У смерти разное лицо

Слепое пятно

— Смотри только в объектив, Лео! Не на меня, а в чертов объектив! — Марк "Маэстро" Ковальски перекрикивал оглушительный рёв двигателя и свист ветра в распахнутой двери самолёта. Его голос, обычно спокойный и уверенный, сейчас звенел от напряжения. — Ты теперь не просто прыгун, ты — звезда моего нового клипа! Дай мне красивое лицо, не эту маску первокурсника перед экзаменом!

Молодой парень, Лео, синевший от холода и страха, попытался ухмыльнуться. Не вышло. Его пальцы судорожно сжимали стропы, а в глазах читался немой вопрос.

— Я… я просто не знаю, куда девать руки, Маэстро.

— Руки держат стропы, голова — мысли, а сердце — кайф! — Марк ловко перемещался в проёме, камера в его руках была продолжением тела, его третьим глазом. — Вспомни, о чём мы говорили? Это не падение. Это твой первый настоящий полёт.

Марк знал о чем говорил. Для него небо было домом. За его плечами — больше тысячи прыжков. Он не просто обучал — он посвящал в таинство. А его видео были не сухими учебными пособиями, а настоящим искусством. Жена Лариса, глядя на них, говорила: “Ты снимаешь не просто небо, Марк, а его душу!” Сегодня вечером он покажет ей новый материал. Особенный. Ведь внутри неё, всего в паре месяцев от своего первого крика, уже рос их собственный маленький парашютист.

Самолёт вышел на точку. Пилот дал отмашку. Сердце Лео заколотилось чаще, его пульс отдавался в висках барабанной дробью.

— Готов? — крикнул Марк, прицеливаясь камерой. Его взгляд был горящим, яростным, полным той самой страсти, которая свела их всех здесь, на высоте трёх километров над скучной, плоской землёй.

— Готов! — выдавил Лео. Его голос дрожал, но в нём уже проступала решимость.

— Тогда поехали! Три… два… один…

Лео исчез в проёме, его крик растворился в потоке воздуха. Но за несколько мгновений до прыжка он с нервным смешком успел крикнуть:

— Эй, Маэстро! А ты свой парашют проверил? Спина у тебя какая-то… голая!

Марк, не отрывая глаз от видоискателя, лишь рассмеялся в ответ. Его голос был полон абсолютной, непоколебимой уверенности:

— Парашюты — для тех, кто боится упасть. Я не падаю, дружище. Я лечу. А теперь выключаю режим диалога и включаю оператора. Свет — божественный!

Он не заметил, как лицо Лео исказилось непониманием. Он не видел ничего, кроме идеальной картинки в своём экране: уходящая вниз фигура, пронзительная синева неба, словно нарисованная кистью мастера.

И он шагнул за ним.

Камера зафиксировала первые секунды — чистый восторг свободного падения, лицо Лео, на котором страх сменился эйфорией. Марк летел, как всегда — стабильно, красиво, искусно работая телом. Он был поэтом, сочинявшим оду скорости и высоты.

А потом он почувствовал неладное.

Обычно его разворачивало, подбрасывало, спина встречала мощное сопротивление воздуха, удерживаемого куполом за спиной. Сейчас же его просто несло вниз. Стремительно, неумолимо. Он инстинктивно потянулся за кольцом… и не нашёл его.

Такого не может быть.

Его взгляд, наконец, оторвался от заворожившего его экрана. Он скользнул по своему плечу. По груди. Он попытался оглянуться на спину.

Пусто.

Не было знакомого, тяжёлого, спасительного рюкзака. Была только тонкая ткань комбинезона.

В его сознании, словно на замедленном повторе, пронеслись кадры: последние приготовления в ангаре, он сосредоточенно проверяет снаряжение Лео, увлеченно настраивает камеру, заранее думает над выбором ракурса… При этом он отложил свой ранец в сторону, чтобы тот ему не мешал… и не вернул его.

Уверенность, ставшая слепотой. Рутина, убившая бдительность. Страсть, затмившая инстинкт самосохранения.

Ужас пришёл не сразу. Сначала — леденящая душу ясность. Физика, которую он так обожал, обернулась против него. Чистая физика.

Он больше не летел. Он падал.

И тут память, словно луч прожектора, высветила тот самый момент в ангаре. Он увидел его сейчас предельно ясно: его парашютная система, аккуратно уложенная, отодвинута в сторону, чтобы не мешать, его руки настраивающие камеру, проверяющие чужое снаряжение. Он отлично увидел себя со стороны — мастера, целиком поглощённого важными предполетными хлопотами. И вдруг он заметил ту самую, роковую, пустоту на столе рядом, по которой его взгляд скользнул и… не зацепился. Это было его “слепое пятно”. Не в глазах, а в сознании, затянутом пеленой творческого азарта. Пятно, в котором растворилось знание о том, что гений — тоже всего лишь человек, которому нужен строп и купол.

Камера выскользнула из ослабевших пальцев и устремилась к земле, до последнего снимая удаляющуюся фигуру человека на фоне бесконечного неба.

В эти последние секунды его жизнь пронеслась перед глазами не как череда ярких кадров, а как медленное, размеренное полотно воспоминаний. Он вспомнил первую встречу с Ларисой, их разговоры до рассвета, её улыбку, её руки, поглаживающие округлившийся живот. Вспомнил, как учил прыгать новичков, как радовался их успехам, как делился с ними своей страстью к небу.

Он не закричал. Что было толку кричать в бездушной пустоте? Вместо этого он закрыл глаза, подставив лицо солнцу и ветру. Внутри не было места панике. Только странное, неприличное спокойствие. И одна-единственная мысль, прощальная и ясная: "Я не променял бы ни одного из этих полётов на сто лет жизни амебы в луже. Ни одного…"

Его тело, словно в последнем танце, медленно вращалось в воздухе, выписывая причудливые спирали. Небо приняло его в свои объятия, став последним свидетелем его полёта.

***

В тот вечер Лариса Ковальская получила SMS от мужа. Одно-единственное, отправленное ещё в ангаре: "Сегодня я сниму самое красивое небо. Для тебя и для нашего малыша".

Она часто перечитывала его, сидя на крыльце и глядя вверх, где загорались первые звёзды. Она не знала деталей. Не хотела знать. Она знала главное.

Ей казалось, что Марк не разбился о землю — он просто растворился в бесконечности, слился с ветром, с высотой, с самой вечной лазурью, став частью того мироздания, которое всегда так страстно любил. Он не упал. Он стал небом.

А когда их сын подрос и спросил, кем был его отец, она ответила: "Твой папа был человеком, который умел летать. И он научил этому весь мир".

И в ясные дни, когда небо особенно выделялось над землёй своей синевой, она поднимала взгляд вверх и шептала: "Спасибо тебе, Марк. Ты научил нас всех смотреть на мир по-другому".

Потому что иногда, чтобы стать частью вечности, нужно всего лишь поверить в полёт.

Последний розыгрыш

Дождь из брызг шампанского, прилипающие к полу ботинки, оглушительный гул трибун, всё ещё звучащий в ушах. Раздевалка «Ауроры» пахла потом, победой и мужской радостью. И в самом центре этого хаоса был он — Лоренцо Вальди, по кличке Энцо.

— А я ему говорю: «Джованни, твоя правая нога знает о футболе столько же, сколько мой кот!» — выкрикнул Энцо, изображая ошарашенное лицо тренера.

Взрыв смеха. Он был душой команды. Его розыгрыши и шутки были такой же частью клуба, как и его голевые передачи.

— Энцо, — сквозь смех проговорил седовласый капитан Массимо, вытирая лицо полотенцем. — Твои шутки однажды доведут тебя до беды. Серьёзно.

— Беды? — футболист широко улыбнулся и подмигнул. — Да я одной левой от беды отшучиваюсь! Мир любит тех, кто его смешит, Массимо. Запомни это.

Он искренне в это верил. Его жизнь была идеальным пасом, который всегда находил своего игрока. Дом с видом на Тибр, смех жены Софии, которая ворчала на его дурацкие выходки, но глаза её при этом светились. Его мир был прочным, как кожаный мяч, и таким же круглым — без углов и острых краёв.

Этим вечером, после того как эмоции от игры улеглись, троица засела в баре напротив старой ювелирной лавки Альдо Росси. «Золотой часовщик» — вывеска была такой же потрёпанной, как и сам владелец этой лавки.

— Слушайте, а давайте-ка взбодрим этого Альдо? — предложил Энцо, допивая эспрессо. — Старик в последнее время ходит мрачнее тучи.

— Энцо, да ну тебя, — поморщился Франко, самый рассудительный из троицы. — Слышал, его пару месяцев назад сильно тряхнули, ограбили. Он с тех пор не в себе. Мало ли что…

— Да он меня обожает! — отмахнулся Энцо. — Я к нему каждую неделю хронометр покрутить таскаю! Узнает с трёх метров, даже в маске. Будет ему история, как знаменитый Вальди лично устраивал ему интерактив!

Они купили в соседней лавке три дешёвые маски — утки, поросёнка и медведя. Энцо выбрал утку.

— Идеально! — рассмеялся он. — Элегантно и с намёком.

Лавка Альдо Росси пахла полировкой, старым деревом и страхом. Последний запах появился недавно, после того ограбления. Оно закончилось для него больничной койкой и пропавшим бриллиантовым колье. Теперь у него под прилавком, рядом с коробочками, наполненными шестеренками, лежал старый, но надёжный револьвер. Не для убийства. Для защиты. Для того, чтобы больше никто у него ничего не отнял.

Альдо часто вспоминал тот день, когда всё изменилось. Он не спал ночами, прокручивая в голове каждую деталь того ужасного вечера. Его руки до сих пор дрожали, когда он чинил часы, а в ушах стоял звон разбитого стекла.

Дверь с колокольчиком распахнулась с таким треском, что у Альдо ёкнуло сердце. Три фигуры в нелепых масках ворвались внутрь.

Время для Альдо спрессовалось, превратилось в один сплошной, оглушительный момент ужаса. Он не видел масок. Он видел размытые лица грабителей. Он не слышал приглушённого смеха из-под маски утки. Он услышал только один, режущий по живому крик:

— ВСЁ СЮДА! ЭТО ОГРАБЛЕНИЕ!

Этот крик совпал с тем, что прозвучало в его памяти. Тот же леденящий душу окрик. Та же беспомощность. Его рука сама потянулась под прилавок. Деревянная рукоять легла в его влажную ладонь с ужасающей естественностью.

Энцо, довольный и разыгравшийся, сделал шаг вперёд, чтобы скинуть маску и насладиться эффектом. Он уже представлял, как лицо Альдо расплывётся в улыбке. Но вместо этого он увидел только движение. И чёрное отверстие ствола.

Выстрел был коротким, сухим, как щелчок сломавшейся ветки. Он отрезал все звуки разом.

Энцо отбросило назад. Он упал на пол, уставившись на потолок, усеянный старыми лепными розетками. В глазах у него не было боли. Там было одно лишь тотальное, вселенское непонимание. Он смотрел на Альдо, и его безмолвный вопрос висел в воздухе: «Почему? Я же свой… Я же Энцо…»

Маска-утка съехала набок, открыв знакомое, смуглое лицо с щетиной и широко раскрытыми карими глазами.

И тут Альдо увидел. Увидел его лицо. Увидел Лоренцо Вальди. Револьвер с грохотом упал на пол. Лицо старика исказилось гримасой, в которой был ужас, гораздо более сильный, чем тот, что он испытывал секунду назад. Он издал странный, сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя.

— Нет… — прошептал он. — Лоренцо… Нет…

Но было поздно. Последний розыгрыш Лоренцо «Энцо» Вальди состоялся и занавес упал...

В последующие дни Альдо не мог есть, не мог спать. Образ улыбающегося футболиста, превратившегося в жертву его собственного страха, преследовал его повсюду. Он видел эти карие глаза в каждой тени, слышал смех Энцо в каждом шорохе.

Суд оправдал Альдо Росси. Необходимая самооборона. Мир согласился с вердиктом. Но никто не мог отменить другой приговор — приговор, который Альдо вынес себе сам. Он продолжал открывать свою лавку каждый день, но часы теперь чинил механически, глядя в одно и то же место на полу, где осталось несмываемое пятно.

А на «Стадио дель Соле» перед важными матчами еще долго появлялись огромные транспаранты с изображением улыбающегося Энцо, видя которые, болельщики скандировали имя того, кто был их заводилой, их талисманом.

Однажды вечером Альдо, запирая лавку, поднял голову и увидел на стене свежую надпись, выведенную баллончиком: «Энцо, ты научил нас смеяться. Прости, что мы не научили тебя вовремя остановиться». Старик-ювелир прислонился лбом к холодной двери и зарыдал впервые с того самого дня.

В эту ночь Альдо увидел сон: Энцо смеялся, как прежде, но в его смехе слышалась печаль. Он протягивал руку, словно пытаясь что-то сказать, но слова тонули в шуме трибун. Проснувшись, Альдо долго сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Мысли кружились в его сознании, словно сломанные шестерёнки часов. Он понимал, что никогда не сможет забыть тот роковой вечер, как не сможет починить часы, если не достает какой-нибудь из шестеренок.

***

Дни текли медленно, словно загустевшее масло в механизме старинных часов. Каждый клиент, заходивший в лавку, невольно косился на тёмное пятно на полу. Некоторые шептались, другие отводили глаза, но никто не решался спросить напрямую.

София, жена Энцо, пришла в лавку через месяц после трагедии. Она не плакала, только её веки были красными и опухшими. Она молча положила на прилавок фотографию мужа и попросила починить сломанные часы, которые он подарил ей на годовщину свадьбы.

Альдо работал над ними три дня, не отрываясь. Каждый щелчок механизма отзывался болью в его сердце. Когда часы снова пошли, он не взял денег. София поняла всё без слов.

Осень сменилась зимой, а зима — весной. Лавка Альдо стала местом паломничества для тех, кто знал Энцо. Они приносили сломанные часы, старые хронометры, просто приходили посидеть в тишине, вспоминая весёлого футболиста.

Однажды вечером, когда последние лучи солнца окрашивали витрину в багряные тона, в лавку зашёл незнакомец. Он был одет в дорогой костюм, но его глаза выдавали внутреннюю боль. Он положил на прилавок старинные карманные часы и тихо произнёс:

— Они принадлежали моему отцу. Он тоже не понимал шуток.

Альдо поднял глаза и увидел в этом человеке отражение собственных страхов и сожалений. В этот момент он понял, что трагедия связала их крепче любой дружбы.

Часы продолжали идти, отсчитывая секунды, минуты, дни. Время лечило раны, но не стирало память. И каждый раз, когда Альдо слышал смех на улице, его сердце замирало от воспоминания того рокового розыгрыша.

Резинка

— Да ты вообще в своём уме, Джейк?! Это же резинки! Обычные, чёрт возьми, багажные резинки!

Голос Лео срывался на фальцет, заглушая стрекот цикад где-то внизу, под семидесятифутовой пропастью старого Чёртова моста. Он сгребал в охапку яркие оранжевые ленты, которые его друг с таким тщанием сплетал в единый жгут.

— Принцип-то один, Лео! Упругость, кинетическая энергия, закон Гука! — Джейк отобрал у него своё творение. Его лицо, осунувшееся от ночных смен в «Метком блине», сейчас светилось фанатичной уверенностью. — Ты думаешь, первые авиаторы с инструкцией летали? Кто-то же должен быть первым и на нашем мосту.

Он привязал один конец жгута к ржавой балке, другой — к карабину на своей страховочной системе, купленной за полцены в армейском магазине. Вечерний ветерок шевелил его волосы. Внизу темнела, казалось, неподвижная гладь реки.

— Первым дураком? — Лео сглотнул комок в горле. Он ненавидел высоту. Ненавидел эту заброшенную дыру. Но больше всего он ненавидел тот блеск в глазах Джейка — блеск человека, который уже видел себя в вирусных роликах. «Гений или самоубийца? Парень из закусочной перехитрил индустрию банджи-джампинга!» Он знал, о чём мечтал Джейк. Они стояли у этой плиты бок о бок три года, переворачивая бургеры и выслушивая претензии туповатых менеджеров. Для Лео это была работа. Для Джейка — унижение.

— Я всё просчитал, — Джейк ткнул пальцем в распечатку, валявшуюся на асфальте. Там были формулы, графики. Выглядело солидно. — Семьдесят футов. Резинка растянется на… ну, примерно на пятнадцать. У меня запас больше метра до воды. Идеальный отскок.

— А ты проверил их? — прошептал Лео. — Просто… взял и потянул?

Джейк лишь усмехнулся, поправляя камеру на шлеме.

— Это для истории, брат. Наше скромное начало.

Внезапно у Лео зазвонил телефон. Руки у него тряслись, когда он набирал номер их общего знакомого Марка, того, что учился на инженера.

— Марк, слушай, он тут с резинками багажными… — Лео захлебнулся, пытаясь объяснить.

Голос в трубке сначала недовольно пробурчал, потом взвизгнул:

— Багажные?! Ты сказал — БАГАЖНЫЕ?! Лео, слушай меня внимательно! Они растягиваются, понимаешь? В ДВА, а то и в ТРИ РАЗА! Скажи этому идиоту, что он рассчитал длину в покое, а не в растянутом состоянии! Он растянет их до земли! Скажи ему, что он умрёт!

Лео опустил телефон. Он был белым как мел.

— Джейк… Он говорит… коэффициент растяжения… Они вытянутся вдвое…

На долю секунды в глазах Джейка что-то дрогнуло. Тень. Быстрый, как молния, пересчёт в уме. Но это было мгновение. Его вера в свои чертежи, в свои ночи, проведённые за расчётами, была сильнее. Сильнее голоса друга. Сильнее голоса разума.

— Теоретики! — с вызовом выкрикнул он, и это прозвучало как заклинание. — Они все сидят в своих кабинетах и боятся сделать шаг! Я тебе говорил — я все просчитал!

Он не дал Лео ничего больше сказать. Шагнул на край. Окинул взглядом вечернее небо, темнеющий лес — свой будущий триумфальный фон. Его пальцы на мгновение коснулись шлема, поправляя камеру.

«Попади в кадр, Лео, это для истории», — мелькнуло в его голове. И он обернулся, чтобы поймать в объектив друга. В его взгляде не было уже ни сомнений, ни страха. Только чистое, отполированное до блеска безумие и жажда того, что должно было случиться через секунду — славы.

— Готов стать знаменитым? — крикнул он, и в этой фразе было всё: и прощание, и торжество, и обещание, что его лицо с минуты на минуту увидит весь мир.

И прыгнул.

Первый миг — это был восторг. Чистый, животный ужас, смешанный с эйфорией. Ветер свистел в ушах. Лео, высунувшись за перила, видел, как его друг летит вниз, а за ним тянется ярко-оранжевый хвост. «Небесный фокусник», — с ужасом подумал он.

Джейк падал. Три секунды. Четыре. Резинки достигли расчётной длины — семидесяти футов. И… ничего не произошло. Они не дёрнули его. Не остановили.

Они продолжили растягиваться.

Тихо. Почти элегантно. Просто удлиняясь, как тёплая жвачка.

И вот тут, в последнюю долю секунды, когда свинцово-серая гладь воды, холодная и твёрдая, как асфальт, уже касалась его ботинок, до Джейка всё дошло. Не через формулы. Не через расчёты. Через животный, первобытный ужас.

Не было громкого хлопка. Не было крика. Лишь короткий, влажный звук, который тонул в стрекоте цикад. И потом — тишина. Абсолютная. Резинка, наконец отыграв свою упругость, безвольно качнулась в воздухе.

Лео застыл, вцепившись в ржавый металл так, что побелели костяшки пальцев. Он не кричал. Он не мог издать ни звука. Он смотрел вниз, на тёмную, неподвижную воду, в которой ничего не отражалось.

На краю моста, рядом с его дрожащими ногами, лежала пачка новых, глянцевых, огненно-оранжевых резинок. Запасных. И вдруг он закричал, что было сил:

“Ты же обещал, что все просчитал! Ты же обещал!”

Но ответом ему была лишь тишина…

Шёпот к бурому

— Они тебя не понимают, дружище, правда? — голос Леннарда Вудса был сдавленным шёпотом, полным фанатичной нежности. Он сидел на корточках. Камера в его руках была направлена на бурого медведя, который в паре десятков метров методично разрывал мощными лапами гнилой пень.

— Они думают, ты — зверь. Монстр. А ты… ты — сама правда.

Камера медленно поворачивалась, ловя его лицо — осунувшееся, загорелое, с горящими глазами пророка, заблудившегося в своей пустыне. Это был его седьмой сезон в заповеднике «Хрустальные озёра», его личный Эдем.

Из дневника Леннарда, 12 июля: «Цивилизация — это болезнь. Офис, метро, пустые улыбки… Здесь всё настоящее. Даже страх. Особенно страх. Он очищает. Сегодня видел, как Старый Гризли учил медвежонка ловить лосося. Это был танец, поэма из плоти и инстинкта. Я назвал медвежонка Балу. Эми боится. Она не видит музыки, она слышит только какофонию угроз».

Эми сидела у потухающего костра, кутаясь в куртку, и не сводила глаз с медвежьей спины. Она приехала две недели назад, чтобы «понять» и уговорить его вернуться. Её любовь боролась с ужасом.

— Ленн, он слишком близко, — её голос дрогнул. — Вчера он утащил наш рюкзак с провизией. Это не игра.

— Он просто любопытный! — Леннард обернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло раздражение. — Ты всё измеряешь человеческими мерками! Это их дом. Мы — гости. Нужно уважать их, а не бояться.

— Уважение — это держать дистанцию! — выдохнула она. — А не шептать ему колыбельные, как сумасшедший Адам!

Их диалоги были похожи на битву двух реальностей: его — выстроенную из романтических грёз и отрицания очевидного; её — трезвую, испуганную, основанную на простом инстинкте выживания.

Запись с камеры Леннарда, 1 октября: «Погода портится. Небо свинцовое. Чувствую напряжение в воздухе. Звери стали нервными. Старый Гризли сегодня прошёл в пятидесяти метрах от палатки. Остановился. Смотрел. Не как на соседа. Как на… объект. Эми плакала всю ночь. Говорит, что мы умрём здесь. Она не понимает, что смерть здесь — тоже часть жизни. Самая честная её часть».

Кульминация наступила 8 октября. Небо разразилось ледяным дождём. Ветер выл, рвя пологи палаток. Последняя банка тушёнки была съедена накануне. Медведи, чувствуя приближение зимы, становились всё более отчаянными и агрессивными.

И он пришёл.

Старый Гризли. Двухметровый гигант; шерсть встала дыбом от дождя. Он вышел из чащи не спеша, властно — как хозяин, пришедший проверить, почему на его земле всё ещё торчат эти двуногие мухи. Он был в двадцати метрах. Его маленькие глаза блестели, уставившись на палатку.

— Леннард, ради Бога, не выходи! — закричала Эми; её голос был полон ужаса.

Но Леннард уже не слышал. Его лицо озарила странная, почти блаженная улыбка. Это был момент истины — тот самый, ради которого он здесь жил.

— Видишь? Он пришёл, — прошептал он, хватая камеру. — Он чувствует. Он понимает, что мы уходим. Прощается.

— Он голодный, Ленн! Он пришёл за едой!

Но Леннард уже отстегнул полог и вышел наружу. Дождь хлестал ему лицо.

— Эй, большой парень… Это я. Друг. Помнишь? — его голос был неестественно высоким, певучим. Он медленно поднимал камеру, чтобы запечатлеть Великий миг примирения.

Медведь остановился. Он низко опустил голову; из его глотки вырвался глухой, раскатистый рык — звук, от которого кровь стыла в жилах. Звук земли, первобытный и безжалостный.

— Тише, дружище… всё хорошо… — Леннард сделал ещё шаг вперёд, протягивая пустую руку, как будто мог погладить бурю.

На последнем эпизоде, который успела зафиксировать камера, прежде чем она выпала из его рук, была огромная бурая туша, срывающаяся с места с невообразимой для своих размеров скоростью.

Атака длилась секунды. Сокрушительный удар лапой, короткий, обрывающийся крик. Эми успела издать лишь пронзительный, леденящий вопль, прежде чем услышала снаружи чавкающие звуки медвежьего пиршества.

Она чудом осталась жива. Медведь, занятый крупной добычей, проигнорировал фигурку, дрожащую за тонкой тканью палатки. Когда жуткие звуки снаружи наконец стихли и стало слышно одно лишь завывание ветра, своими не слушающимися от дрожи пальцами Эми смогла на спутниковом телефоне нажать кнопку сигнала бедствия. Затем ее сознание оставило ее и она погрузилась во тьму.

Служба охраны парка, получив сигнал, прибыла только через сутки. В палатке они обнаружили Эми, которая сидела, обхватив колени, и с отсутствующим, остекленевшим взглядом раскачивалась из стороны в сторону. Когда ее укутали в одеяло и повели к вертолёту, она обернулась на кровавое месиво у опушки, и её тело содрогнулось в беззвучном стоне.

Позже, в своем кабинете, начальник службы, седой как лунь Джек Моррисон, просмотрел последнюю запись с камеры Леннарда. Он уже не в первый раз видел кадры, на которых люди запечатлевали собственную нелепую гибель. Выключив монитор, Джек откинулся на стуле.

— Он шептал им на языке разума и чувств, а они воспринимали его исключительно желудком… — тихо произнес он, глядя на темнеющий за окном лес.