Цветы и песни, цветы и песни...

1

Уже который вечер лежала Л. на полу, не шевелясь и не издавая звука, словно была ещё одной плашкой в тусклом потёртом паркете.

– Ну, и что это за безобразие? – бросила мать из скрипа двери, - нормальные люди это делают на кровати, не знала?

Но та ничего не ответила. Потолок и стены разом обрушились на Л., придавив её намертво к полу. Как будто почти и не дышит. Нормальные люди. Видел бы тебя кто. Спасибо, хоть пол собой протираешь. Больше никакой пользы. Была ведь нормальной. Эти подростки. Вечно неуправляемые.

Была ведь нормальной. Разве да? Небылицы о несметных богатствах. Столы, мол, от злата ломились. И дом был полнее. Не свисала везде паутиной серая тишина. И сестра была здесь. Вот только когда это было. Всё одинаковое. Как паркет.

Затылок, торчащий из пола. Над ним – заскорузлая люстра. На окнах повешены шторы. Последний жалобный писк. Но вот на столе «Улисс» да что-то из Акутагавы. Собрание сочинений, кажется, том второй. Там ещё было просо. Вместо квадратного календаря наспех расчерчена лента. Календарь Мёбиуса. Вот теперь да. Современней некуда.

Если я просочусь через пол? Монах, не сходяший с места. От его стоп отпечатки в полу. От лица, интересно, тоже? Или не от лица… Вот и будет моё достижение. Подроческий пубертат.

А, может, там будет сестра? Как в зеркале в темноте. Старики да апокрифы – что из него только не лезет. Безумный художник с зелёным носом. Безумный? И где это – «там»? Когда долго вглядываешься в бездну. Какая она была? Иногда не жалею, что не оставила фотографий. Мать, конечно, была взбешена. Это же твоя сестра. Фотографии лишают тебя власти над твоей памятью. Слово свободы на моём надгробии. Но глядя в печатные лица – всё. Бездна вглядывается в тебя. Вместо письма. Вместо монаха, пола и отпечатков. Я хочу жить осознанно.

Давились уши, уплетающие тишину. Раздражённо кушали и гудели. Когда-то настанет. Как и всегда. И зажать их хочется, пусть это не даст покоя. Только руки – они вот, валяются где-то рядом. И только. Потолок слишком высоко над полом, над распластанным телом. Не дотянуться до него. Ни. Ког. Да. Открываешь глаза – их безысходность режет, её дымка всегда над полом, всегда вьётся у самого дна. Закрываешь – и потолок начинает давить. Будто положили облако. Уже словно проглядывают ворсинки прямо перед глазами, как будто и внутренности паркета сейчас пойдут. Камера эндоскопа. Не дар ли видеть всё изнутри. Только да – и показывать. И ничего иного.

Можно ли не орать. Уши почти разрываются на куски. Не говоря уже да иду я только прекрати лучше голодной смертью чем ничего не слышать. Пролетающие мухи громче машин автострады. Лучше всего на свете диета из тишины. Когда-то настало. Как и всегда.

Пронзительный запах супа. Его окровавленный рот кричит, изрыгая пар. Оставалась бы лишь эвтаназия – было бы всё прекрасно. Чудотворная ложка избавила бы от страданий. Обеденная молитва. Категорически пустая голова чувствует себя супом. Между прижатых ладоней случайно оказалось ничего. Так сказать, знамение. Беспринципная благонравственность. Минуя высшее раздобрение, просто пытаться поесть. Выстлана дорога в ад.

2

Слёзы навыкат – и больше совсем ничего, лишь огромное ржанье вокруг. Зловещие окна, зловещая лампа, зловещий настенный олень. Вдруг всё, как наваждение, прекратилось – едва успела её голова увернуться – не глядя – от телефона, совсем аккурат пролетевшего. Ну, и кто же. Разумеется.

Катаока.

Госпожа староста сидела вполоборота за первой партой, с видом что-нибудь предержащей. Мол, нерадивый детёныш. Вот они, настоящие слёзы. Хлещет воздух проклятиями. Разумеется, ни слединки – как бурлящей водой поглощал он надрывную брань. И никто. Заплачь – и будешь плакать один. Что случилось. Ну-ну, расскажи…

– Она отменила заказ. Не вернула даже за материалы.

Лицо Л. резко дёрнулось, голову набок склонила. Быть беде.

– Что?

– Я писала портрет на заказ. Решила начать раньше, хотела узнать об оплате. Она сказала, я ненормальная, раз трясу деньги раньше положенного, и отказалась от картины.

Как дрожит, волоокая. Перекошенное лицо вжалось в чёрную рубашку. Ничего, постираю. Вот так. Мягко и тепло. Успокойся. Почему?

Ласковый голос дрожал где-то в глубине гортани. И не услышишь даже. Неспелые гроздья гнева. Постой, я сейчас. Хорошо, не разбила.

– Покажешь?

– У-у-у… Эти деньги… Я не ем уже третий день. Даже на холст заняла. Это было моё спасение. Где теперь взять заказ…

Сто на семьдесят. Слепая художница, героиня книги. Нерешительная, стоит, руки ни туда ни сюда. На фоне – рыдает сирень. И предвечные горы. Мир в глазах разбит на осколки. Выстраданная строгость лица. Будто написано собственной кровью.

– Напомни-ка номер – пальцы выцепили телефон из кармана, - давай, говорю. Номер. Быстро.

Раз-два – и приветливый щёлк из динамика.

– Л., это что?..

– Там ещё за материалы.

Лицо Катаоки в миг поменяло с десяток цветов.

– Что?..

– Не мало? Я навскидку перевела.

– Я просила вполовину меньше… Не нужно…

Доброжелательный тон, не терпящий возражений.

– Ничего не доделывай, если собиралась. Можешь принести её, когда захочешь.

Как тень, подошла Хираока. Железный канцлер. Лимфой и алюминием. На пару слов. Под руку отвела в сторону. Как мать и дитя. Тошнота подобралась к горлу.

– Ты же знаешь, чем она зарабатывает. Зачем потакаешь ей?

Глаза такие пронзительные. Не сводит ни на секунду. Так пристально, куда ни глянь. Всюду её глаза. Волкоокая.

– Для таких справедливые – сытная пища. Ты же умная. Не ведись.

– А ты чего уши развесила? Наш разговор тебя не касается.

– Я староста, - подбоченилась Хираока, - меня всё касается. Везде и всегда.

– Я – не все. Не твоё дело.

Та презрительно фыркнула.

– Что ж, потом не жалуйся.

Слишком эффектная для старосты. Ещё и для такой строгой. Юбка узкая, видно полоски белья. Ненавязчивая реклама. Один пятьдесят за фунт. Утром ещё бегало.

Выстраданная строгость лица. Интересно, какая она – была бы. Скорее, как автор. Не Хираока. Слишком чудесна, чтоб быть моделью. Неопошленная красота. Это сказка или всерьёз. Надо сказать Катао.

3

Она выдохнула и втиснулась в прихожую. Закрывшаяся дверь поглотила её, прямые плечи вздёрнулись и опустились. Туфли грохнулись о пол, босые ноги понесли её мимо тапочков, сумка осталась на диване у лестницы. На ходу уже расстёгивая форму, посреди лестницы Л. замерла, вернулась и забрала тетрадь. Дверь глухо хлопнула, дом остался наедине со шкворчанием старой сковороды. Тяжёлым взглядом её мать проводила, вздохнула, вернулась к плите. Осунувшийся страж ничего. Стадо в годах растерявший, седобородый старик-пастух. Этот дом, она думала, клетчатая рубашка. Последнее, что можно вдохнуть увидеть потрогать. Ибо в старые дни. Прячу осколки. Всё, что осталось. Спёртый воздух. И клетка.

Как курицей пахнет. Сочится в закрытую дверь. Сглатывая слюну. Прокрадывается в слова. Капает между строк. Утерев пот, распахнула окно. И грянула синева. Пронзительный крик неба. Ничего беспощаднее. Вот это – твоя свобода. А внизу где-то – шкворчит и жарится. К чёрту. Сначала тогда – задание. Родной язык – сочинение. Стар и млад восхваляли её. Напишу. Только дайте минуту. Если будет достаточно тряпья. И – ненавязчивый дзынь. Кого там несёт. Кто-то как будто помнит. Что звали меня вот так-то. И сколько мне было лет. Ну, конечно. Покажи сочинение. Не ходит, но требует. Ладно. Сегодня сказали – последний шанс. Поймёт, если спишешь. Придётся тебе самой. И слог мой узнает. Я проще писать не стану. Лучше сгинуть. И – без возврата. Если не хочешь вылететь. Да уж, ты постарайся. Это не сложно. Просто подумать.

Да. Стоит загнать крысу в угол, как она начинает думать.

Вот и готово. На остальное – бессмысленно тратить время. Теперь же можно сходи за хлебом.

Ничего, слово. Дождись меня. Я жду – всегда. Мы встретимся.

Оставляю тебе уютное лукошко-точку.

Из зеркала смотрит белёная кожа. Талия сверкнула на солнце. Непорядок. Из шкафа выпали вещи. Как обычно, что-то не уместить. Их и надену. Удобно. Быть может, не сочетаются. Но – закрывают. Меня. От них. И всё равно – голая. Закрыться – нечем. От них. Ничем не прикрыть белизну освежёванных нервов. Белее рук. Белее зубов. Белее груди. Как-то она налилась. И бёдра. Так руки скользнули. Ну-ка, если втянуть. Маленький холмик на животе. Без него было бы не так живо. Кукла, созданная людьми. Ладно, какие-то брюки. Идёмте.

Сидит, заваленная бумагами. Справки и карточки снимки анализы выписки стопками сто тьма и стонет столешница. В топку. Бедная ты. По большой траве. Утомлённый ретивый скакун. Ты же умная. Не позволяй на себе ездить. Всё они могут. И отпуск у них подождёт. Когда ты была. Кошмарнейшая работа. И денег – одни гроши. Кромешный труд. Конечно же, я схожу.

4

Линия к линии, лилия к лилии, полюбовно лилеют листы. Изящная рука плавает над бумагой. Перо, старый Попай, прикуривает чернила. Дымное облако застилает белёные лица. Порочно округлое личико. Не скрой свою страшную тайну. В конце концов, все мы. Танцуют пальцы и травят тали мурашек над скрипкоизгибистой талией. Не укрой своей красоты, вуалевласая. Пусть белёсую грудь беленит их чёрный, костисто-блестящий траур. Возгорит твоих глаз ритуальный огонь, мы зажжём от него наисладчайший ладан. Нет, оставь свою руку. Ах, постой, дай я. Так зарождается жизнь.

– Работаем? – раздался вкрадчивый голос.

Листок воспарил предательски, спину увилисто изощряя. Как занимательно. Будто объёмные стали. Ужасом охваченное лицо прерывисто повернулось и отлегло.

– Л., чёрт побери, - выдохнула Катао, - зачем так пугать?

– Твои работы вскруживают голову, - произнесла та, - и всё же им далеко до тебя. До твоей улыбки. До взглядов. До твоих рук.

Белёные пальцы на бескрайних белых изгибах листа всепременно скоснулись. Твоей улыбки дверь. Л., я. Так невысказанное становится изречённым. Твои золотые волосы. Нет, вот этого ты не посмеешь.

Заливистый смех сотрясал безразличные парты.

– Правда ведь, я даже не подхожу для… такой обработки.

Зеленоватые глаза глядели украдкой, прощупывая, прозревая. Никак не отвести. Никак не избавиться от. Ах, если бы знала.

– У тебя глаза волшебницы, - произнесла воспалённо-мягкая улыбка, - они видят нечто, способны увидеть чудо.

– Такое, как ты? – давясь со смеху, проговорила Л.

– Дурочка, - хлопнула Катао по подругиному плечу.

– Это продолжение той манги?

Катао кивнула.

– Угу. Служанка Сатоко хотела расстроить их отношения, но благодаря её козням Киёаки поглотило чувство разрушительной силы.

– За всем, что они вытворяют, - улыбалась Л., - трудно разглядеть созидающую любовь.

Катао с широкой улыбкой качала головой.

– Поэзия – не в словах, но в тишине между ними.

Л. сдержанно улыбнулась.

– Ты серьёзно купила её картину?

Беспардонный комариный писк. И не прихлопнуть ведь, не задушить.

– Да, купила. И что с того?

Возражения застряли в гортани.

– Что, такая богатая?

Л. перевела взгляд на одноклассницу. Осколки, разбитые зеркала. Кисейные облака. Линии на воде.

Изящная ножка задорно вышибла входную дверь.

– А ведь и вправду, Л., - смущённо проговорила Катао, - это ведь очень много. Ты не говорила, что…

– Нет, - она права, - широко улыбнулась та, - но ничего. Теперь у меня есть стимул сесть на диету.

В глазах Катао разгорелись угольки ужаса.

– Что ты творишь?.. Нельзя же так!

– Вернёшь хоть копейку – и я.

– И ты.

С секунду помолчав, они дружно рассмеялись.

5

– А-ха-ха-ха!.. И что же ты ему сказала?

– Ой, ты знаешь, Мила, я даже не помню… Я была слишком занята губами того красавчика!

Услышав это, все тотчас расхохотались. Кто-то вдобавок захлопал в ладоши. Звенели стаканы, довольно урчали наполняемые животы. Какая-то женщина в жемчугах разглядывает портрет Л. за стеклом, напевая старую песню.

– Так выпьем же тогда за то, - поправил очки рослый парень с лицом актёра, - чтобы всегда рядом был красавчик с губами – а говорить ничего и не надо!

Почти единственный мужчина за большим столом, он очень смутился от раздавшихся со всех сторон возгласов и женского улюлюканья, но сделал над собой усилие, сумел учтиво улыбнуться и звякнуть бокалом вместе со всеми, стараясь не смотреть на красноречивое декольте роскошной рыжеволосой соседки. Осушив бокал с вином и садясь на место, он с каким-то странным облегчением заметил, что колец на её безымянных пальцах нет.

– А вот вы знаете, - заговорил вдруг дама с жемчугами, - мы вот сидим, веселимся… А песен никто и не поёт!

– Так чего мы ждём? – крикнула виновница торжества, раскрасневшаяся от выпивки, - запевай!

Рыжеволосая красавица юрко подхватила ложку и принялась отстукивать ею какой-то ритм. Короткий миг - и вот пальцы вычурные наигрывают на столе, как на пианино, и следом губы, напитавшиеся вином, выбрасывают раздольную мелодию. Что она, что этот стук пустой – остальные, стоило ей закончиться, разразились аплодисментами. Певунья же обратила взор к парню рядом и игриво наиграла что-то ноготками на его коленке. Он вздрогнул, коротко посмотрел ей в глаза и смущённо улыбнулся.

– Ты же играешь, разве нет?

– Да, играю… немного, - тихо ответил он.

– Я тоже. Фортепиано?

– Угу.

Ярко-красные губы расплылись в довольной улыбке.

– Хороший мальчик. Может, как-нибудь сыграем? Вместе…

Он смущённо улыбнулся под её пристальным взглядом, хотя больше это было похоже на оскал.

– Эй, голубки! Вы закончили? – с издевательской улыбкой спросила виновница торжества, - Мира, давай снова тот ритм!

– Ничего, ещё поболтаем, - подмигнула Мира и принялась отстукивать заводной ритм, оставив паренька наедине со своим изумлением.

И стол гремел и дребезжал, и всё дрожало в голове. Будто землетрясение. Плыл перед ней стол, и слова танцевали на бумаге, и всё ускользало от гневно прищуренных глаз. Пальцы устали держаться за голову. Скрипнув зубами, она обдала отражение щедрым ругательством и с громким стуком выбросила себя в коридор.

– Вы все в пещере родились? – громыхнул её голос, - сколько можно орать? Не одни дома. Расходитесь, поздно уже.

Какофония чуть поубавилась, несколько пар пьяных глаз уставилось на подбоченившуюся фигуру в одной ночнушке, застывшую под массивной аркой.

– Больше пить не буду, - абсолютно трезвым голосом произнёс седой мужчина, отодвигаясь подальше вместе со стулом.

– А ты чего, - промямлил кто-то, - иди сюда… потанцуем!

Л. не глядя подняла табурет, одарила всех испепеляющим взглядом и произнесла дрожащим от гнева голосом:

– Ваши пьяные вопли не дают мне работать. Обыватели. Филистеры. Такие, как вы, уничтожили Александрийскую библиотеку…

– Ну, надо же! – охнула чьи-то лиловые губы, - какая прелесть… Вундеркинд!

Л. только поморщилась:

– Фу… Какое мерзкое слово. Отвратительное, как… Фильдеперсовые чулки. Там, где Kind, никогда не бывает - Wunder!

– Молодёжь, - пожали плечами, - родит – поймёт.

Л., наградив туда испепеляющим взглядом, зыркнула на мать и направилась обратно к себе. Но на выходе из зала она замерла, глянула на часы и произнесла:

– Какого чёрта вы до сих пор сидите? Третий час ночи. Вы мне работать не даёте. Разъезжайтесь по домам.

– Какое работать? – пробормотал седой мужчина и указал на неё пальцем, - сидишь у матери на шее. Не тебе укащзывать, кому работать, а кому – нет!

Гордые руки автомеханика всё никак не опускались – даже под тяжёлым взглядом девушки.

– Я не понимаю, вас палками разгонять? – прикрикнула Л., - пошли вон!

– София, - гаркнул мужчина, - запри её нахрен в комнате. Малявке слова не давали.

Не взглянув на девушку, он налил коньяка в стопку и залпом выпил.

– С такой поганой молодёжью и спиться недолго.

– Нет-нет, она права, - проговорила София, поднимаясь, - уже поздно. Завтра на работу… Пойдёмте, ребят. Как-нибудь ещё посидим.

С ворчанием и недовольством, бросая взгляды вслед ушедшей девушке, масса медлительно проползала к выходу.

– Я вызвала нам такси, - мягко произнесла рыжая дама, улыбнувшись парню и беря его под руку.

– В-вы разве знаете, где я живу? – вздрогнул он.

– Я знаю, где я живу, - обольстительно произнесла она.

Тот мигом, с головы до пят, покрылся пунцовой краской.

– Ого.

– Для «ого» рановато, - засмеялась она, - мы ещё не приехали.

6

Бравые вейные воины, королевичи выбритых ляжек. Деловитые дельты подмигивают за майками. Альфа-самец выходит из раздевалочки, натягивая рафутболку. Прикрывает глазищи, исполненный, девичьи взгляды ловя. Поправляет нольпятую гриву и входит в это буйно: всем сойти с ума. Из соседнего стойла ответом - как слепки с Афины, все в лосины они упакованы, с кожей из бронзы порнаи. Счастье машинам и людям. И счастлива юность, она обладает упругостью. Железные люди, разгорячённые женщины. Для правильных самок - правильные бычки. Тайлер и Джейкоб столкнулись глазами – папины надувные бойцы. Бесцеремонно грохнула дверь, и из раздевалки собранно вышла Л. - в огромной футболке и старых растянутых трениках. Средь шума и шелеста сильный и выгодный стан Хираоки - по спелым арбузам и грецким орехам могучие бёдра соскучились. Шоколадного цвета помада и густо накрашены очи - вмиг возжигается всё, что во взгляд попадает. Один только краешек глаза по Джейкобу смело скользнул - и сподобились, сжались его. Физрук, что ругался со щупленьким пареньком, шелконулся в ту же секунду, шею совосворачивая вослед. Ножки пошире. Покажем растя-я-я-я-яжечку. Вот так, да повыше. С невинным и беззаботным видом. Вообще не знаю, как у меня получается. Да и вы все, я знаю, сумеете так же. И все вы – прекрасны, завидовать нечему. Из вас каждая – самая лучшая. Просто любите себя. Что? На свидание?

Глаза вздёрнулись куда-то вверх, и взор не достигал вершины. Пока не наклонился, не увидела даже в лицо. И всё-таки – осматривает сверху вниз.

– Иди ищи себе по статусу.

Побеждённый самец удаляется, ржачем разжалованный.

– А каким должен быть парень, чтобы тебе понравился? – робко спросил кто-то из толпы.

И тотчас подбоченилась, подзадумалась.

– Умным… Начитанным, вежливым. Искренним. Романтичным… И просто собой!

По воздуху плыл почти что шорох карандашей. Впитывают каждое слово, как её натуральная кожа – натуральные крема и палетки. Натурпродукт. Достойные вещи достойным гражданам.

– Тогда почему ты его отшила? Как ты поняла за два-три слова, насколько он умён и романтичен?

Острый взгляд вонзился в туда, откуда высунулся голос, и там, разумеется, задрожали.

– Н-да. Не тебе о таком задумываться. Ты оцениваешь, когда можешь себе это позволить. Это называется «уровень»… Эй! Вы, двое!

Паренёк в толстенных очках вздрогнул и пугливо оглянулся.

– Не обращай внимание, - не бросив даже взгляда, произнесла Л., - пусть себе королевствует. Ей по чину.

Парень улыбнулся и весело кивнул.

– Просто, знаешь, мне всегда казалось, что Джойс даже скорее недооценён. Нет, я понимаю, сколько написано всего об «Улиссе»… Ты читала статью, где разбирался четвёртый абзац «Поминок по Финнегану»?

Л. призадумалась.

– Каламбурная составляющая служит провокацией читателя на поиск соответствующих общей концепции значений… Ты про эту статью?

– Да-да! Именно! Это я написал…

Глаза Л. округлились.

– Это потрясающе! Ты ведь из параллели? Получается, мы ровесники… Для семнадцати лет – это очень сильно.

– Почему я должна сама к вам подходить? Вы с первого раза не слышите, когда вас зовут?

– А в чём, собственно, дело? – отвердевше спросил парень, закрыв Л. присгорбившейся спиной.

– Нет, лучше не надо, - тихо проговорила она.

– А в том дело, - Хирао подошла вплотную к парню, сверля его взглядом, - что ты вылетишь отсюда по одному моему слову… Старших надо уважать. И слушаться. Пока своё мнение не заслужишь.

– А ты чем своё заслужила? Патреоном?

– Нильс!

Медленно, смакуя, покачала Хирао головой.

– Крышка тебе, молодой человек, - улыбнулась она и бросила взгляд на Л., - запомни его как следует.

Она круто развернулась, и гулкие шаги удалились обратно, туда, в кипящее челопламя.

Л. невольно проводила её взглядом.

– Кем бы она была, если б не фигура, - процедил сквозь зубы Нильс, - профурсетка.

– Зря ты так, правда, - Л. положила руку ему на плечо.

– А что, ей можно вот так тебя оскорблять? Хочешь сказать, всё в порядке?

Она сбросила руку со своего плеча.

– Не надо за меня заступаться. Я бы и сама разобралась.

– Да, я вижу. Ни слова не проронила.

– Потому что проблемы лишние мне не нужны. Пусть себе важничает. Пока не мешает работать – она не враг. А если огрызаться… Ничего не попишешь.

– Я ненавижу оппортунизм, - яростно выплюнул Нильс, лучше умереть, чем…

Л. только усмехнулась. Медленно развернувшись, она зашагала по лестнице в зал.

– Ты идёшь? Мёртвый анархист…

Аккуратненькие купюры и цепкие пальцы. Вороватые взгляды, цепляющий бюст. Ну, конечно. Крышка тебе. Эта вонь ассигнаций, твоя по праву. Запомни её как следует.

– Так, я не поняла, - нахально улыбалась Хирао, - ты это за что?

– Н-ну как за что, - неловко улыбнулся парень, - за подписку… на патреон…

И в награду – красивый, отточенный смех.

– Мальчик, это делается безналом. Знаешь, по карте. Электронные деньги…

Она сдавленно захихикала, и, видя, как стушевался парень, элегантным движением забрала деньги из его узловатой руки. Одарила теплом своей. Маленький бонус, не больше.

– Ла-а-адно, что-нибудь придумаем. Бумажные фотки устроят? Глянец, двадцать штук. С последнего фотосета. Эксклюзив…

На этих словах тёмный рот расплылся в улыбке.

Разумеется, истово закивал.

Под фанфарные взгляды она упорхнула – наверно, прожгли бы насквозь, если б не полупрозрачная ткань. Под шепотки-перешёпот вернулась, едва ли касаясь земли.

– Но-но, куда! Сначала сотку, потом смотрим…

И – вот он. Глянцевый венец жизни.

– Я их все подписала и попшикала духами, - очаровательно улыбнулась Хирао, - вспоминай и наслаждайся.

– Вот, и так – постоянно, - сухо произнесла Катао из-за спины Л.

Та покачала головой.

– Как ты вообще с ней живёшь?

– Она не водит никого. Она ж не шлюха какая-то.

Хотела плюнуть на пол, но оглянулась и только выругалась под нос.

7

– Ого, - весело протянула Л., - давненько я тут не была…

Просторный и светлый дом так и улыбался ей. Играя узорами занавесок, жёлтое солнце бросало тени на светлый деревянный пол. Было свежо и раздольно. Хотелось и жить и дышать.

– Предки вернутся поздно, - Катао царственным жестом окинула владения и красиво развернулась, - а до того – всё наше.

Её губы изогнулись в задорной улыбке. Ловя искры её взгляда, Л. и сама заулыбалась.

– А эта? Бель дельфин?

Катао склонила голову набок, но тут же звонко засмеялась.

– А, сестра? Да чёрт её знает. Говорила, что останется в школе. Но что-то мне подсказывает, что она опять пошла фоткаться.

Л. усмехнулась. Они зашли в комнату, и Катао подошла к столу. Там лежала какая-то бумажка. Лежала среди гор бумаги, маркеров и карандашей, аккуратно помещённая туда аккуратной рукой. Среди кипящей жизни. Катао грохнула рукой по столу.

– Нет, ну ты посмотри на это, - процедила она сквозь зубы, показывая записку подруге.

«Приберись на столе. СВИНЬЯ».

Л. брезгливо прочла написанное, пожала плечами и бросила:

– Ну, хоть подписались.

Они смотрели друг на друга пару секунд и расхохотались во всю глотку. Катао хлестала себя ладонью по колену, согнувшись в три погибели, а Л. легонько хлопала её по спине.

– Хирао никто ничего не говорит, - отдышавшись, сказала Катаока, - всем вообще плевать. Никто ничего не замечает. Мои наброски вытаскивают из ящиков и кладут посреди стола. Бросают на чистовики упаковки из-под лапши. Ни разу не видела, чтоб её латексные штучки положили ей на кровать.

– Наверно, она неплохо зарабатывает на этом, - пожала плечами Л, - поэтому и не трогают.

Катао притворно хохотнула.

– Щас я покажу тебе, кто сколько зарабатывает.

Она достала телефон и открыла мессенджер. Повернула экраном к Л.

– Пролистай.

Та с сомнением посмотрела на Катао, но она только закатила глаза.

– Пролистай, говорю. Так надо.

Л. провела пальцем по экрану, читая сообщения. Да, ч/б. Хочу в стиле Мураты. А можно в косплее Чунь Ли? Я хочу NSFW с парнем, доплачу вдвойне! Вот это да. Спасибо, вы просто чудо! Можно заказать ещё принт? Я бы хотел себя в стиле Исиды.

– Ну, как тебе?

– Это всё… Твои заказчики?

– Ага. Вот я и учусь так себе. Времени не хватает. Да и желания. Какой смысл, если я уже готовый специалист.

Л. потёрла рукой лоб и задумчиво проговорила:

– Я даже не думала, что у тебя столько работы. А ещё называется «подруга».

Катао смущённо приобняла её.

– Ну же, ты чего? Я ведь сама ничего не рассказывала. Мне противно от такого. Чувство, будто я оправдываюсь.

– Её ничего не смущает.

– Да, ты права, - вздохнула Катао, - потому я и решила тебе показать.

– Но всё-таки… Она тоже делает деньги, разве нет?

– Конечно, делает! – махнула рукой Катао, - и тратит на рестораны, на костюмы… На косметику. На спортзал. Думаешь, она дома качается? Ага, щас. Она в «Колизей» ходит!

Л. непонимающе сощурилась.

– «Колизей»?

– Самый крутой зал в городе. Там качаются почти все богачки.

– Я так понимаю, если тягать железо вместо золота, задница не вырастет, - усмехнулась Л.

– Естесна.

– Ты помогаешь родителям?

Катао деликатно кашлянула.

– Скажем так. Они помогают себе.

– Серьёзно? И ты им позволяешь?

– Ну, я же позор семьи. Поганая извращенка. Так что это не помощь, а «компенсация за стыд».

Л. хлопнула себя ладонью по лбу.

– Ладно, чёрт с ними, - бросила Катао, - давай-ка лучше кое-что сделаем.

Она повертела головой, что-то ища, подскочила к дивану и подтащила его к центру комнаты. Немного подвигала его на месте, чуть развернула к свету, уселась, тут же вскочила и хлопнула в ладоши.

– Во. Должно быть идеально. Ну-ка, сядь…

Усадив Л. и отбежав на несколько шагов, она снова хлопнула в ладоши.

– Чёрт возьми, да идеально же!

Л. непонимающе встала, машинально подав ей руку.

– Что ты хочешь?

– Написать тебя, конечно! Я так давно хотела…

– Ч-чего? Вот так?

Л. показала на свою мятую форму, и Катао коварно улыбнулась.

– Пойдём-ка наведаемся к сестрице.

– Костюм кролика я не надену! – мотала головой Л., входя в комнату Хираоки, - не мечтай!

Катао засмеялась.

– Те-екс, что у нас тут…

– Д-да и гладить ещё после меня придётся… - почему-то вырвалось у девушки.

Но её подруга только улыбнулась.

– А я люблю гладить!

Она принялась рыться в огромном белом шкафу в поисках чего-нибудь подходящего. Периодически она выныривала из-за зеркальных дверей, окидывала взглядом подругу и вновь отправлялась на поиски. Наконец, она с гордостью вытащила из глубин шкафа чёрное шёлковое платье на тонких бретельках и пышный меховой воротник. Глаза Л. чуть не вылезли из орбит.

– Ни хрена себе… И я что, должна вот это надеть?!

Катао с гордостью кивнула. Она хотела посмотреть что-то ещё, но Л. заставила её остолбенеть, невозмутимо начав раздеваться.

– Э-э? Ты чего?.. Я выйти вообще хотела…

– Да пофигу, - пожала плечами Л., - ты же художник.

Катао стояла, не двигаясь с места, красная, как рак, и потрясённо наблюдала за движениями её похожего на греческий мрамор тела. Крупные формы каким-то непостижимым образом выглядели поразительно гармонично, фигура была свежа и подтянута, как у спортсменки. Никак не вязался этот образ с тем, какова была эта девушка на занятиях физкультурой.

– У тебя… такой красивый животик, - вырвалось у Катао. Тотчас она покраснела ещё сильнее.

Л. повернулась боком к зеркалу и провела рукой по небольшому холмику. Затем повернулась к подруге и хихикнула.

– Почти Венера.

– Да лучше, - проронила Катао.

Л. немного порозовела.

– Помоги-ка мне…

Катао тотчас подскочила к подруге и дрожащими руками помогла надеть и застегнуть платье.

– Оно такое роскошное, - проговорила Л., крутясь перед зеркалом, - даже как-то стыдно…

На плечи опустился мягкий, пушистый воротник, и девушка невольно вздрогнула.

– Что же ты со мной делаешь, - смущённо произнесла она, склонив лицо к поправлявшей воротник руке, от которой едва уловимо пахло лавандой.

– Это ещё что! – Катао, смеясь, подбежала к массивному комоду и сняла с него белую коробку.

Глазам Л. предстали бесчисленные блестящие жемчуга.

– Д-да ну тебя! Ты серьёзно? – чуть не вскрикнула Л.

– Давай-давай! Катао с азартом надевала подруге на шею длинную цепочку, - ты ведь такое любишь!

– Да, но…

– Вот и всё, - улыбалась та, - просто сияй.

Томно светящийся шёлк удивительно точно сидел на нетонкой фигуре Л. Чётко очерченные ключицы выглядывали из-за меха и жемчуга, словно дразня. Небольшая грудь драматично вздымалась от взволнованного дыхания, белея в глубоком декольте. Золотые перстни, браслеты вместе с жемчугом сияли на угловатых светлых руках. И в мятежных кудрях блестели тонкие цепочки потрясающей платиновой диадемы.

– Чёрт… Мне даже двигаться в этом страшно – выдохнула Л.

– Ничего, - улыбалась Катао, - я помогу.

Она держала подругу под локоть, за талию, за плечи – не находила себе места и жадно впитывала сияние, что исходило даже не от роскошных украшений, а от чего-то, что видели только её блестящие чёрные глаза.

8

Он постучался и принялся ждать. Ноги нервно переминались. Как сварливо продребезжала дверь. Цепкие звуки. Издевательски непокорно время, как и всегда, когда надо, чтоб. Ноги метались уже по крыльцу, рука вновь потянулась к двери – плевать даже на цепкие звуки – но та вдруг с премерзким скрипом приоткрылась. Тут же прилип Уайборн к неширокой щели, силясь что-либо разглядеть.

– Я тебя как-то видела. В школе. Чего тебе? – послышалось из полумрака.

Уайборн ахнул, опустил глаза и проговорил:

– Д-да вот, услышал, что ты заболела… Ну, и решил тебя проведать. Вот…

Дрожащая рука протянула вычурный бумажный пакетик невозмутимого чая. Дверь открылась пошире, солнечный свет перерезал комнату. Уайборн застыл, даже дрожь отступила. Невысокая, с землисто-зеленоватым лицом, с серыми губами и красно-коричневыми глазами. Беспощадно гнусавый голос. И вцепилась в дверной косяк синеватыми пальцами.

– Ого… Ты как? – только и выдавил Уайборн.

Л. усмехнулась.

– Не это ты ждал увидеть. Ну, что есть – то есть.

Юноша мялся в дверях с вытянутой рукой, как пугало на ветру, и не знал, что ответить. Да ладно тебе, со всеми бывает. Скоро поправишься. Ты выглядишь готично. Брэму Стокеру бы зашло. Держишься потрясающе. Но нет. Проклятье тех самых усиков. Как ни сбривай – не отступится. Может, отпустить бороду? Интересно, нравятся ей такие? А, может, лёгкая щетина? Слышал, ей нравится Хаус.

Ехидные пальцы беспощадно защёлкали перед носом.

– Эй, ты здесь? Давай, заходи, раз пришёл. Изжаришься ведь.

Только сейчас он заметил, как изнурительно жгло полуденное солнце. И добровольные ноги несмело вошли.

Угловатые пальцы выудили из его рук пакет с чаем – и спустя миг Л., прикрыв глаза, уже судорожно вдыхала.

С непоколебимостью потайного агента шуршал он деловитыми боками.

– Н-ну, как тебе?

Она держала пакет обеими руками, подрагивающие пальцы выглядывали из-под вязаных рукавов. Как мило. Прикрытые тёмные веки. И вдруг – резко дёрнулся, отвернулся к двери. Влага, брызнувшая из глаз. В мозг вонзился остервенело, как нож зазубренный, заскорузлый, спёртый запах болезни.

– Ты тут? – мягко спросил Уайборн.

– Да никак, - пожала плечами Л., - у меня нос заложен. Но спасибо.

По-простецки Уайборн почесал затылок и улыбнулся во весь рот.

Они какое-то время молчали.

– Ну, что там в школе? – безо всякого интереса спросила она.

– Не знаю, - виновато пожал плечами парень, - я ведь не в твоём классе.

– А, да? – закашлялась Л., - чёрт, я и не знала. Неловко вышло. Наверно.

– Ты не знаешь свой класс? Круто.

– Нет, зачем? Я думаю о множестве важных вещей…

– Но этих придурков среди них нет?

Л. бросила на него неожиданный взгляд.

– Именно.

Уайборн улыбался вовсю. Теплился в груди, разгорался огонёк отваги, нервные искорки девичьих глаз распаляли его. И вот Л. тяжко вздохнула, на столик у стены опустилась, сиротливо сполз растянутый свитер с поджатого плеча. Сигнал, не иначе. Эта болезнь. Настоящая беда. И как быть разумеется ведь не иначе.

С потрясающей уверенностью примостился он рядом, совсем, запредельно близко. Обдавало горячим дыханием его неоформленное лицо.

– Уайборн…

Она перешла на шёпот, чуть отстранилась. На землистых щеках пятнами проступил румянец. Утомлённое тело вздрогнуло от робкого касания у талии.

– Может, пойдём в комнату?

Л. отстранилась и окинула парня красноречивым взглядом.

– Куда?

Тот стушевался.

– Н-ну, в комнату… В твою. К тебе.

– Нет, - отрезала Л., - с чего ради кому-то входить в мою комнату? Она ведь моя.

– Но я ведь пришёл… к тебе…

– Да, я уже догадалась. И что с того? Хочешь сказать, притащить девушке чаю достаточно, чтоб залезть в её рукописи? Моя комната – не бордель. Сиди здесь, или уходи. Спасибо за чай, как бы тебя ни звали. Мой нос непременно понюхает его, как только освободится. Что-то ещё?

Уничтоженный юноша сверлил половицы немигающими глазами.

– Нет. Ничего. Всегда пожалуйста.

– Ага. Бывай.

Едва жестокий громковатый ботинок вышвырнулся за дверь, та захлопнулась, сварливо каркнув ему вслед.

– Л., ты не спишь?

Голос матери оторвал её лицо от стола. Потирая щёку, девушка приподнялась и хрустнула шеей. Пробуждение во время болезни. Чугунными кандалами гремело всё в ней подряд, прохудившийся котёл светлоголового черепа сыпал ругательствами и соплями.

– Нет, ахы-кхы-ыъе, не сплю. А ты?

– Я же говорила, не спи днём, плохо будет. Есть хочешь?

Секунду подумав, будто не выл желудок, она кивнула.

– Хочешь или нет?

– Да, - раздражённо крикнула Л., - я же кивнула…

Даже через дверь было слышно удар ладони по лбу.

В кошачьем окошке появилась натруженная рука с расчудесной тарелкой живительных яств. И вслед за парадом пельменей – фейерверк из каких-то напитков. Гип-гип ура, да будет желудку отрада.

Раскинувши тело на скриплой кровати, Л. самозабвенно погрузилась в упоённое поедание сочных пельменей.

9

Они медленно брели по тенистой аллее. Украдкой глядела Катао на профиль подруги, а та, смущённо глаза опуская, почти на неё не смотрела. Но в один момент – бросила быстрый взгляд и произнесла:

– Как портрет?

– Скоро закончу, - возушно ответила та, поднимая глаза, - надо же, кто поверит потом, спустя годы, что я гуляла здесь с той самой дамой с жемчугами…

– Катао! – с улыбкой прикрикнула Л., - что ты такое говоришь… Мне неловко! И ты что же… Ты будешь его выставлять?

– Ну… Когда-то его всё равно увидят люди, - улыбнулась та, - разве нет?

– Я не запрещаю, ты выставляй, если хочешь, просто… Это так непривычно.

– Ты необыкновенная, - улыбнулась Катао, - спасибо. С такой вещью хоть в Париж езжай!

– Художник видит нечто, недоступное другим.

– Угу. Если получу приз – пополам поделим!

– А если захотят купить?

– Портрет? Не-е-е, он не для продажи.

– Что это ты с ним собралась делать? – улыбнулась Л.

– А вот…

– А если серьёзно… Предложат тебе за него мильонов пять. Что делать будешь?

– Да хоть сто. Он твой.

Л. улыбнулась и кивнула, но тотчас остолбенела.

– Ч-чего?

– Такую вещь, - негромко, тайно проговорила Катао, приблизившись, - я доверяю лишь твоим рукам.

Они стояли совсем рядом, Л. не решалась поднять глаза и только чувствовала дыхание Катао. Земля ушла из-под ног. Только бы не упасть. Только бы не свалиться в бездну, не исчезнуть, не раствориться в пустоте. И так деревья шумят. А внутри только свет – и лаванда.

Поздний вечер выхватывал кроваво-красными пятнами заката силуэт матери, спешно возвращающейся домой. Л. остановилась совсем рядом, но, одетая во всё чёрное, видимо, осталась незамеченной. Женщина подошла к почтовому ящику и достала конверт. Повертела в руках и замерла, будто увидела привидение. Даже на расстоянии слышала Л., как так беспокойно охнула. Она стояла так ещё какое-то время, положив руку на грудь. Ноги словно к земле приросли. Не сдвинуться с места. И голос – растворился в этих кровавых сумерках. Мать не видела её, поглощённая внезапной тревогой. Но этот свет. Ни сбежишь от него. Ни спрячешься. Только сочувственно треплет кудри завывающий ветер.

10

– Тебя что-то беспокоит?

Л. пыталась вглядеться в серое лицо матери.

– Да, беспокоит. Твоё будущее.

Голос её, несмотря на усталость, почти звенел. Знакомый набат. Где-то пожар. Незамедлительно потушить. Не горит ведь пепел. И ничто не должно гореть.

Л. вздохнула.

– А что с ним?

И – секундная тишина. Как будто упала чека…

- Да всё с ним не так! Ты посмотри на себя, - София махнула рукой в сторону дочери, - ходишь, как привидение. Какой-то парень пришёл один раз – и тот сбежал. Дура. Мне что, ещё и с мужиками тебя сводить? Кому ты будешь нужна?

– И что я должна была сделать?

И правда, что. Ни стол. Ни кровать. Ни стулья. Ему там нет места. И – никому нет. Чужой запах сводит с ума. Переложенные листки сводят с ума. Посторонние звуки сводят с ума. И – даже хуже. Мешают работать. Поговорить. Эти парни. Сами шумные. А потом – дети. Приласкать хотел. Никакой работы. Могила. Да и девушки. Хоть и детей не будет. Болтовня. Косметика. И горы лишних вещей. Красиво. Бывает – и особенно красиво. Но – не красивее стихов. Слушаешь. Я с кем говорю.

Л. вопросительно глянула на мать.

– Людям свойственно сострадание. Вижу, это для тебя новость. Это тебе одной никто не нужен. Только тебе на всех наплевать.

– Я что, должна была позволить ему находиться в моей комнате? Просто потому, что он захотел меня?

– Ты же даже не знаешь, какой он. Ты хоть раз с ним говорила?

София говорила уже почти умоляюще.

– А зачем? По нему сразу всё видно. Дальше книжки по алгебре ничего не видит. Двух слов связать не может. Если на то пошло – мне нужен человек, который хотя бы владеет словом.

– Ты в своём уме? – крикнула София, - какие книжки? Каким словом? Ты одна останешься! Понимаешь? Одна! Притащишь десять кошек, проживёшь здесь всю жизнь – и помрёшь в нищете. Я что, ради этого тебя рожала?

– Ребёнок – плод не любви, а эгоизма родителей, - пожала плечами Л.

– Какая ты дура, - взявшись за голову, выдохнула женщина, - единственный парень за все эти годы – и ты его прогнала. Может, ты вообще – того?..

– Он – безвольный кретин. Ухватился за юбку, которая просто длиннее других. Почему с ним я должна быть иной?

– А что ты с мужчиной будешь делать? Вот влюбишься ты. Заведёшь знакомство. Что ты будешь делать? О стихах ему рассказывать? Читать свои писульки?

– Я всегда читаю наизусть, - не моргнув глазом, ответила Л., - А что, так нужно в загс? Пломба, только для. Фата и лицензия на раздвигание ног. Ты об этом?

Мать в ужасе смотрела на Л.

– Ни за что. Ноги мне нужны, чтобы ходить на учёбу в литинститут и в издательства. Или ещё лучше. Они сами придут ко мне…

София хохотнула.

– Когда? В следующей жизни?

– Пусть так, - с жаром ответила Л., - наилучшая участь – писать для будущего.

София подскочила со стула, взвилась, как плеть огня в лесном пожаре, и, не прекращая греметь ругательствами, быстрым шагом выбросилась на улицу.

Хлопнула входная дверь.

Л. ушла к себе, обнаружила ту же одинокую рифму без пары.

– Ах, точно…

И – дописала, как будто ничего этого не было, недостающее слово.