Тринадцатый вагон

Глава 1

«Наша жизнь как дорога с односторонним движением, и важно не пропустить свой поворот, ведь пути назад уже не будет.»

Уинстон Черчилль

Михаил Федорович быстрым шагом направлялся к своему вагону, усердно ища глазами его номер. Он катил за собой чемодан, который, по сравнению с багажом толпившихся вокруг людей, был совсем мал.

- Шестой, седьмой, восьмой… - тихо, почти про себя шептал он, осматривая вагоны с пытливым взглядом и поглаживая свою небольшую чуть седую бородку.

День стоял погожий: не было ни жарко, ни холодно, солнце ярким маяком пробивалось сквозь облака, легкий ветерок приятно ласкал кожу и расслаблял всех присутствующих на пироне. Лишь вдалеке, где-то там, в тех краях, куда шли рельсы, небо было черным, и тучи грозно клубились, предвещая недоброе.

Михаил Федорович наконец добрался до своего тринадцатого вагона, что развеяло его напряженное состояние и заставило остановиться рядом с проводницей. Он взглянул на часы и обнаружил, что до отправления еще около получаса. Проводница, женщина объемная не по годам и явно не ухаживающая за собой, заграждала вход в вагон. Поняв, что сейчас зайти не дадут, а он уже устал, мужчина решил найти место, где бы присесть. На глаза ему попалась лавка посреди пирона, и, как только Михаил Федорович приподнял ногу, чтобы начать движение к ней, так тут же увидал справа другого мужчину, точно так же избравшего направление к этой лавке и так же стоявшего в позе готовности. Они переглянулись, и в глазах каждого мелькнула искра горячего соперничества. В одно мгновение ринулись оба к свободному месту на лавке. Михаил Федорович оказался на секунду быстрее и мигом уселся, сомкнув ноги и положив руки на колени. Лицо свое, словно удивленное подлетевшим тут же мужчиной с усами, направил он на оного. Тот кинул на победителя презрительный взгляд, скривил недовольную физиономию и отошел.

Тут же сей случай забылся победителю, и он принял более свободную позу. Поезд издал громкий и резкий звук, похожий на выпуск пара, и Михаил Федорович мельком вздрогнул. Но стоявшая рядом с поездом проводница и глазом не моргнула.

Вокруг постоянно суетились люди, ходя справа налево и слева направо, стоял шум и гам, передавались по громкой связи объявления о прибытии и отбытии поездов. Старая цыганка в фиолетовом платке и далеко не чистой одежде, сидевшая рядом с Михаилом Федоровичем, листала какую-то потрепанную книжечку. Он украдкой заглянул, не поворачивая головы, ибо был любопытен. «При очитке мы имеем дело с психической ситуацией, явно отличной от ситуации, в которой происходят оговорки и описки. Одна из двух конкурирующих тенденций заменяется здесь сенсорным возбуждением и, возможно, поэтому менее устойчива. То, что следует прочитать, в отличие от того, что намереваешься написать, не является ведь собственным продуктом психической жизни читающего.» - разглядел Михаил Федорович. Он еще раз окинул цыганку беглым взглядом.

«Чего только не увидишь.» - подумалось ему.

Между тем время шло и, когда Михаил Федорович проверил время, то убедился, что ушло оно недалеко. Дабы как-то себя занять, он включил в памяти своей восемьдесят восьмую симфонию Гайдна и, откинувшись на спинку лавки, стал наслаждаться. Умение это всегда спасало в подобных ситуациях, и этим он гордился перед самим собой. Михаил закрыл глаза и унесся в волшебный поток музыкальных переливов. Музыка наполняла его душу своей чарующей и оживляющей силой, даже подстрекало хотеть жить. Гайдн заставлял его губы растягиваться в улыбку. Открыв глаза, но не прекращая концерт в своих мыслях и запрокинув голову, он лицезрел прекрасное небо нынешнего дня, на котором облака чередой медленно-медленно плыли в неясном направлении. На одном моменте симфонии мурашки легкою волной пробежали по боку Михаила Федоровича. Но вот проводница прервала прекрасное и объявила о том, что можно заходить в вагон.

Зайдя в свое купе, Михаил Федорович поставил свой чемодан, плюхнулся на нижнюю койку слева от двери и глубоко выдохнул. Воздух был очень пыльный и томный, и было решено открыть окно. Но, к сожалению, оно не открывалось, что Михаилу очень не понравилось. Белья еще не было, а сама койка была жестка, чем сразу стала раздражать.

«Хорошо, что хоть купе.» - подумал Михаил Федорович.

Он сидел и смотрел в окно, ожидая отправки поезда. Тут какие-то шумные пассажиры начали пробираться по вагону, и он закрыл дверь. Шумных людей Михаил Федорович недолюбливал. Он был хирургом и во время операций настаивал больше всего на том, что шума, пусть даже малейшего, быть не должно. Так и повелось, что все громкое не нравилось ему.

За годы работы он скопил достаточное количество денег и хотел купить себе небольшой загородный домик, чтобы преспокойно провести в будущем старость там. Однако судьба завела его в болото, и мечта сгорела ярким пламенем. Теперь он возвращался в родной город, в котором провел большую часть жизни.

Пассажиры за дверью все шли и шли, и никто не заходил. Дверь чуть дернулась, и уже показалось, что кто-то все-таки будет соседом Михаила Федоровича, но это была ложная тревога. Ему не хотелось ехать с кем-то, одиночество нравилось, а одиночество в таком месте, как поезд было просто наслаждением. Он погладил себя по бородке и продолжил свой внутренний концерт Гайдна, с наслаждением закрыв глаза. За окном спешили люди, пробегали старики и дети, изредка собаки. Если бы не противное ожидание появления попутчика, который, как он надеялся, не придет, то Михаил Федорович был бы сейчас, наверно, счастлив.

Тут ручка двери задергалась, дверь открылась, как и глаза слушателя концерта, и в купе вошел полноватый мужчина с усами и двумя большими чемоданами. В нем Михаил Федорович узнал того самого субъекта, с которым у них произошла эстафета на пироне. Мужчина остановился, и они уставились друг другу в глаза точно так же, как и прежде. Насмотревшись, вошедший молча поднял койку, расположил под ней свой багаж и сел, опустив ее обратно. Он снова посмотрел на Михаила Федоровича как отец на провинившегося сына. Его оппонент в гляделках перевел взгляд в окно. Тут он вспомнил, что сам не положил свои вещи под койку, а держать их где-либо еще было в таком маленьком помещении крайне непрактично. Михаил Федорович встал, и положил багаж, после чего сел обратно. Вошедший уже сам смотрел в окно, и, похоже, его больше не волновал происшедший случай. Оба стали смотреть на пирон. Вошедший мельком взглянул на Михаила Федоровича, не поворачивая головы от окна. Тот заметил, после чего взгляд мигом вернулся на траекторию пирона.

Мужчина оперся локтем на столик и пальцами другой руки начал постукивать по нему. Через пару минут постукивания он все-таки не выдержал.

- У вас не найдется сигареты? - спросил он так, словно Михаил Федорович должен был дать ему ее в виде компенсации.

- Нет, не курю. - спокойно ответил он.

Мужчина глубоко вздохнул и сказал с легкой усмешкой:

- Поэтому, наверно, так быстро и бегаете, что не курите?

- Не знаю, всегда быстро бегал.

- Спортсмен?

- Нет. - без всяких эмоций в голосе отвечал Михаил Федорович.

- Хех. - усмехнулся вошедший.

Тут он полез в карман и вынул оттуда кошелек. Дважды пересчитав находящиеся там деньги, он обнаружил, что мелких недостаточно на пачку сигарет, а крупных разменивать не хотелось. Он стал трогать свои карманы, ища есть ли в них что, но все было тщетно. Михаил Федорович услышал его пересчеты, что есть у него только пятьдесят рублей, а в только что проверенной пачке сигарет нет ни одной. Он достал из кармана своего пальто двадцать рублей и протянул.

- Я вижу, вам не хватает. Вот, возьмите.

Мужчина удивленно выпучил глаза на деньги и взял со словами:

-Спасибо, откуда вы знаете, что двадцать не хватало?

- Я такие же покупал некоторое время назад.

Взяв деньги, мужчина поднялся и вышел. Расстроенный тем, что у него будет попутчик, Михаил Федорович надеялся лишь на то в данный момент, что он хотя бы будет единственным.

Скоро стало понятно, что поезд вот-вот тронется. Мужчина вернулся и сел на свою койку напротив Михаила Федоровича.

- Спасибо вам, прямо спасли.-добродушно заявил он.

- Да не за что.

- Хорошо, что еще остались добродетельные люди.

- Кстати, извините за тот инцидент с местом. - выдавила совесть Михаила Федоровича.

- Зачем вы извиняетесь, вы оказались быстрее, значит вы и заслужили место. Извиняться передо мной должны мои ноги. Давайте хоть познакомимся, что ли. Владимир Борисович Скворцов. - сказал он и протянул руку.

- Михаил Федорович Некрасов. - ответил собеседник и пожал руку.

Мужчина встал и поднял койку, достав оттуда один из чемоданов.

- Вы говорили, что не курите, но про сигареты, смотрю, знаете кое-что, бросили?

- Друг мой очень курящий человек, и он просил меня покупать ему сигареты.

- А сам он не мог? - спросил Скворцов, открывая чемодан и раскладывая еду из него на стол.

- Нет, за решеткой, знаете ли, проблематично.

- Ох, а что ж он такого сделал?

- Застрелил своего сына. - с холодной грустью сказал Михаил Федорович.

- Елки-палки, как так? - спросил Скворцов, даже остановившись выкладывать еду на стол.

- Хотите услышать грустную историю? - спросил Михаил Федорович добрым голосом и взглянул на Владимира Борисовича, все так же не поворачивая головы от окна.

- Я люблю разговаривать с людьми, расскажите, если не против, конечно, я не заставляю.

- Что ж, ладно. Сын моего друга Вани завел дурную дружбу с какими-то мелкими бандюками. Отец постоянно пытался нравоучать его, пытался вернуть на свет с этой грязной дороги. Однако он не слушал. Стоит сказать, что сын его, Гриша, всегда был каким-то непростым. В плохом смысле. Он отказывался ходить с отцом в филармонию и картинные галереи, так что эстетика была у него на нуле, как он ни старался. Наукам он бы чужд, с уроков сбегал, ничего учить не хотел. Сорванец в общем. Но как любил его все-таки отец, как же любил. Однажды мельком узнал он, что бандюки-то, с которыми Гришка связался, не такие мелкие, как думалось ему. Они планировали захватить заложников в одном из магазинов в центре города и просить за них выкуп. Это он подслушал как-то. - Некрасов говорил, а глаза его смотрели в уже убегающие назад картины окружающего мира в окне. Казалось, что говорит он сам с собой. - Друг мой думал, не сдать ли сына в полицию, но если бы он сообщил туда, то крови было бы не миновать. Оружие, как оказалось, имелось у этой банды. Да и сам он был под постоянным наблюдением сына, который уже подозревал в осведомленности отца своего. Знали бы вы, как мучился он, это бы вряд ли вынес кто-то другой. Он выкуривал в эти дни столько пачек, сколько выкуривал раньше чуть ли не за неделю. Не хочу даже представлять себе, что он переживал в эти дни. - Михаил Федорович прервался и вздохнул. - И вот, когда уже оставалось до их дела два дня и об этом сроке опять случайно стало известно, друг мой решился на то, что рвало его душу последнее время жестче всего. Он украл из тайника сыновьего пистолет, обращаться с оружием он умел. Но не умел он обращаться со своим горем, которое трясло ему руки и волю. Он подошел к сыну с пистолетом, который держал за спиной и сказал, что все знает, и чтобы тот одумался, ведь этим он погубит не только тех людей, которых убьет, а убить для устрашения полиции они собирались одного-двух человек, но и себя погубит он. Но сын не внимал его проповедям и начал угрожать расправой, если отец заговорит. Тогда отец выстрелил ему в ногу. Дурак, зачем он стрельнул в ногу, неужели он ждал, что сын образумится? Так вот Гриша с криками пополз к комоду, откуда вытащил еще один пистолет, похоже, это был запасной, и тогда он выстрелил в отца и попал в живот. Упав, тот поднял пистолет и на этот раз был совершенно прав в выборе места выстрела. Его посадили на восемь лет, объяснений от него никто не принял, ибо доказательств существования той банды он привести не мог, тем более, что душевно он был полностью уничтожен и защищаться в суде особо даже не старался, все признал. Банда эта, узнав о том, что Гриша пропал с радаров, растворилась.

Скворцов молча слушал. После окончания рассказа лицо его казалось потерянным, и он опустил задумчивый взгляд в пол.

- Вот так вот. - сказал Михаил Федорович.

- Он все сделал правильно. - заявил попутчик.

- Вы думаете? Он же убил сына. - задумчиво сказал Некрасов, все еще смотря в окно.

- Да, я так думаю. Если бы его не убили, он бы убил ни в чем не повинных людей, а сколько бы из них еще покалечили себе психику. Ведь взятие в заложники — это не курорт.

- Хм-м-м… Почему же все так, почему он не послушал отца и не забыл про это. Мне приходилось жалеть Ваню почти целые сутки. Какой же это был ужас для него. Даже для меня.

- Он должен был гордиться собой, а не плакать. Я понимаю, что сына убить это невероятно трудно, но он совершил благое дело.

- Благое или не благое, но он убил его. А может вся эта добродетель и не нужна? Может лучше бы было не трогать его? - последнее предложение прозвучало громче.

- Помилуйте, Михаил Федорович, что же вы говорите, послушайте себя. Кстати, а кто же носит ему сигареты сейчас?

- Ему они больше не нужны.

- Надеюсь, это произошло быстро? - минуту помолчав, спросил Владимир Борисович.

- К сожалению, нет, мучительно и продолжительно, хотя, может он этого и заслужил.

- Не заслужил. Знаете что, - Сказал уже более бодрым голосом Скворцов. - Я хотел приберечь это на другой случай, но сейчас момент более важный.

Владимир Борисович подвинул на край стола всю еду, которую достал и поставил посреди стола бутылку водки.

Увидев это, Михаил Федорович воскликнул:

- Нет, нет, что вы, я не пью!

- Вы не пьете, не курите, что ж вы вообще за человек? Страшно представить, что у вас скопилось в душе, если вы не выплескиваете все через эти вредные привычки. Скажем так, вредные, но отчасти полезные. Давайте, хотя бы, помянем Ивана и Григория. - предложил Владимир Борисович, доставая одноразовые стаканы.

Презрительно взглянув на водку, Михаил Федорович негласно согласился.

Скворцов с явным удовольствием разлил понемногу в каждый стаканчик, взял свой в руку и произнес:

- Ну что, за покойных Ивана и сына его Григория.

Михаил Федорович с тяжестью в руке взял стакан, они чокнулись и выпили.

- Закусывайте, закусывайте.-корчась от водки и показывая пальцем на лежащую в стороне нарезанную колбасу, сказал Владимир Борисович. Закусив, оба тяжело вздохнули.

- Все правильно сделал Иван. - сказал Скворцов огрубевшим голосом. - Я бы выдал ему медаль, даже орден. Он ведь спас столько людей.

- Но почему сына то не спас?

- Значит, Гриша этот был гад. Уж извините, о покойных не говорят плохо, но мне эта традиция не нравится. С чего это нельзя плохо сказать о плохом человеке, тем более, что он умер? Гриша этот все заслужил, а вот отец его тюрьмы не заслужил. Закон и справедливость - вещи часто разные.

- Но зачем, зачем же он это делал? Ох, Гриша. Ваня, был убит больше, чем он.

- Не каждый человек хороший, надо с этим мириться. А вот с несправедливостью мириться нельзя.

- В том, наверно и несправедливость, что Гриша таким стал. Почему он, а не кто-то другой? - горестно продолжал Михаил Федорович, смотря в окно.

- А почему кто-то другой, а не он? Человеку посылаются испытания, дабы он их прошел. Каждому дается столько, сколько он выдержит. И Иван, я так понял, выдержал. Вот он и умер, наверно, потому что свой путь жизненный завершил последним испытанием. Я уверен, что он в раю. - сказал Скворцов и съел вареное яйцо.

- Мне кажется, что он в аду. - протяжно сказал собеседник.

- В аду сын его. И он заслужил там быть. Не стоит горевать о таких дурных людях.

- Но он же его сын. Он был таким милым мальчиком в детстве. Как же так?

- Это его путь, он его выбрал и ответил за него. - сказал Владимир Борисович, наливая водку в стаканы.

- Но Ваня же его так воспитывал, так старался привить ему прекрасное. А он так. Что же он так топил любовь Ванину? Когда мать умерла Гришина, ему было всего год. Хорошо, что она не застала всего этого. Хотя, может, она бы повлияла на него сильнее?

- Похоже, что не все люди как пластилин. Некоторые-камни, которые перелепить нельзя. А вот такие, как ваш Ваня, такие достойны почестей. Давайте. - сказал он и поднял свой стакан.

Уже намного охотнее выпил Михаил Федорович. Солнце быстро скатилось за горизонт, и поезд стал постепенно засыпать. Вскоре заснули и пассажиры тринадцатого вагона.

- Нет, нет и нет! Еще раз говорю! Я уже скоро приеду, и не надо мне вот этих твоих штучек!

Громкий голос Скворцова, который словно вдали звучал только что, но сейчас уже был достаточно громким, разбудил Михаила Федоровича. Он тяжело открыл глаза и медленно повернулся в его сторону. В лицо ему ударил яркий утренний свет, быстро прогнавший желание спать.

- Я этому проходимцу покажу кто мы такие! - прокричал снова Владимир Борисович и положил со стуком телефон на стол.

- Что ж вы так кричите? - спросил сонный Некрасов.

- Ой, извините пожалуйста, просто вывели меня, черти. Я не хотел вас будить. Дочь моя, ишь, выдает какие дела. Решила выйти замуж за какого-то нищего студента! Она хочет себе жизнь испортить, а я должен стоять в стороне?! Ну уж нет!

- А что, все так плохо? - медленно подымаясь с постели спросил Михаил Федорович.

- Все просто отвратительно! Она не хочет, главное, выйти замуж за степенного молодого человека с немалым достатком, друга семьи, а хочет прозябать в нищете с каким-то непонятном типом! - негодовал Скворцов, активно жестикулируя руками.-Хочет наше благородное семейное древо украсить этим сорняком!

- А как же сама себя она оправдывает? - спросил Некрасов, наливая себе сока.

- Известно как. Любовь, говорит-с, любит его. - издевательски проворчал Скворцов.

- А это ли не повод пожениться?

- Я люблю ее, а это главное, и я не позволю ей жить в какой-нибудь халупе и есть черт знает что, одеваясь в тряпье. Для этого вот даже еду прямо к ней и ее хахалю.

- Ну, не думаю, что все будет прямо таки настолько плохо. - сказал Некрасов и выпил свой сок.

- Если не хуже. Понимаете, я хочу ей счастья, а какое может быть счастье, если оно в таких условиях, какие ей грезит этот студент.

Скворцов посмотрел в глаза Михаилу Федоровичу, потом быстро перевел взгляд на бутылку водки, а потом обратно. Попутчик, сморщившись, отрицательно качнул головой.

- Такими причудами она меня изведет рано или поздно. - продолжил он все так же горячо. - Вот почему, почему она не хочет счастья семейного? Почему не благополучный молодой человек, а этот…-Владимир Борисович прожевал конец предложения.

- Она любит его, как же вы не понимаете, любит. А это поважнее денег. Влюбленным рай и в шалаше.

- Это шалаш, друг мой, шалаш. Любовь эта ослепляет ее. Она будет плакать потом, когда вся эта жизнь доконает ее. И тут придет плакаться именно в мою жилетку. Я хочу ее спасти от страстей, от минутных слабостей, от себя самой.

- Спасением таким вы только испортите ей жизнь. Вот вы с женой вышли друг за друга из-за материального благополучия?

- Нет.

- Вот. Так же и они любят друг друга.

- Но мы нажили престиж и состояние, а она хочет все это слить.

- Извините, но, похоже, что этот ваш престиж и это состояние дороже счастья дочери. Она ведь уже счастлива, а вы ей хотите помешать.

- Что? Я ей помогаю! Она в плену чувств!

- Этот плен-одна из лучших вещей на земле, голубчик. А вот плен золотой клетки и приводит к слезам. Вы любите ее, но не даете свободу. Она ведь тоже хочет простого человеческого счастья.

- Эх, что ж творит эта жизнь. - сказал Скворцов и, подпирая рукой щеку, стал смотреть в окно. К нему присоединился и Михаил Федорович.

Оба глубоко задумались, и думы их уходили ввысь. Так шло время, пока не пришло в пункт своего назначения вместе с поездом. Оказалось, что ехали они в один и тот же город. Начав собирать вещи, попутчики только сейчас поняли, что спали на непокрытых голых койках. Выйдя с поезда, они вместе прошлись до остановки такси, обсуждая погоду и оценивая водку. Тепло попрощавшись, словно дружили они многие годы, и, пожелав друг другу всех благ, мужчины сели в такси и разъехались кто куда.

Владимир Борисович ехал прямиком к дому дочери, репетируя свои помпезные и карающие речи у себя в голове и сжимая на особенно сильных моментах кулак. Выйдя из такси, он даже размялся на всякий случай. Звоня в звонок, он прокашлялся для силы голоса.

- Привет. - с улыбкой, приглушенной обстоятельствами приезда, сказала дочь в голубом платьице.

- Где он? - грозно спросил Скворцов.

Дочь пошла комнату с гнетущим негодованием и влажнеющими глазами. Владимир Борисович закрыл дверь, разулся и прошел за ней. В комнате стоял молодой человек в рубашке и взял за руку дочь гостя. Хотя скорее, это она взяла его. Наступила тишина. Отец неотрывно смотрел на парня тяжелым взором. Девушка начинала плакать. Гость высказал поочередно все свои тезисы о связи бедности молодого человека и будущего его дочери парню и уставился ему в глаза словно снайпер в свою цель.

- Я уйду и больше не появлюсь, раз вы того хотите. Я не пойду против вашей воли. Извини, Света. – ответил на это парень.

Девушка растеклась слезами пуще прежнего. Молодой человек взял куртку, лежавшую на кресле, и направился к выходу из комнаты. Но тут ему преградил дорогу отец. Он схватил его руку, от чего парень испугался. Владимир Борисович полез в карман и достал оттуда толстый кошелек, из которого извлек очень солидную сумму и положил ее на ладонь студента.

- Вот. - сказал он томно и глухо, встретившись взглядом со студентом. - Это на первое время. Ты… не уходи, парень. Ты ей нужен, а она нужна тебе. Живите счастливо, молодежь. Если что…я всегда помогу.

Он пожал парню руку и глубоко вздохнул.

- Завари мне чаю, Светик, я что-то устал с дороги. - чуть бодрее сказал Владимир Борисович.

Света, сверкая, словно звезда, обняла его и побежала на кухню.

Михаил Федорович ехал на такси сильно дольше, ему нужно было за город. Пока он ехал, тяжелела его душа, словно вода тяжелеет, когда леденеет. Наконец он приехал. Определив куда идти, Некрасов направился к цели. Придя, он становился и поставил чемодан на землю.

- Ну, привет. Ты даже там не даешь мне покоя. Боли уж давно прошли, я постоянно был под наблюдением врача. - потрогал он свой живот, стоя над могилой. – Но чувствую я себя все равно скверно. Ты даже не представляешь насколько. Поэтому-то я и приехал к тебе. Я хочу, чтоб ты увидел, до чего довел меня. Ты этого хотел?! - слеза покатилась по сухой щеке его. - Ты этого хотел, сынок?! Так вот же. - всплеснул он руками. - Зачем, скажи же, ты не говорил мне прежде, но скажи же сейчас! Разве ты не любил меня? Похоже, что нет. Но я то любил тебя! И теперь все вокруг серое, посмотри. Думаешь, ты один умер? Думаешь, что никого так и не убил? Убил! - Михаил Федорович всхлипнул. - Почему ты не мог быть просто хорошим мальчиком, почему ты разрушил все? Я пытался жить, но я так больше не могу, я не могу нести это бремя. Зачем ты на меня его возложил? – упал он на колени и заплакал.

Вскоре Михаил Федорович вытер слезы, встал, открыл свой чемодан и достал пистолет. Оружие было замотано и закрыто так, чтобы его не определили на вокзале даже при проверке вещей.

- Может, мы с тобой скоро встретимся, и ты мне, наконец, ответишь. Я так любил тебя, сын.

Он взвел курок и поднес дуло под горло, приподняв голову и закрыв глаза. Палец стал медленно давить на спусковой крючок. Через несколько секунд Михаил Федорович вдруг открыл глаза. Он медленно опустил голову со взглядом непонимания происходящего и убрал от горла револьвер.

- Подожди-ка. А ведь верно же. Ты не любил меня. И хотел убить. А я спас людей. Почему я должен умирать? Почему я должен был сидеть столько лет? -почти прокричал он. - Из-за тебя?! Ты хотел совершить такое отвратительное зло, а я тебя остановил. Ох, какой же я дурак! Ты заслужил, а вот я всего этого не заслужил. Да и черт со всем этим! Я еще живой, и я прав! - громко заговорил Некрасов. - Гриша, ты наказан. Потом извинишься, если у тебя хватит духу. Я жив, прав и крепок!

Михаил Федорович взял чемодан и, разрубая собой воздух, словно ледокол разрубает лед, направился в обратную сторону. Он бросил пистолет в ближайший мусорный бак, после чего достал телефон и, вызвав такси, набрал еще один номер.

- Дмитрий Сергеевич? Да, это я. Отлично, как нельзя лучше. Да, все нормально. Потом все расскажу. Как там ваша клиника? Что ж, отлично. А нужен ли вам высококвалифицированный хирург с подзабытыми навыками, но с острым желанием сегодня же начать помогать в клинике хоть чем-то?

- Доброго здравия, Миша. Не ожидал звонка. – ответил старый голос. – Да нет. Как бы не хотел, нету мест уже у меня. Но есть у знакомого тоже клиника, он как раз расширяется вроде, нужны люди. Давай отправлю тебе в смске номер сейчас. Позвонишь, скажешь, чтобы связали сразу с самим Владимиром Борисовичем, скажешь от меня.