Три шага до Мглы

1. Сквозь сугробы

№21. Жанр: сказка, боевик

У Лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом;

Идёт направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит...

Разбушевался нынче Мороз Иваныч: метель выла диким зверем весь предыдущий день и всю ночь, сугробы намело по пояс, и снег сухо хрустел под ногами. Разгорелся холодный белый день, сквозь одеяло туч не было видно, с какой стороны светит солнце. Снегопад, однако, всё же не совсем перестал: мелкая крупа медленно сыпала с неба, путаясь в волосах и шерсти.

Царевна и бурый волк с трудом переставляли коченеющие ноги и лапы сквозь снежное месиво под пологом зимнего леса. Их побег из темницы был отважным и поспешным, так что на измождённой растрёпанной девушке была лишь худая старая шубёнка, найденная в сторожке, которая едва грела. Шерсть на брюхе и морде волка превратилась в сосульки. Тяжёлыми были три дня пути, но ни царевна, ни её верный зверь почти не делали привалов. Чем быстрее они будут идти, тем скорее доберутся до Тридевятого царства, а уж там им помогут.

Их нынешнем ориентиром был высокий дуб, стоящий обособленно, точно древний страж. Они наконец-то добрались до него и без сил рухнули у корней, где снега было куда меньше: густая крона не давала всей небесной крупе обрушиться на землю. Впереди через сотню саженей поляна обрывалась. Холодное сизо-голубое море образовывало разительный контраст с бескровно-белым небом.

Царевна и волк не сразу заметили, что с дубовой ветки на них пристально смотрели два жёлтых глаза на фоне чёрного крупного мехового шара, присыпанного снегом, точно ржаной хлеб мукой. Скоро царевна поняла, что это большой кот, а на дубе, оказывается, всё это время была цепь. Не железная — золотая.

— Кис-кис... — машинально шевельнулись треснувшие от холода губы девушки.

Волк устало зевнул, показывая острые зубы.

Кот поднялся на лапы, выгнул спину, стряхнул с себя снег и степенно ушёл куда-то вглубь заснеженной кроны. Царевна и её верный друг сидели, прижавшись друг к другу и прислушиваясь к звукам, долетавших до них из глубин леса. Пока тихо.

Понемногу царевне начало казаться, что ей стало теплее. Запахло смолой, ладаном, послышался треск поленьев, скрип половиц...

Она не в лесу, нет... Она... дома? Да, вот он, родимый дом, вот её горница, вот расписная прялка, вот пуховая перина, и зеркальце на столе, и сундук с нарядами, и узорные ставни, и цветастые городские крыши за окном. И нянюшка... Голос её, низкий, ласковый, рассказывает о дальних краях, о чужих берегах, о тридцати трёх витязях, выходящих из морских вод, о колдуне, что летает над лесами, о невиданных зверях... Дома, наконец-то дома! Не в темнице с холодными каменными стенами, не в зимнем лесу в сугробе, а дома! Наконец-то рядом батюшка с матушкой, и скоро приедет её королевич...

Хруст снега под десятком чужих ног разбудил царевну. Она испуганно вскочила, но не тут-то было: ноги застыли, пока она дремала. Бурый волк встрепенулся, ощетинился, зарычал.

Кто-то идёт по их души. Надо бы бежать, да поздно. И далеко не убежишь через этакие сугробы, тут бы хоть на замёрзшие ноги встать, замёрзшими руками снег стряхнуть.

Точно стая во́ронов, на поляну выскочили-вылетели душегубы в гремящих железных латах и с косами в руках — отряд, посланный Кощеем вдогонку за беглецами.

Сколько их, чем они ещё вооружены — царевна рассмотреть не успела: она уже вынула из старых украденных ножен короткий меч. Не её оружие, но на безрыбье и ржавый клинок даст возможность уйти дальше хотя бы на пару вёрст. Волк злобно оскалился.

Никто попросту болтать не стал: меч скрестился с косой, когти заскрипели о кривые латы. Царевна и волк дрались за свою жизнь с теми, кто вновь хотел запереть их в темноте.

Не дело для царской дочери мечом размахивать, но что оставалось девушке? Одно счастье, что враг-то сам хоть и окован железом, а всё же из костей. Ударишь метко — враз рассыпется. Да и волк стоит трёх богатырей — в одиночку без меча и без щита громит латников.

Однако остры были косы: порвали царевне шубёнку, оцарапали руку. Окропила белый снег алая кровь. У бурого волка шерсть густая, так просто не пробьёшь, но пару клоков выдрали ему.

Кончен бой. Тяжело дышат беглецы, обжигая измученные лёгкие ледяным воздухом. Царевна держится за раненую руку, волк чешет лапой драный бок. Валяются на поляне груды костей вперемешку с доспехами. Но увидели девушка с волком среди них кучки из льдинок, и доспехи при них ледяные, и сталь косы — тоже лёд. И то верно — слышались порой удары больно звонкие. Не кощеевы были это стражники. Видать, подружился, побратался он с кем-то...

Оторвала царевна от подола кусок, перевязала руку. Со вздохом натянула порванную шубёнку. Посмотрела на свой сломанный клинок, да и бросила — подобрала одну из кос на длинном древке. Побрели они с бурым волком дальше через сугробы.

Кот долго провожал их острым взглядом сверкающих глаз, после чего грациозно перебрался с ветки на златую цепь и медленно и торжественно побрёл в левую сторону, рассказывая новую сказку — о похищенной Кощеем царевне и убитом Снежной королевой женихе.

2. Ко дну

№30. Жанр: ромфант

Морозы пока не сильные, и лёд на речушках сходит от малейшего веяния её воли. Проплыть из моря вверх по течению по большой реке, а там свернуть в приток — она не раз так делала в водах не только Хуанхэ или Янцзы, но и всего Северного полушария. Моря и реки Запада совсем другие, нежели её родные. Они хладны, но полноводны, воды в них отливают не желтизной песка, но тёмной зеленью ила и сизостью гальки. Летом кипит жизнь: плещется рыба, бегают водные мурашки. Только вместо лотосов цветут скромные кубышки, и иные травы образуют заросли, где прячутся лягушки. А зима и вовсе совсем другая. Там-то, откуда она родом, столько снега выпадало лишь в горах, да и то не бывало этаких морозов.

Кто знает здесь её имя? Кто помнит его там, в Жёлтом море, в Поднебесной стране? Она сама забыла бы, когда бы не прокручивала в голове голос, так нежно, так трепетно и вместе с тем страстно произносивший его, цельно и по слогам... Да и разве это имя идёт ей теперь? Рыбка, Рыбка, Золотая Рыбка... Нет у неё более ни изящных рук, ни тонкого стана, ни быстрых ног, она больше не может танцевать на берегу под луной, больше не сорвёт цветка, чтобы заправить его за волосы. Она больше не пленительная мечта, не причина любовной бессонницы. Её больше никто не обнимет, не прижмёт. Не одарит жарким поцелуем, не будет перебирать пальцами огненные пряди, не наречёт своей морской императрицей.

Кто же тебе, о Лунный Принц, рассказал о морском князе и его дочерях, что резвятся в Жёлтом море и по ночам выходят на берег расчёсывать свои яркие волосы и петь звонкими голосами, увлекая тех невезучих молодых людей, кому не спалось? Хватило же тебе смелости покинуть внутренний двор, несколько ночей сидеть в засаде, чтобы только одним глазком увидеть ту, кого никто из топчущих землю видеть не смеет. Хватило тебе самоуверенности полюбить морскую волшебницу, но что всего удивительнее — хватило наглости ей об этом сказать.

От смерти тебя спасла только твоя благородная кровь. А может, и кое-что ещё...

Ваша с ней связь была обречена изначально. Вы оказались ровня друг другу — благородные и могущественные. И обязанные своей семье и своему народу. Вы не могли себе позволить этой шалости, и знали это также хорошо, как положение светил на небесах. Но, вместо того, чтобы расстаться и забыть друг друга, вернуться к своим мирам и быть теми, кто вы есть, вы продолжили тайно встречаться. Твои слуги, её сёстры — все вам помогали и страшились навлечь на себя господский гнев.

Почему ты не остановил это? У тебя же была невеста, Лунный Принц, и ты врал своей возлюбленной. Почему ты не признался?

Вы всё равно не сумели избежать грозы. Как злились на вас отцы, братья, дяди! Как войска Поднебесной пошли бить море плетьми, а море разбушевалось и поглотило их, как с кораблей люди бросали в морской народ гарпуны, а те пробивали днища и пускали суда на дно... Вы — и ты, и она — вы одни были во всём виноваты...

Твой отец лишил тебя титула и изгнал из внутреннего двора, и ты, некогда прекрасный Лунный Принц, стал обычным чиновником. А твою возлюбленную её отец превратил в рыбу.

Почему ты не попытался её найти? Неужели забыл о ней, жалея горькую свою судьбу? Неужели затаил обиду, хотя сам тогда первым взял её за руку и прижал к себе, первым спросил её имя, первым поцеловал, первым коснулся пальцами нежной кожи под тонкой тканью?

А вдруг... А вдруг ты искал? Вдруг это ты нанимал рыбаков, чтобы они всё бросали и бросали невод? Вдруг это ты переполошил всю рыбу на южном берегу? Ты искал, но так больше и не увидел её.

А она... она уплыла. От обиды уплыла в западные воды, чтобы не видеть никого из своего народа. Она уплыла, её чужие ловили в сети. Она откупалась, исполняя их желания, чтобы в итоге всё равно утянуть за собой на дно...

А может, у неё судьба такая — все, кто свяжется с ней, рано или поздно пойдёт на дно?

Вот и ты пошёл...

Прости, Лунный Принц. Прости, ты связался с дочерью моря. Человек и море могут быть рядом, но не могут быть вместе.

В снежном блеске Золотая Рыбка вздохнула и нырнула ко дну.

3. В небо

№2. Жанр: Постапокалипсис

Крылатые качели

Летят, летят, летят...

Я никогда не забуду эту рождественскую ярмарку. Мне, наверное, лет восемь было, когда мы в столицу ездили. Вся страна уже слышала через новости и посты об этом чуде генетики и биотехнологий. Специалисты осуществили мечту романтиков и создали самых настоящих пегасов. Правда, их крылья были протезами, а сами они являлись не лошадьми, а карликовыми пони, причём их лёгкие сильные ноги тоже оказались протезами. Зоозащитники, как я позже узнала, рвали и метали, утверждая, что это издевательство над животными — отрубать им здоровые конечности ради облегчённых биомеханических. И сама идея заставлять лошадей летать — вершина человеческой алчности и пренебрежение к природе ради удовлетворения своих желаний.

А пегасы летали. Они, словно сказочные снежные призраки, грациозно поднимались по спирали в небо, разгоняя падающие снежинки своими чудесными крыльями. Взмывались над огромным, подсвеченным миллионами огней городом. Без страха, без препятствий, легко и спокойно.

Эти пегасы и восхищение от их полёта сопровождали меня всю мою дальнейшую жизнь. Благодаря им я начала прилежно учиться, чтобы тоже стать биоинженером. И стала.

А потом началась война.

На фронте было множество роботов и автоматических систем, но ни одна техника не способна полностью заменить человека. Поэтому из дома в далёкие пустоши, которые когда-то были процветающими регионами, уходили сотни, тысячи людей. Простых и специалистов, одиноких и семейных, молодых и зрелых, мужчин и женщин. Каждый год.

Потом они возвращались, потому что иногда надо возвращаться, чтобы поддерживать жизнь городов. У нас и так около полусотни населенных пунктов превратились в заброшенные мёртвые зоны, потому что некому было обеспечивать там жизнь. И незачем — нельзя жить там, где тебя хочет убить излучение и мутировавшие бактерии.

Люди возвращаются. Но не все. И не целиком.

Я делаю протезы, экзоскелеты, усовершенствованные инвалидные коляски и кровати. Все те вещи, которые возьмут часть человеческих функций на себя.

Тогда, много лет назад, я тоже захотела творить чудеса. В принципе, моя мечта сбылась. Это ведь тоже чудо, когда человек, считающий себя бесполезным, обречённым на вечную агонию обрубком плоти, неспособным даже самостоятельно питаться, плачет, утирая слёзы с искусственных щёк из грибной кожи гибкими биомеханическими пальцами, стоя на новых крепких ногах.

Но я не могу сотворить большое чудо и остановить эту войну, а между тем она окончательно ломает все те сказки, в которые мы верили.

Под Рождество снова началась бомбардировка столицы. Такое было и раньше. Но теперь, кажется, наши система защиты вышли из строя.

Я смотрела трансляцию на планшете. Тот район, где в моём детстве проходили ярмарки, превратился в мрачный закуток разрухи. Ели, гирлянды, шары — этого уже давно не было с нами. Даже снег в конце концов перестал быть белым. Чуда не будет.

Неожиданно камера начала показывать небо. Холодное, серое, безнадёжное.

По нему белой снежинкой летел пегас.