:

— А что, спасителей кормить будете?

— Всё готово, как всегда, Сергей Алексеевич.

— Отлично, сейчас запишем, что с пациентом натворили. Потом к трапезе приступим. Поезд-то есть до дому? Ночь уже. Винтокрылы не летают.

— Билеты взяли. Через два часа отправление.

— Ну и ладушки.

После ужина они расслабленно уселись на крыльце больницы.

— Надо на вокзал — поезд уйдёт, — Дымов поднялся, не докурив.

— Уазик ждёт. Домчит быстро, — подхватил анестезиолог и добавил: — Вы просили сказать… так всё хорошо. Парень проснулся. Показатели в норме.

Ехали в плацкарте — среди призывников, которые шастали по вагону, пели, смеялись.

Вышло знакомство.

— Дымов, ты же врач? Нас глянь! — крикнул кто-то.

— Я хирург. Смотреть на вас — себе дороже, — отмахнулся тот.

Горожко наблюдал, как Дымов шутит с призывниками, и не мог совместить это с тем, что видел ночью: руки в крови, спокойный голос учителя над раскрытым животом ребёнка, почти пустой стакан в ординаторской.

Когда поезд въезжал в город, Дымов вдруг сказал:

— Запомни. Самое трудное — это не оперировать. Самое трудное — возвращаться после.

Горожко посмотрел на него.

— После чего?

— После всего. — Дымов отвернулся к окну. — После каждого ребёнка, которого не спас. После каждой ошибки. После каждого дня, когда понимаешь, что мог бы сделать лучше. — Он помолчал. — Возвращаться и продолжать — вот это трудно.

— Но вы же возвращаетесь.

— Пока да. — Дымов усмехнулся. — Посмотрим, как долго это продлится.

Горожко молчал. Возразить было нечего.

Глава 11. Разговор

Семёнов вызвал Дымова к себе в кабинет после дежурства. Горожко случайно услышал беседу — дверь была приоткрыта:

— Сергей, мы так больше не можем.

— Что именно? — Голос Дымова был ровный, почти равнодушный.

— Ты знаешь, о чём я... Приходишь... не в себе. Сёстры жалуются. Родители замечают.

— Я делаю свою работу.

— Ты делаешь её блестяще. — Семёнов говорил тихо, но слова падали тяжело. — Но это не отменяет того, что ты делаешь её в состоянии, которое недопустимо для хирурга.

Пауза.

— Павел Андреевич, если вы хотите меня уволить...

— Я не хочу тебя увольнять, — Семёнов повысил голос. Впервые. — Я хочу, чтобы ты остановился. Пока не поздно.

— Уже поздно.

— Сергей...

— Уже поздно, Павел Андреевич. — Дымов говорил спокойно, как сообщал диагноз. — Я знаю, что вы меня держите. Знаю, что прикрываете. Знаю, что без вас меня бы давно выгнали. Но это не изменит того, что я есть.

— У тебя талант...

— У меня руки, — перебил Дымов.

— А если ты однажды ошибёшься? Или ты думаешь так будет вечно продолжаться?

Тишина была долгой.

— Если ты сорвёшься... — продолжил Семёнов.

— Я не сорвусь. — Дымов поднялся. — По крайней мере, не в операционной.

Он встал, прошёл мимо Горожко, не глядя. Лицо было каменным.

Александр заглянул в кабинет. Семёнов сидел у окна, положив голову на руки.

— Павел Андреевич...

— Войди. — Заведующий не поднял головы. — Ты же слышал?

— Да.

— Ты и сам всё видишь. Все видят. — Семёнов посмотрел на него усталыми глазами. — Он слишком привык думать, что талант ему всё простит.

— Вы его держите столько лет...

— Я прикрываю его, — согласился Семёнов, — потому что видел, каким он был. И потому что помню, скольких детей он спас. Но я не могу делать это вечно. — Он встал, подошёл к окну. — Я долго думал, что смогу его удержать.

Глава 12. Ростки истины

Тамара Ларина заметила первой.

Дрожь в пальцах стала сильнее. Опоздания участились. Запах по утрам сделался устойчивее.

Она подошла к Валентине Гавриловне, когда та сидела на посту, разбирая истории:

— Он держится?

— Нет, — тихо ответила Валентина. — Он уже не держится. Он просто ещё не упал.

Тамара кивнула.

— Семёнов знает?

— Семёнов всегда знает.

Они помолчали.

— А Горожко? — спросила Тамара. — Он что-то замечает?

— Замечает. — Валентина вздохнула. — И больше, чем мы думаем.

— Что он здесь ищет? — Тамара посмотрела на неё внимательно. — Ты же видишь: он не просто учиться пришёл.

Валентина долго молчала.

— Видела одну фамилию в архиве, — сказала она наконец. — Лет десять назад. Мальчик. Пять лет. Умер после операции.

— И?

— Фамилия та же. И отчество совпадает.

Тамара медленно сняла очки.

— Думаешь, родственник?

— Не думаю. Знаю.

Валентина закрыла историю.

— Он здесь не только из-за ординатуры.

— И что ты будешь делать?

— Ничего, — сказала Валентина. — Правда сама найдёт его. Или он её. Это уже неважно.

Вечером Тамара остановила Горожко в коридоре.

— Вы что-то ищете в его прошлом, — сказала она без прелюдий.

Он побледнел.

— Я...

— Не отрицайте. Я вижу, когда человек держит боль много лет. — Она посмотрела на него внимательно. — Родственник?

Он ничего не ответил.

— Вы думаете, правда поможет? — спросила Тамара. — Не поможет. Только сделает больнее.

— Я должен знать.

— Должны... — Она устало усмехнулась. — Он умеет спасать. И умеет ломать. Иногда одного от другого не отделить. Только это не ваша война.

Она пошла дальше по коридору, оставив Александра стоять у стены.

Глава 13. Снежный ком

Однажды в отделение пришла маленькая сухая женщина в сером пальто. Пенсионерка, местная легенда.

— Мария Петровна! — обрадовались сёстры. — Живая ещё?

— К несчастью. — Она обняла каждую. — Ну что, без меня здесь всё развалили?

Она уверенно пронеслась по коридору, заглянула в палаты. У поста остановилась, заметив Горожко.

— Слышала про вас. Как проходит ординатура? Надеюсь, справляетесь.

— Да. Спасибо. Коллектив хороший. Все помогают.

Она посмотрела прямо в глаза. Взгляд был быстрый, всё понимающий.

— Не копайтесь там, где кровь уже остыла. — Она улыбнулась и добавила: — Говорят, вы делаете успехи.

Горожко смотрел ей вслед с ощущением, что его только что поймали.

Вечером подошёл Семёнов.

— Пройдёмте.

Они сидели в кабинете, заваленном книгами и старыми плёнками. На стене — пожелтевший снимок: Семёнов молодой, в окружении хирургов, давно ушедших.

— Вы хотели что-то спросить? — начал заведующий. – Сейчас самое время. Потому что ползут невнятные слухи. В своём отделении я привык ситуацию знать. Давайте прямо.

— Да, – решился вдруг неожиданно для самого себя Горожко. – Десять лет назад был случай. Мальчик, пять лет. После операции умер.

Семёнов чуть напрягся. Едва заметно.

— Таких случаев было много.

— Но этот... — Александр сжал пальцы на коленях. — Он был моим братом.

Семёнов посмотрел на него внимательно. В этом взгляде не было ни удивления, ни жалости — только медленное, тяжёлое понимание.

— Мне показалась ваша фамилия знакомой. Не часто встречается.

Пауза.

— Мне говорили, что оперировал его... Дымов, — коротко сказал Горожко и плотно сжал губы.

Семёнов отвёл взгляд к окну.

— Припоминаю... Ноябрь семьдесят шестого.

Он помолчал, потом посмотрел на Александра:

— Иногда лучше не знать всех подробностей. Но вы всё равно хотите?

— Уже почти десять лет.

Семёнов закрыл глаза.

— Операция прошла хорошо... — Он говорил медленно, будто действительно вспоминал. — Опухоль убрали полностью. Мальчика уже перевели из интенсивки в отделение. Но на вторую ночь он внезапно потерял сознание.

— Это я всё слышал. От матери.

Семёнов медленно покачал головой:

— Всё остальное — домыслы и слухи.

Павел Андреевич поднялся. Но когда Горожко уже взялся за ручку двери, добавил:

— Он тогда мог уйти. И никто бы его не удержал. Но остался. Подумайте: почему.

Глава 14. Ненависть

Последние дни Александр почти ни с кем не разговаривал.

Валентина Гавриловна подошла вечером, когда коридор на минуту опустел.

— Ты хочешь разобраться, как всё было на самом деле? За этим ты здесь?

— Да.

— Правды никто не знает. Все были уверены, что твой брат идёт на поправку.— Она говорила негромко, почти без интонации, как читают историю болезни: — Дымов, уходя домой в канун седьмого ноября, посмотрел всех прооперированных пациентов. Оставил записи в листах назначений. Что случилось дальше — никто толком не понял.

— Так что же произошло? Говорили, что он не стал смотреть брата. Когда стало хуже. Что заспешил праздновать, – вырвалось невольно.

— Ты помнишь, недавно заходила Мария Петровна? Была старшей сестрой в то время.

— Да. Сказала мне странную фразу.

— Она медсестра, хоть и опытная. Но не врач, – подчеркнула Валентина Гавриловна. – Говорят, в тот вечер она предупредила Дымова, что мальчику стало хуже... Он ответил, что недавно смотрел и там всё хорошо. – И тогда утром, восьмого ноября, когда писали объяснительные, этот разговор никто не отметил. И Мария Петровна тоже. Но пересуды шли. И до вашей семьи докатились. Только никто не знает, как было на самом деле.

— Так он мог это сделать? — спросил Горожко.

— Ты уже достаточно о нём знаешь. И в силах ответить сам. А если нет — поинтересуйся у него. — Валентина посмотрела долгим взглядом

Александр сидел в пустом коридоре.

Внутри всё сжалось.

За десять лет ненависть стала чем-то простым и понятным. А потом стала исчезать. И это его пугало. Только без правды он никогда не сможет двигаться дальше.

Глава 15. Столкновение

Дымов сидел в ординаторской, как в первый день. Та же книга на столе. Тот же стакан.

— Можно?

— Ты уже заходил когда-то с этим словом. — Дымов не поднял головы. — Не томи.

Горожко прикрыл дверь. Прислонился спиной к косяку, чтобы ноги не подвели.

— Вы тогда были пьяны?

Дымов поднял глаза медленно, как человек, который смотрит на уже случившееся. Он сразу понял, о чём идёт речь. Семёнов прав: слухи расползлись всюду.

— Вы слышали, что ему стало хуже? – наседал Горожко.

— Я много чего слышал и тогда, и сейчас.

— Это был мой брат, — голос предательски дрогнул.

Тишина упала тяжело.

— Знаю, — сказал наконец Дымов. — Понял с первого дня.

Горожко шагнул ближе.

— И всё равно... ничего не сказали?

— А что бы это изменило? — Дымов пожал плечами. — Воскрес бы он? Или поменялось твоё отношение к этому?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я не бываю пьян, как некоторые другие. Операция прошла успешно… И первые два дня…

— Но вы его бросили умирать?

— Ты здесь работаешь. Сам знаешь, как это бывает. Один ребёнок уходит за час. Другой вытаскивается с того света. Всем не поможешь.

— Особенно — если не пытаться!

— Вспомни таких больных здесь, сейчас… В реанимации и в отделении. Ты всем смог бы помочь? Предотвратить молниеносно развившийся отёк. Ишемию или кровоизлияние.

Горожко молчал. В груди что-то опять сжалось. Он не знал, что ответить.

— У каждого хирурга есть своё кладбище. Банальная же фраза? — Дымов посмотрел на него трезвыми глазами. — И у тебя будет. Если станешь работать. Как положено.

— Я десять лет представлял себе, как посмотрю в глаза человеку, который...

— Убил твоего брата, — Дымов спокойно договорил. — Ну так вот, посмотри.

Он развёл руки.

— Вот твой убийца. Пьёт, орёт на сестёр, делает сложные операции, иногда спасает детей, иногда нет. Среднестатистическое чудовище.

Александр ждал чего угодно — злости, отвращения, желания ударить. Но внутри было пусто.

— Если сопли закончились, то у тебя есть шанс отличиться. Больного уже подали в операционную. — Он смотрел на Горожко с лёгкой улыбкой: — Ну что, ученик. Идёшь?

— Да.

Операция шла, и Горожко в очередной раз смотрел на чёткие движения Дымова. И впервые думал не о ходе операции. Мог ли Дымов что-то сделать? Тогда. Или нет?

После операции они молча курили на лестнице.

Сергей больше не возвращался к разговору о брате.

Они продолжали работать рядом. Обходы, сложные вмешательства, дежурства. Дымов учил, как прежде. Горожко старался.

После очередной операции наставник тяжело сел в предоперационной и спросил:

— Выпить не хочешь?

— Нет, спасибо…

— Правильно. — И неожиданно добавил: — Когда-нибудь ты тоже кого-нибудь не спасёшь.

Через три года Дымов ушёл из хирургии. Отделение быстро привыкло жить без него. Горожко — не сразу. Однажды он поздно закончил сложную самостоятельную операцию. Ассистировал ему ординатор.

Молодой врач в кабинете сказал:

— Александр Николаевич, вы бы домой поехали. Я присмотрю за пациентом.

Горожко бросил усталый взгляд на послеоперационные снимки и вдруг вспомнил:

«С детьми нельзя ждать».

— Я ещё посижу, — сказал он вслух.

И остался.