Цоколы ненавидят друг друа

Глава 1

Фамильное блюдо Пролог

В семье Цоколовых было принято подавать на стол три вещи одновременно: борщ, компот и упрёк. Причём упрёк — всегда с пылу с жару, ещё горячее борща.

Бабушка Зоя Тимофеевна говорила, что это не скандалы, а «разговор по душам с перчинкой». Дед Игнат Петрович называл это «тренировкой нервной системы». А внук Стёпа, когда ему было семь лет, честно спросил маму:

— А почему у нас за столом всегда все ругаются, но потом обнимаются?

Мама, Валентина, вздохнула и сказала фразу, которая стала в семье почти девизом:

— Потому что мы, Цоколовы, любим друг друга через процесс. Не бывает у нас любви без скандала — как борща без свёклы.

Так повелось ещё с прабабушки Дуси, которая, по семейной легенде, довела прадеда до того, что он два дня жил в сарае, читал там газету и через щель в двери кричал ей рецепты, которые она якобы «испортила специально, чтобы позлить».

С тех пор в роду Цоколовых сложилась негласная традиция: выяснять отношения — искусство, а не позор. И передавалась она так же старательно, как рецепт того самого борща.

Глава 1. Воскресный обед как боевые учения

Каждое воскресенье в два часа дня квартира Цоколовых превращалась в штаб. За стол садились шестеро: бабушка Зоя, дед Игнат, их дочь Валентина с мужем Толей, и внуки — Стёпа, уже двадцатипятилетний программист, и его младшая сестра Аля, студентка театрального.

Обед начинался мирно. Первые пять минут говорили о погоде.

На шестой минуте бабушка произносила коронную фразу:

— Валя, а ты не находишь, что Толя как-то похудел? Ты его вообще кормишь?

Толя, зять, за пятнадцать лет брака выучивший этот манёвр наизусть, откладывал ложку и отвечал бесстрастно, как сапёр, разминирующий бомбу:

— Зоя Тимофеевна, я ем на работе.

— Вот! — торжествующе восклицала бабушка. — Значит, дома не кормят!

Валентина краснела, дед Игнат посмеивался в усы, а Стёпа под столом уже открывал заметки в телефоне — он вёл хронику этих обедов под названием «Дневник наблюдателя», хотя сам был не менее азартным участником.

К десятой минуте в разговор вступала Аля, у которой был свой конёк: она обожала со сцены заявлять, что «в этой семье никто никого не слушает», и делала это с таким драматическим накалом, что дед начинал аплодировать, будто она получила «Оскар».

— Опять началось, — вздыхал Толя.

— А ты молчи, тебя не кормят, — тут же вставляла бабушка.

Стёпа фиксировал происходящее с холодным профессионализмом исследователя, но стоило деду упомянуть, что «в его время программисты собирали компьютеры руками, а не тыкали пальцем в облако», — и хроникёр моментально превращался в защитника чести профессии, повышал голос и доказывал деду, что такое DevOps.

Через сорок минут все были охрипшие, обиженные и абсолютно счастливые.

К компоту наступало перемирие. Дед разливал по стаканам, бабушка подкладывала всем добавку, будто ничего не было, а Валентина говорила традиционное:

— Ну что, помирились?

И все хором, даже не глядя друг на друга, отвечали:

— Само собой.

Это было настолько ритуально, что однажды в гости зашла Алина подруга Кристина — тихая, воспитанная девушка из семьи, где повышать голос считалось неприличным. Она просидела весь обед с лицом человека, попавшего на извержение вулкана, а потом, уходя, шёпотом спросила у Али в прихожей:

— У вас всегда так? Может, вызвать кого-нибудь?

Аля рассмеялась:

— Это не ссора, Кристин. Это семейный ужин. Ссора у нас начинается, когда все молчат — вот тогда точно случилась беда.

Глава 2. Мозг как фамильная ценность

У Цоколовых существовало выражение, которое произносилось с гордостью, будто речь шла о фамильных драгоценностях: «попортить друг другу мозг». Не в смысле навредить — в семье это означало нечто вроде интеллектуального фитнеса.

Дед Игнат объяснял это Стёпе, когда тот был подростком и жаловался, что бабушка «достаёт» его вопросами про учёбу:

— Стёпа, ты пойми: если человеку никто не мотает нервы, значит, до него никому нет дела. Мы, Цоколовы, из тех, кому есть дело до всех. Просто у нас форма выражения любви такая — через дотошность.

Стёпа тогда не поверил, но спустя годы, устроившись на работу, заметил странную вещь: он совершенно спокойно реагировал на самых въедливых начальников, самых капризных клиентов, самых конфликтных коллег. Там, где другие ломались от одного повышенного тона, Стёпа улыбался и говорил: «Ну, это разве накал? Вот у нас на воскресном обеде — накал».

Его девушка Марина, познакомившись с семьёй, через месяц спросила:

— Слушай, а вы вообще умеете просто по-доброму разговаривать? Без подколок?

Стёпа задумался.

— Умеем. Но подколки — это и есть по-доброму. Если тебя не подкалывают — значит, ты для нас чужой.

Марина это запомнила. И когда полгода спустя дед Игнат впервые прошёлся по её кулинарным способностям («Деточка, это не котлеты, это же произведение современного искусства — форма есть, а смысл потерян»), она поняла, что её приняли в семью.

Глава 3. Наследство

Самым спорным вопросом в семье была не квартира и не дача, а то, кому «дальше нести традицию».

Бабушка была убеждена, что эстафету должна принять Аля — «у неё талант, она умеет довести до слёз и рассмешить в одной фразе». Дед считал, что Стёпа — «в нём есть моя дотошность, он въедливый, как клещ, но справедливый».

Сами внуки, впрочем, ссорились по этому поводу так яростно и с таким удовольствием, что однажды Валентина не выдержала:

— Вы оба уже доказали, что достойны! Хватит выяснять, кто лучше умеет мотать друг другу нервы — вы оба чемпионы!

За столом наступила тишина. А потом дед Игнат медленно поднял стакан с компотом.

— Ну что, — сказал он, — за то, чтобы традиция жила. Чтобы в этом доме никогда не было тихо. Потому что тихо — это когда всем всё равно. А нам — никогда не всё равно.

Все чокнулись компотными стаканами. И через минуту уже спорили о том, кто в прошлый раз забыл помыть посуду.

(конец первой части)

От автора

Эта книга — не про скандалы. Она про то, как в некоторых семьях любовь надевает маску конфликта, потому что молчаливая нежность кажется её героям пресной. Дальше в повести — истории о том, как Стёпа и Аля выясняют, кому доверить традицию по-настоящему, как в семью входят «чужие» — Марина и Толя — и учатся не бояться этого шума, а слышать за ним главное: здесь никого никогда не бросят одного.