Три аккорда

Глава 1

Серый дым полз над мокрым асфальтом, как забытое обещание. Фонари дрожали в лужах, расплавляя свет в маслянистые разводы. Я стояла под навесом бара, в котором находилась чаще, чем дома, в куртке, которая помнила лучшие времена, и запах выпивки смешивался с моим— горьковатым, как полынь, и чуть сладким, как последняя осенняя слива.

Мужчина замедлил шаг, разглядывая трещину на тротуаре, ведущую к моим потрескавшимся ботинкам. В его пальцах догорала сигарета. Он поднял взгляд — мои глаза блестели, как стеклянные шарики, потерянные ребенком в парке аттракционов.

— Ты похожа на ноту, которую невозможно взять на расстроенном пианино, — сказал он, стряхивая пепел — красивые ноты должны украшать нотные станы, а не мокнуть под дождём.

Улыбка проскользнула на моем лице

— Хм, добрый вечер

Влажный ветер вдруг стал плотнее, будто кто-то замесил воздух с мёдом и дёгтем. Мужчина почувствовал, как уголок его губ предательски дёрнулся в ответ на мою улыбку — редкий гость на этом лице. Он сделал шаг ближе, и лужа под его ботинком издала звук, похожий на вздох.

— Добрый, — повторил он, пробуя слово на вкус, словно давно забытый аккорд. — Только вот вопрос: для кого? Для тех, кто ищет тепло в чужих руках, или для тех, кто его раздаёт, как последний билет на тонущий корабль?

Он остановился в трёх шагах, не сокращая дистанцию, и сигарета в его пальцах дрогнула, роняя пепел на мою тень.

— Какую цену ты сегодня ставишь на свою улыбку, Оксана?

Мое лицо стало серьёзным

— Откуда вы знаете мое имя и чем я занимаюсь?

Вопрос повис в сыром воздухе, как лезвие, занесённое для удара. Мужчина медленно затянулся, и огонёк сигареты на секунду осветил его лицо — высокие скулы, тёмные провалы глаз, в которых плескалось что-то древнее и усталое. Он выпустил дым в сторону, чтобы тот не коснулся моего лица.

— От бармена слышал. Ты здесь часто бываешь, как я понял.

Он раздавил окурок подошвой, и пепел смешался с мокрой землёй. Неизвестный сделал ещё шаг, нарушая невидимую границу.

— Меня зовут Анатолий. Я не полиция, не судья и не спаситель. Просто человек, который заметил, как ты потерянно смотришь по сторонам.

Он протянул руку ладонью вверх — пустую, без монет, без требований.

— Позволишь мне помочь тебе или прикажешь уйти?

— Чего ты хочешь? — мой голос был спокойным и уставшим, привыкшим ко всему.

Тишина между нами стала вдруг осязаемой — как шершавая ткань, которую можно сжать в кулаке. Анатолий медленно убрал руку в карман пальто, и этот жест не выглядел угрожающе, скорее — усталым, будто он сам давно забыл, чего хочет на самом деле. Фонарь над нами моргнул, и на секунду его лицо оказалось в тени — только блеснули глаза, жёлтые, как осенние листья под дождём.

— Я хочу услышать, как звучит голос того, кто перестал верить в добрые слова. Хочу понять, почему ты выбрала этот переулок, а не тот, где пахнет пирогами и теплом. А ещё я хочу знать, чувствуешь ли ты ещё что-нибудь, кроме усталости. Или внутри тебя уже пустота, которую можно заполнить только чужими ладонями и шёпотом?

Анатолий сделал последний шаг, и теперь мы стояли так близко, что я могла разглядеть шрам над его правой бровью — тонкий, белый, похожий на молнию на спокойном небе.

— Пойдём со мной. Не туда, куда ты думаешь. Просто выпьем кофе в круглосуточной забегаловке — там, где играет старый джаз и пахнет корицей. Я заплачу. И ничего не попрошу взамен. Согласна?

Я киваю.

Мужчина выдохнул — негромко, почти беззвучно, но с таким облегчением, будто минуту назад держал на весу что-то тяжёлое и хрупкое одновременно. Он не улыбнулся — улыбка была бы сейчас фальшивой, как цветы на витрине похоронного бюро, — но что-то в его лице изменилось, смягчилось, словно кто-то тёплой ладонью провёл по замёрзшему стеклу.

— Тогда идём, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как приглашение в старый, забытый всеми танец.

Он развернулся и пошёл в сторону тусклого жёлтого пятна в конце улицы — вывески «Круглосуточно», мигающей в такт каким-то своим, неведомым ритмам. Ботинки его ступали тихо, но каждый шаг отдавался в лужах крошечными волнами, расходящимися к моим ногам. Не оборачиваясь, он чуть придержал тяжёлую дверь кафе — рука его замерла на мгновение, ожидая, пока я войду внутрь, в тепло, где пахло кофе, старым деревом и обещанием тишины.

— Садись у окна, — бросил он через плечо, направляясь к стойке. — Кофе с корицей и булочкой? Или чёрный, как моя совесть?

Я прыскаю. Меня раздражают подобные фразы.

— Пф, решай сам.

Анатолий на секунду замер у стойки, и в полумраке кафе мелькнуло что-то похожее на усмешку — невесомую, как отражение луны в луже, которую тут же смывает дождь. Бармен, пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, похожими на карту давно забытых дорог, молча кивнул ему, и через мгновение пар из кофемашины заклубился в воздухе, смешиваясь с джазом, который сочился из старого проигрывателя где-то в углу.

Когда он сел напротив, поставив передо мной высокую кружку с густой белой пеной, его пальцы на секунду задержались на керамической поверхности. Свет лампы над столиком падал так, что делил его лицо на две половины: одну — тёплую, почти человеческую, другую — оставшуюся в тени, загадочную и древнюю, как лес на закате.

— Смотри, — произнёс он негромко, кивая на окно. — Там дождь кончился.

Он откинулся на спинку стула, и скрип дерева прозвучал как первый аккорд новой, ещё ненаписанной мелодии.

— Знаешь, Оксана, я ведь не шучу. Я действительно ничего не хочу взамен. Но почему-то мне кажется, что ты не привыкла к такому. Расскажи мне что-нибудь. Не о работе, не о деньгах. Просто — что ты видишь в этом окне прямо сейчас?

Я посмотрела в окно. Унылый и серый осенний вечер.

— Ничего особенного.

Анатолий проследил за моим взглядом, но его глаза вернулись ко мне быстрее, чем я успела бы заметить это движение. За окном действительно не было ничего, достойного внимания: мокрый асфальт, редкие прохожие, сгорбившиеся под зонтами, да одинокая кошка, перебежавшая дорогу в поисках тепла. И всё же он покачал головой — медленно, словно раздумывая над чем-то, что давно уже было решено.

— А я вижу другое, — сказал он тихо, и голос его стал вкрадчивым, как шаги по ковру в чужом доме. — Я вижу лучик солнца, который еле-еле выглядывает из-за облаков.

Он взял свою кружку — чёрный кофе, горький, как цикорий, — и сделал маленький глоток, не сводя с меня глаз. Кадык его дёрнулся, и в этом жесте было что-то уязвимое.

Джаз сменился другой мелодией — медленной, текучей, как смола. Мужчина накрыл мою ладонь своей — не сжимая, просто положив сверху, как забытую вещь, которая вдруг обрела вес.

— Твоя очередь. Ты хотела бы научиться смотреть вверх? Или тебе комфортно там — в «ничего»?

— У меня нет права на желания. — Вырвалось у меня.

Конечно, какие желания могут быть у женщины, которая дает за деньги?

Рука Анатолия на мгновение замерла, и тепло его пальцев стало вдруг ощутимее — как если бы он специально позволил мне почувствовать, что жизнь ещё не ушла из этих кончиков. Он не убрал ладонь, но и не сжал сильнее.

— Кто тебе такое сказал? — его голос был ровным — Все люди имеют право на желания.

Он отодвинул свою кружку в сторону, освобождая пространство между нами, и за окном действительно показалось нечто — первый слабый луч, пробившийся сквозь серую пелену.

— Оксана, — позвал он, и моё имя в его устах прозвучало почти как нота, которую музыкант бережёт для финала. — Ты уже поверила в эту ложь — про бесправие. Но кто сказал, что правда умирает от того, что в неё не верят?

Он склонил голову к плечу.

— А если бы у тебя было право — самое простое, на один-единственный шаг, — куда бы ты сейчас пошла? Не надо отвечать вслух. Просто закрой глаза на три секунды и представь.

И он сам прикрыл веки, давая мне право на молчание, которое громче любых слов.

Дом. Воспоминания нахлынули и я нервно дернула бровью. Там было хорошо и безопасно. Жаль, что все обломалось.

Он отодвинул свою пустую кружку и посмотрел на меня в упор — спокойно, без напора, с тихой и незаметной нежностью.

— Я не предлагаю тебе рай. Я предлагаю тебе одну ночь — без условий. Но не за деньги. Просто... можно я посижу с тобой до рассвета? Без поцелуев, без обещаний. Просто чтобы ты не была одна.

Я всматривалась в лицо мужчины. Такое спокойное, слегка морщинистое. Он не кажется мне алчным, как другие мужчины, которых я встречала ранее.

— Хорошо. — кратко ответила я.

Анатолий выдохнул — медленно, так, будто внутри него лопнула тугая струна, которую он сжимал годами. Он откинулся на спинку стула, и его лицо, освещённое тусклой лампой стало просто усталым, почти домашним, с тенями под глазами, похожими на потёки туши у расстроенной девушки.

— Тогда до рассвета. И ни минутой больше — если сама не захочешь остаться.

Он поднялся, оставив на столе несколько купюр за кофе с такой небрежностью, будто речь шла о бесполезных бумажках, и помог мне надеть пальто — не касаясь плеч, лишь придерживая тяжёлую ткань на весу. За дверью снова моросило, но дождь уже не казался таким ледяным — скорее, напоминал слёзы, которые выплакал город, уставший от одиночества.

— Мой дом в двух кварталах отсюда, — сказал Анатолий, не глядя на меня, но держа зонт так, чтобы вода не попадала на мое плечо — Там есть диван, гитара и много книг, которые я не дочитал, потому что боялся узнать, чем всё кончится.

Он сделал шаг, и лужа под его ногой отразила небо — беззвёздное, пустое, но уже не враждебное.

— Идёшь? Или передумала — и твое «хорошо» было вежливым прощанием?

Я поспешила за ним. Интуиция подсказывала мне, что сегодняшний вечер будет особенным.

Он не обернулся, но мои шаги за спиной заставили его плечи чуть расслабиться. Дождь шелестел по зонту, выстукивая ритм, похожий на старую колыбельную, и в этом шуме было что-то успокаивающее, стирающее границы между чужими и своими.

Он остановился у высокой двери с облупившейся краской, ввел код от домофона. Мы поднялись по лестнице на 5 этаж и возле большой двери, пахнущей свежесрубленной древесиной, Анатолий достал из кармана тяжёлый ключ и на секунду замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя — или внутри дома. Замок щёлкнул мягко, покорно, и дверь отворилась.

— Проходи, — сказал он, пропуская меня вперёд.

Я зашла и огляделась. Квартира встретила меня тусклым светом и приятным запахом старых страниц книг, мяты и чая. Первым делом в глаза бросилась картина, весевшая на стене напротив входной двери. На ней было изображено что-то непонятное. Я разулась и прошла внутрь квартиры. Старый ламинат заскрипел под моими ногами.

Анатолий прошёл к просторной кухне, и включил старый чайник. Его движения были медленными, почти ритуальными — он достал две кружки, одну с нелепыми розовыми цветами, вторую в зеленый горошек, и поставил их на низкий деревянный стол. Анатолий отодвинул стул и пригласил меня сесть.

— Присаживайся. Если тебе что-то не понравится и ты захочешь уйти - дверь не заперта. - он сел напротив меня.

Я пока не собиралась уходить, мужчина был слишком пунктуален.

— Расскажи мне что-нибудь, что ты не рассказываешь клиентам. — прервал тишину Анатолий — Не обязательно грустное. Решать тебе.

Я посмотрела ему в глаза и моя бровь дернулась от неожиданного вопроса.

— Не помню ничего радостного. Совсем. — я говорила прямо, скрывать мне нечего — Только ненависть к этому миру, к людям живущим в нем. Я ненавижу свою работу, всех своих клиентов. Они как стервятники, поедают остатки моей порядочности.

Анатолий замер на секунду, держа чашку в руках, и пар от чая поднимался вверх, образуя между нами прозрачную, но ощутимую завесу. Он не перебил, не попытался утешить или сказать что-то банальное вроде «всё будет хорошо». Вместо этого он медленно поставил чашку на стол и пододвинул вторую, с нелепыми цветами ко мне.

— Хорошо, — сказал он ровно, и в этом слове не было ни одобрения, ни осуждения. Только голое, беспощадное принятие, как у хирурга, который видит рану и не отворачивается. — Ненависть — это тоже чувство. Живое. Честное. Многие предпочли бы врать себе, что прощают, или делать вид, что им всё равно. А ты говоришь правду. Это уже похоже на начало — даже если кажется, что это конец.

Он сидел напротив меня на низкой табуретке, так что наши колени почти соприкасались. Свет от кухонной лампы падал на его лицо, выхватывая морщины возле глаз и седые нити в волосах, возраст говорил сам за себя.

— Ты не обязана искать радость. Она не придёт по приказу, как дрессированная собака. — Он сделал маленький глоток обжигающего чая, и кадык его дёрнулся.

— Я не боюсь твоей ненависти, Оксан. Она не сделает мне больно. А тебе, скажи, она помогает? Или просто жжёт изнутри, как спирт в открытой ране?

Я замираю в раздумиях. Мои чувства. Что они значат в этом мире? И что я вообще чувствую?

— Я не понимаю, — неуверенно произношу я —но лучше не становится. Эта ненависть как камень, который тянет меня на дно.

— Оксана, я не могу сделать тебе лучше. Я даже не обещаю, что эта ночь что-то изменит. Но я могу посидеть с тобой в этой пустоте. Не пытаясь её заполнить. Просто чтобы ты не была одна в ней. — он замолчал на минуту — Позволишь мне быть просто свидетелем твоей истории? Без надоедливых советов и упреков.

Я смотрю на мужчину, которого знаю всего ничего и понимаю, что на данный момент он единственный узнал так много.

— То есть.. Я могу поделится всем что у меня на душе, и ты выслушаешь? — мне нужен был ответ на этот вопрос.

— Ты можешь сказать мне всё, что угодно, — произнёс он, и каждое слово падало медленно, как капли воска с догорающей свечи. — Я выслушаю. Не перебью. Не скажу «ты преувеличиваешь» или «другим хуже». Потому что нет ничего хуже, чем когда твоя боль становится чьим-то аргументом в споре.

Он провёл ладонью по своему лицу — жест усталого человека, который снимает невидимую маску, и на секунду прикрыл глаза. Когда он снова открыл их, в них не было ни жалости, ни оценки. Только тихое, почти звериное внимание.

Я колеблюсь, доверять ли ему свои секреты и наконец решаю, что стоит.

— Моих родителей забили кредиторы. — Тихо начала я — Денег на их лечение не хватило и они благополучно скончались. Этим зверям было безразлично. Им нужны были деньги.

Анатолий замер, и кружка в его руках дрогнула — чай плеснул через край, обжигая пальцы, но он даже не взглянул на ожог. Глаза его стали тёмными, как витраж в соборе на закате, когда все цвета смешиваются в один — густой, почти чёрный оттенок боли. Он медленно поставил кружку на стол, не отводя взгляда от моего лица.

— Так вот она откуда, твоя ненависть, — произнёс он глухо, и в голосе его прорезалось что-то древнее, как ржавчина на забытом мече. — Не из пустоты.

Мужчина подался вперёд, нависая над столом.

— Скажи мне, Оксана... Ты была там? Слышала, как затихает дыхание, или узнала всё по голосу в трубке? — Вопрос прозвучал не жестоко, а скорее как требование правды. Той самой, которую обычно хоронят в неглубоких могилах под видом «всё будет хорошо». — И как долго ты потом искала виноватых, пока не поняла, что виноваты все? Кредиторы, врачи, система, ты сама за то, что не смогла выбить из стен деньги?

Анатолий отвел взгляд.

— Ты не обязана отвечать. Но если ответишь — я запомню. Не чтобы использовать, можешь не волноваться.

Он аккуратно положил руку на мое плечо. Я смотрю на его руку. Мне уже давно плевать на чужие прикосновения, поэтому я не смущаюсь.

— Их привезли в больницу, обследовали, а потом.. — я выдержала паузу, что бы собраться с духом — Объявили цену лечения. Откуда у меня, 14летнего на тот момент ребёнка была сумма, которую они потребовали? Сердца родителей просто остановились. Я умоляла спасти их. Но.. Эти грязные бумажки, что я получаю.. Имеют огромный вес в нашем мире.

Повисла тишина. Анатолий тяжко посмотрел на меня.

— Знаешь, Оксана, есть вещи, которые не лечатся деньгами. Но врачи, к сожалению, работают не за молитвы. А кредиторы... они просто хищники. Они чувствуют запах слабого за версту. Наш мир устроен так, что бумажки с портретами мёртвых политиков иногда значат больше, чем чьё-то живое сердце. — произнес он, и убрал свою руку.

Я окинула комнату взглядом, и продолжила.

— Все за что я бралась, не приносило мне достаточно дохода. Кредиты тоже были не маленькими. Пришлось пойти на то, чем я сейчас и занимаюсь. Все эти деньги идут даже не мне, а долбаным кредиторам. Сколько бы я не работала, число не становится меньше. Пять гребанных лет я пытаюсь выплатить долги, которые брала даже не я. - я стискиваю зубы от злости и своей беспомощности.

Анатолий слушал, и его лицо становилось всё более неподвижным. Когда я замолчала, сжимая челюсти до хруста, он медленно выдохнул и провёл рукой по своим волосам, откидывая их назад.

— Пять лет, — повторил он, и его голос звучал как скрежет камня о камень. — Ты платишь за чужую смерть деньгами, которые добываешь самым живым, что у тебя есть — телом. А проценты всё равно растут, как трава на могиле, которую никто не вырывает с корнем.

Его глаза, говорят больше, чем его красноречивый язык. В них больше поддержки и понимания, чем он позволяет себе показывать.

— А сейчас... сейчас расскажи мне что-нибудь хорошее. Просто чтобы я знал, что внутри тебя осталась хоть капля беззаботности и радости.

Я задумалась. На ум не приходит ничего хорошего. Минут 10 мы сидели в тишине. Я все пыталась вспомнить хоть что нибудь.

— Все мои хорошие воспоминания оканчиваются плохо. Так что и хорошими их назвать трудно. — Я произносила это спокойно, без лишних эмоций.

Когда я заговорила, мой собеседник перевёл взгляд на меня, и в этом движении было столько осторожности, будто он боялся, что любая резкость рассыплет меня на осколки.

— Хорошие воспоминания не обязаны заканчиваться хорошо. Достаточно того минутного, или даже секундного ощущения счастья. Я больше чем уверен, такие моменты у тебя были.

Он поднялся, потянулся к полке и снял оттуда маленькую стеклянную банку — в ней что-то тускло блестело при свете. Подойдя ко мне, он высыпал содержимое на ладонь: несколько старых леденцов в пожелтевших фантиках.

— Смотри, — сказал он, протягивая ладонь. — Это конфеты, которые моя бабушка прятала от меня на холодильнике. Я часто воровал их оттуда. Они сладкие до сих пор, даже через тридцать лет. Казалось бы, такая мелочь, которая частенько заканчивалась руганью и наказаниями, но какая важная и наполненная живыми, счастливыми воспоминаниями.

Он осторожно вложил один леденец в мою руку, поверх собственных пальцев, сжимающих мою ладонь.

— Закрой глаза, — попросил он. — И скажи мне первое, что увидишь. Не анализируя. Не боясь. Просто — картинку. Без плохого конца.

Я закрываю глаза. По началу я вижу только темноту, которая обволакивает меня полностью и давит на глаза. Но.. Вскоре я замечаю силуэт в этой темноте. Он светится, как тысяча солнц, и я понимаю, это оно!

— Кот. — твердо произношу я.

Мужчина замер на мгновение, а затем тихо рассмеялся — впервые за эту долгую ночь. Смех его был негромким, хрипловатым, но в нём слышалась не насмешка, а скорее удивление и тепло.

— Интересно. - сказал он, успокоившись.

И тут меня осенило..

— Точно!.. Кот!... Я кормила кота в переулке! Такого красивого, трехцветного, с голубыми глазами. — я с восторгом вспомнила это грациозное и прекрасное существо.

Анатолий улыбнулся. Вот оно. Он отошёл к узкому синему дивану у стены. Мужчина опустился на пол рядом с ним, подобрав колени к груди. Я подошла и мы сели рядышком, оперевшись спиной на диван. Утренний свет теперь полновластно хозяйничал в комнате, превращая тени в нежные, текучие пятна.

— Я не знаю, что будет завтра, Оксана, — сказал он, глядя не на меня, а на свои пальцы, сплетённые в замок. — И не стану врать, что всё наладится. Но здесь, на этом полу у тебя есть разрешение не бороться. Хотя бы несколько часов.

Анатолий потянулся к гитаре, стоявшей в углу, и кончиками пальцев коснулся струн — родился тихий, фальшивый, но удивительно живой звук.

Я морщусь от этого звука. Гитара расстроена как минимум на 3 тона и это звучит ужасно.

— Подожди, дай настрою. Уши режет.-Я беру гитару руки и подкручиваю колки на слух — Так то лучше!

Анатолий посмотрел на меня с удивлением. Гитара в моих руках издала чистую, глубокую ноту — и комната вдруг стала другой, наполнившись резонансом, заставившим старые половицы отозваться тихим гулом. Мужчина закрыл глаза на секунду, а когда открыл — в них не было привычной защиты, одна только полураздетая внимательность.

— Играй, — попросил он тихо. — Что угодно. Мелодию, которую помнишь.

Тёплый рассветный свет уже вовсю лился в окно, золотя пыль в воздухе, и тишина между нами была полна ожидания — не тяжёлого, не тревожного, а такого, какое бывает перед первым выдохом флейты в оркестровой яме.

Я ставлю пальцы на гриф и начинаю наигрывать мелодию, которую слышала в детстве. Я не знала названия песни, но её слова въелись глубоко в мою память.

— Между небом и землей.. Песня раздается.. Не исходною струей.. Громче, громче льется.. Не видать певца полей, сто поет так звонко.. Над подруженькой своей.. Жаворонок звонкий..

Я очень редко пела. Даже почти никогда. Поэтому удивилась от того, каким мой голос был ровным и чистым.

Когда последние слова растаяли в воздухе, смешавшись с утренним светом, Анатолий медленно выдохнул — и только тогда я заметила, как блестят его глаза. Не от слёз, нет. От того самого света, который отражался от всего в этой комнате и от меня в том числе.

— Жаворонок. — почти шёпотом проговорил он — я изучал этот романс в школе.

Школа.. Я не ходила туда с 7 класса. Окончание ее было так близко... Но судьба решила иначе.

—Твой голос... — наконец произнес Анатолий — такой чистый и прекрасный, как у самого жаворонка, про которого ты пела — он посмотрел мне прямо в лицо, в упор, его глаза сияли от восхищения — Ты ведь могла бы петь на улице, Оксана.

Он был прав. У меня было множество вариантов, но я выбрала самый худший для моего внутреннего "я".

— Не хочу оправдываться, я действительно могла зарабатывать иным образом. Но тогда.. Продажа своего тела показалась мне самым действующим вариантом. — я не чувствовала стыда за свою нынешнюю работу, только горькую усталость.

Тишина затянулась на несколько ударов сердца, и утро за окном стало вдруг резче — чётче проступили контуры домов, громче запели птицы.

— Никто не требует от тебя оправданий, Оксана, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, с хрипотцой, как у человека, который только что проснулся после долгой болезни. — Ты выбрала то, что выбрала. Не от хорошей жизни — это ясно. Действующий вариант... Да, бывает, что другие просто не работают или работают слишком медленно, когда счёт идёт на дни.

Свет упал на его лицо — спокойное, без тени осуждения. В его взгляде была только правда: усталая, неудобная, но честная.

— Если бы сейчас, в эту минуту, у тебя был выбор, не завязанный на страхе и деньгах — что бы ты делала? Пела? Или просто сидела в тишине, не думая о том, сколько стоит одна твоя улыбка? — он заглянул мне в глаза — Не оправдывайся. Просто скажи, жива ли ещё та девушка, которая выбирала свободу, а не чужие постели. Или её больше нет?

Я уже давно перестала мечтать, поэтому этот вопрос застал меня в расплох.

— Наверное, я бы жила где нибудь около леса и ежедневно лежала на траве, изучая небо и облака. — Это первое, что пришло мне в голову.

— Такая жизнь существует, Оксана. Не в мечтах — в принципе. Леса, небо, облака — это не требует денег. Требует только одного: смелости перестать врать себе, что ты уже ничего не хочешь. — Он сжал мои пальцы чуть крепче. — Я не знаю, сможешь ли ты туда попасть. Но если ты хотя бы видишь эту картину — значит, ты ещё не умерла. Значит, внутри теплится что-то, ради чего стоит просыпаться утром.

Мужчина отпустил мою руку и поднялся, потянулся к полке и снял оттуда старую, потрёпанную книгу — сборник пейзажных зарисовок. Пролистав, он нашёл картинку: поле, лес на горизонте, огромное небо с кудрявыми облаками.

— Посмотри. Это не твой лес, но похоже. — Он положил книгу мне на колени, открытой на той странице, а сам отошёл к окну, за которым уже вовсю занимался день — свежий, промытый ночным дождём.

— Если захочешь — когда-нибудь съездишь. Я знаю одно место в часе езды отсюда. Там пахнет мятой и тишиной. Не сегодня и не завтра. Но когда ты будешь готова.

Впервые за долгое время мое лицо тронула улыбка. Живая, настоящая и честная.

— Спасибо. — слово, сказанное мной повисло в тишине комнаты.

— У тебя красивая улыбка, дорогая моя. Знаешь? Очень. Словно первый снег — неожиданная и чистая. Не прячь её, она тебе очень идет. — Мужчина улыбнулся мне в ответ и я почувствовала тепло и спокойствие, исходящее от него.

Мне стало так здорово, что захотелось остаться в этой комнате навечно.

— Жаль, что я не могу остаться здесь навсегда. В конце концов, мне придется возвращаться к прежней жизни — Сказала я, поморщив лицо от предвкушения.

Анатолий пристально посмотрел на меня. Солнце отражалось в его янтарных глазах, превращая их в два светящихся камня.

— Твоя прежняя жизнь никуда не денется, я не волшебник. Но запомни этот подъезд, этот этаж, дверь — Он кивнул на входную дверь. — Я почти всегда дома, но на всяаий случай, ключ лежит под ковриком. Если захочешь сбежать на час, на ночь, на день — приходи. Чай всегда будет, гитара тоже. И я научусь молчать, когда нужно. И говорить, когда попросишь. — Его лицо было по прежнему невозмутимым и спокойным, несмотря на то, что он говорил такие вещи.

— Не обещай себе, что начнёшь новую жизнь с понедельника. Просто прими, что у тебя есть это место — убежище. И когда завтра ты будешь смотреть на потолок в чужой квартире после... — он замялся — после всего... вспомни, что где-то в городе есть окно, за которым тебя ждут не за деньги.

Все моё существо трепещало от приливающей к лицу радости и счастья. Он, человек, с которым я знакома пару часов смог разбудить во мне то, что не могли даже самые близкие люди.

- Спасибо тебе, Толь, - неуверенно произношу я, не зная, можно ли его так называть. Получая одобрительный кивок я продолжаю увереннее — спасибо за все. Я вернусь, обязательно.

— Буду ждать. — сказал Анатолий просто, без пафоса.

Он не вышел провожать — только приоткрыл окно, и в узкую щель потянуло свежим ветром, уже прогретым утренним солнцем. Когда я вышла на улицу и обернулась, его силуэт всё ещё стоял у стекла — недвижимый, как маяк, который не обещает спасения, но указывает путь тем, кто потерял берег.

А в кармане моей куртки — я найду это позже, уже на ходу — лежала мятная конфета в пожелтевшем фантике и клочок бумаги с короткой надписью: «Твоя улыбка стоит больше, чем ты думаешь. Возвращайся. А.»

И впереди была прежняя жизнь — с её тяжестью, с долгами, с чужими руками и пустыми взглядами. Но что-то изменилось. Совсем чуть-чуть — как полоска света под дверью в тёмной комнате.

Я направилась в переулок. Пока еще есть время, я должна пожить для себя. Я подошла к домикам уличных котов и.. Боже мой! Увидела того самого трехцветного кота с голубыми глазами!

— Хеей? Киса! Помнишь меня? — Я села на корточки подманив кота к себе. Тот потянулся и подошел. Поначалу мы установили зрительный контакт с пушистиком, а потом я достала из кармана угощение.

— Будешь? — Я положила перед мордочкой кота кусочек говядины.

Кот замер на мгновение — трёхцветное пятно на сером утреннем асфальте, с глазами цвета предрассветного неба. Он смотрел на меня с той вежливой, чуть высокомерной осторожностью, которая бывает только у существ, умеющих обходиться без людей, но иногда соглашающихся на их общество из чистого любопытства. Говядина лежала перед ним, и он медленно, словно размышляя, не слишком ли дешёвая это плата за его внимание, сделал шаг вперёд.

Он тихо мурлыкнул, с достоинством, и принялся за угощение, изредка поглядывая на меня так, будто хотел убедиться: я не исчезну, как другие, кто бросал еду и уходил, не дождавшись благодарности.

Я протянула руку — и он, сначала зажмурившись, а потом осторожно ткнувшись мокрым носом в мои пальцы, позволил погладить себя по спине. Шерсть его оказалась мягкой, с лёгким запахом пыли и солнца, и в этом прикосновении было что-то первобытно-успокаивающее — как будто мир на секунду перестал быть враждебным.

— Хороший мальчик, — прошептала я, и кот, словно услышав, лизнул мою ладонь шершавым языком.

Я погладила кота по голове.

— Я еще вернусь, обещаю. — тихо проговорила я — И обязательно принесу тебе еще чего нибудь вкусненького!

Кот поднял голову, и в его голубых глазах мелькнуло что-то, очень похожее на понимание — или, по крайней мере, на ту форму терпения, которую вырабатывают все уличные животные, привыкшие к обещаниям, которые часто забываются.

Я поднялась с корточек, колени затекли от долгого сидения на мокром асфальте, но внутри было тепло — как будто я выпила целую кружку того самого чая с мятой, в компании Анатолия. Кот проводил меня взглядом до угла переулка, а потом потянулся, сладко зевнул и начал умываться — деловито, спокойно, как хозяин, который знает, что его дворецкий всегда вернётся.

— Я ещё вернусь, — повторила я уже для себя, сворачивая на людную улицу, где была только суета, запах выхлопных газов и лица людей, которые не смотрели друг на друга.

И снова я погрузилась в свои мрачные будни. Лежа у кого-то в объятиях, я думала лишь о своем новом друге, который всегда выслушает и поймет и о коте, маленьком комочке, который приносит мне так много радости.

Вечер сгущался за плотными шторами, и чужие руки блуждали по моему телу, как слепые рыбы в тёмной воде — механически, привычно, без истинного желания, как если бы этот человек платил не за страсть, а за право забыть одиночество на несколько часов. Я закрыла глаза — не от наслаждения, которого не было, а чтобы ничто не отвлекало от того, что происходило внутри. Горьковатый запах мужского одеколона мешался с моим дыханием, но я уже научилась отключаться, уходить в себя, в ту маленькую комнату в глубине сознания, где было светло и где меня никто не трогал.

Там, в этой внутренней комнате, Толя сидел на полу, облокотившись на диван, и перебирал струны гитары, не извлекая звука — просто так, для тепла. А на подоконнике, свернувшись калачиком, дремал тот самый трёхцветный кот с голубыми глазами, и его хвост мерно покачивался в такт каким-то кошачьим мыслям. И это маленькое, никому не видимое убежище становилось тем якорем, который не давал мне утонуть окончательно.

— Задумалась о чем то? — прошептал мужчина, касаясь губами моего плеча, и в его голосе прозвучало удивление: он привык, что женщины с ним были здесь, сейчас, без мыслей о другом. Но мне было всё равно.

— Устала, — ответила я ровно, и это была правда. Устала от всего — от его рук, от запаха чужих денег, от самой себя. Но внутри теплился огонёк, похожий на отблеск того утра, когда я улыбнулась, глядя в окно нового друга. И этого огонька хватало, чтобы пережить ещё одну ночь, ещё одного клиента, ещё один день в долговой яме.

Когда мужчина уснул, в темноте, достала из кармана куртки, висевшей на стуле, мятную конфету — уже смятую, но всё ещё пахнущую старыми книгами и чаем. И заснула с этим запахом, прижимая к губам маленький кусочек другого мира — мира, где меня по настоящему ждали.

На утро я поскорее ушла, чтобы покормить котика и забежать к Анатолию перед тем, как снова пойти удовлетворять клиентов. Еду для котика я брала у них. А почему бы и нет? Забежав в переулок я ласково позвала котика.

— Кис-кис! Я пришла, с новым угощением!

Серая полоса мелькнула между мусорными баками — и вот он уже сидел передо мной, трёхцветный, и смотрел с таким видом, будто ждал ровно с той минуты, как я ушла. Он не мяукал, не тёрся, просто наблюдал — оценивающе, спокойно, как смотритель маяка, который видит корабль задолго до того, как тот причалит. Я выложила на край картонной коробки кусок нежнейшей телятины — вчерашний ужин клиента, который не заметил пропажи, потому что был слишком пьян, чтобы считать куски на тарелке.

Кот подошёл, понюхал, и.. О чудо! Я готова была поклясться, что он улыбнулся. По-кошачьи, одними усами, но совершенно определённо. Он взял мясо, отступил на шаг и начал есть с той изящной неторопливостью, которая превращает даже кормёжку на помойке в церемонию. Я присела на корточки, наблюдая, как его уши поворачиваются к каждому звуку, а хвост описывает плавные, довольные дуги.

— Я ещё приду. А сейчас — нужно бежать. - нежно сказала я.

Кот не провожал. Он доедал, не торопясь, зная, что еда никуда не денется, а я — я теперь часть его территории. Не человек, который приходит и уходит, а что-то вроде тёплого ветра, который иногда приносит вкусные запахи и которого не нужно бояться.

Когда я дошла до двери Толи, рука уже сама потянулась под коврик, нашаривая ключ. Но дверь оказалась незапертой — и я вошла без стука, как было обещано. Он сидел за столом, перед чашкой мятного чая, и писал что-то в потрёпанный блокнот. Услышав шаги, поднял голову — и на его лице появилось легкая улыбка.

— Чайник только вскипел. Будешь? — спросил он спокойным голосом.

Я сняла куртку и села к нему за стол.

— Знаешь, а я встретила того кота.

Он подвинул ко мне блюдце с печеньем — вчерашним, но ещё хрустящим, и налил чай — тёмно-золотистый, с едва уловимым запахом бергамота. Его пальцы, лежащие на столе, были спокойны — ни одного лишнего движения, только тихая сосредоточенность.

— Ты покормила его? — спросил Анатолий, хотя ответ знал заранее.

- Конечно. И, кажется, ему понравилось. - Воспоминание о кошачьей улыбке заставило и меня улыбнуться и даже тихо посмеяться.

— Говорят, кошки улыбаются только тогда, когда видят что-то по-настоящему хорошее, — произнёс он негромко, и в голосе его проступила та странная, почти детская серьёзность, с которой люди произносят древние поверья. — Значит, сегодня ты была для него чем-то большим, чем просто человек, приносящий еду. Ты была светом для того кота.

Он поднялся, взял с полки маленькое зеркальце в потрескавшейся оправе — то самое, в которое, наверное, никто не смотрелся годами — и неожиданно протянул его мне.

— Посмотри, — сказал он. — Вот какой ты можешь быть. Не для клиентов, не для кредиторов. Для себя.

В зеркале отразилось мое лицо — бледное, с тенями под глазами, с той неуловимой усталостью, которая въедается в кожу, как табачный дым. Мои светло русые волосы завивались на концах, неровная челка пушилась. На меня смотрели из зеркала два ярко голубых глаза. Но на этом лице… на этом лице ещё жила улыбка, только что родившаяся из воспоминания о пушистом комочке счастья. И она делала меня неузнаваемо другой.

Анатолий встал и подошел к окну. Ветер заввивал его черные волосы. Он щурился от лучей солнца.

— Как его назовёшь? Кота, я имею в виду, — спросил он, не оборачиваясь. — Или они сами выбирают имена, а мы только угадываем?

Я положила зеркало на стол, и повернувшись к мужчине улыбнулась.

— Думаю, ему незачем имя. Он откликается на мой голос и это самое главное. Пусть будет Кот. Просто Кот.

— Верно, — произнёс Анатолий тихо, и голос его звучал как эхо в пустом колодце. — Имя — это клетка. Даже самое красивое. А он — свободен.

Он повернулся, прислонившись плечом к оконной раме, и скрестил руки на груди. Свет утра теперь падал на него сбоку, высвечивая серебристые нити в волосах и ту особую, неброскую красоту, которая бывает у людей, много разбиравших свою жизнь на части, а потом собиравших заново, но уже не по инструкции.

— Знаешь, Оксана, я ведь тоже не спрашиваю, как тебя зовут на самом деле. Не потому, что мне всё равно. А потому, что имя, которое ты называешь клиентам, — это не ты. А то имя, которым ты называешь себя в тишине, я, может быть, услышу когда-нибудь само. Если ты захочешь.

- Шура. Я Шура.

Анатолий приподнимает бровь в удивлении.

- Шура? То есть Александра? - дождавшись моего кивка он продолжил — Красивое имя. Можно я буду называть тебя так?

Я без колебаний говорю да. Мне нужен тот, кто будет напоминать, как меня зовут по настоящему.

— А что насчёт... твоей основной работы? Сегодня уже есть... планы? Или у тебя есть час-другой, чтобы просто посидеть здесь и поговорить со мной о всяких мелочах? — он тепло улыбнулся.

- Работа подождет. Я все равно не хочу туда возвращаться. — я вздыхаю. Компания друга мне приятнее фальшивых незнакомцев.

— Хочешь, погадаю? — предложил Толя неожиданно. — Не всерьёз, конечно. Просто, для интереса.

Он начал тасовать карты — ловко, с каким-то щёлкающим звуком, и в этом движении было что-то завораживающее, почти магическое. Его пальцы, жёлтые от никотина, порхали над колодой, как птицы, и на секунду мне показалось, что в комнате стало светлее — или это просто солнце поднялось выше над крышами.

— Вытягивай, — сказал Анатолий, протягивая колоду. — И загадай что-нибудь. Но только про хорошее. Плохого мы и сами знаем достаточно.

Я задумалась.

— Хм, погадай что ли на любовь, по классике. Вдруг, в моем-то положении что-то получится — Я указываю на приглянувшуюся карту.

Мужчина усмехнулся — не насмешливо, а скорее с тем грустноватым пониманием. Он перевернул выбранную мною карту, и на стол легла Дама Кубков — старая, потёртая, но с сохранившимся золотым ободком. Бархатная корона, чаша в руках, и взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за горизонт.

— Дама Сердец, — прокомментировал он, прищурившись. — Карта чувствительности, интуиции и... ожидания. Она говорит о женщине, которая ищет не просто страсти, а глубины. Которая сама не знает, насколько сильна её способность любить — потому что долго прятала её под замком.

Анатолий задумался, погладил большим пальцем край карты, словно прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.

— Сейчас выпала одна карта, но для настоящего гадания нужна раскладка, — сказал мужчина и выложил ещё несколько карт веером: Туз Кубков, Двойка Мечей и, в самом центре, перевёрнутая Башня.

Губы его сжались в тонкую линию, а брови чуть нахмурились.

— Смотри. Туз рядом с твоей Дамой — это означает новое начало или, по крайней мере, готовность к нему. Правда, твоя Дама всё ещё держит чашу закрытой, не решаясь испить до дна. Двойка Мечей — это внутренний конфликт, сопротивление. Ты сама себе ставишь блок, боясь, что в твоём положении... как ты сказала? «Вдруг что-то получится»?

Он коснулся пальцем перевёрнутой Башни — и та покачнулась на стопке других карт.

— А это — крах старых представлений. Перевёрнутая Башня не предвещает катастрофы, как прямая. Она говорит о том, что тюрьма, в которую ты заперла своё сердце, рано или поздно рухнет не от удара извне, а от ветхости. Трещины уже есть. Ты сама их не замечаешь, но Кот видит. И я, возможно, тоже.

Анатолий собрал карты в колоду, задумчиво поглаживая её края.

— А теперь — самое важное. Моя мать, царствие ей небесное, всегда говорила: «Гаданье — это не приговор, а подсказка. Карты видят дорогу, но идти по ней ты должна сама». — Он поднял на меня глаза, и в них не было ни магии, ни пафоса — только усталая, живая теплота. — Что до любви... она не смотрит на кошелёк, Шура. И не спрашивает справки с места работы. Она приходит, когда её не ждут, и остаётся, если её не прогоняют.

Он положил колоду на стол, поверх Дамы Кубков, словно накрывая её одеялом.

— Так что, может быть, эта карта — не о клиентах и не о рыцарях на белых конях. Может быть, она о том, что ты постепенно начинаешь возвращать себе право любить. Жизнь. Себя. Кота. — Он замолчал на секунду. — Или тех, кто заваривает тебе чай с мятой по утрам, не спрашивая платы. Как знать?

Мужчина отодвинул карты, взял свою кружку и отпил остывший кофе, не поморщившись.

— Ты говорила, что в твоем положении это сложно но, не зарекайся, дорогая. Иногда жизнь поворачивается так неожиданно, что самые страшные долги оказываются не самыми тяжёлыми оковами.

Я молча переваривая всю информацию, смотрела на лицо друга, а потом произнесла:

— Эй, что мы все обо мне, да обо мне, давай поговорим о тебе? Например, у тебя есть жена?

Анатолий медленно поставил чашку на стол, провёл ладонью по подбородку — колючему, небритому, — и вдруг усмехнулся той самой кривоватой усмешкой, которая делала его одновременно старше и уязвимее.

— Жена? — повторил он — Нет, Шура. Жены у меня нет. Мне ни с кем не получается ужиться. К сожалению. Или к счастью. Я не знаю.

Он усмехнулся и посмотрел на меня.

— А теперь скажи честно: ты спрашиваешь, потому что тебе действительно интересно? Или потому что хочешь понять, насколько безопасно доверять мне? — Он склонил голову к плечу, и свет упал на его профиль, высветив жёсткую линию челюсти. — Я не обижусь на любой ответ. Просто — хочу знать, о чём мы говорим: о любопытстве или о доверии. Потому что это разные вещи. Как чай и кофе. Оба горячие, но вкус — разный.

Я так же склоняю голову и тихо, в пол голоса говорю:

— Я просто хочу узнать, что у тебя на душе. Понять, о чем ты думаешь, и почему ты такой, каким я тебя знаю. Как бы странно это не звучало из моих уст.

— У меня на душе — пустота. — задумчиво произнес мужчина — Но не та пустота, которая давит. Скорее — тишина после бури. Я был художником. В молодости. Рисовал молодоженых, родителей с детьми, учителей и других людей. А потом... Однажды я сел за мольберт, поднял кисть, и я не смог сделать ни мазка. Не потерял способность — потерял желание. Понимаешь? Как будто кто-то выключил рубильник, и свет погас не снаружи, а внутри.

Анатолий откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло.

— Я думал о том, почему я такой. Долго думал. И пришёл к выводу: меня сломала не одна трагедия, а тысячи маленьких предательств. Друзья, которые исчезали, когда нужна была помощь. Любовь, которую я принимал за спасение, а она оказалась очередным долгом. Родители, которые говорили «будь мужчиной», вместо того чтобы спросить «как ты?». И я научился молчать. Не потому, что нечего сказать. А потому, что не видел смысла — всё равно никто не слышит.

Я заворожённо смотрела на Толю. Сейчас, он как цветок, раскрывался по утру. Я не чувствовала понимания, мне была чужда его проблема, но мне был понятен его мотив.

— А теперь твоя очередь удивляться. Потому что я редко говорю так много. И никогда — так честно. Что скажешь? Испугалась? Или, может быть, теперь ты знаешь обо мне больше, чем хотела? — Уголки его рта дёргаются в улыбке.

Я тихо смеюсь.

— Я, конечно, не лучший собеседник, но ты тоже можешь делится со мной своими мыслями. Все таки мы одного поля ягоды. — на улыбке проговорила я. Немного подумав, подправила — Извини, я не хотела сравнивать себя с тобой, все таки я женщина, торгующая собой.. Эх, ты заслуживаешь более чистого собеседника. - Я качаю головой.

Анатолий резко подался вперёд, и его ладонь легла на стол между нами — не касаясь меня, но создавая невидимую преграду, за которой не было места жалости или снисхождению. Глаза его, обычно полуприкрытые в усталой полуулыбке, сейчас смотрели прямо, с той холодной ясностью, которая бывает у людей, решивших раз и навсегда расставить всё по местам.

—Не смей извиняться за то, что ты есть. И не смей сравнивать нас, не в ту сторону, которую ты выбрала. — его голос был твердым и решительным.

Я вздрогнула от его неожиданного действия.

— Если я захочу чистого собеседника — пойду в церковь, исповедоваться. А сюда, в эту комнату, я приглашаю Шуру. Которая кормит котов, поёт про жаворонка и не боится сказать, что ненавидит мир. И если ты предлагаешь мне делиться мыслями — я принимаю. Но с одним условием. Ты перестанешь считать себя хуже меня. Потому что это неправда. Никто из нас не хуже. Мы просто разные, но одновременно очень похожие.

Он протянул руку ладонью вверх — не для рукопожатия, а как знак согласия, как пустой лист, на котором можно написать любые новые правила.

— Идёт? Или ты снова начнёшь извиняться за то, в чём не виновата?

Извинения за глупость уже вертелись на языке, но его последние слова накрепко заперли их внутри. Я кладу свою руку поверх его.

— Хорошо, ты прав. — я выдохнула.

— Я не люблю быть правым, — сказал он, криво усмехнувшись. — Это обычно означает, что кому-то пришлось признать свою неправоту. А признавать неправоту — всегда немного больно. Так что давай считать, что мы просто пришли к согласию. Без победителей и проигравших.

Где-то внизу залаяла собака, кто-то громко говорил по телефону, и город жил своей суетливой, равнодушной жизнью, которая не знала и не хотела знать о двух людях в маленькой комнате на пятом этаже.

— Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил Толя — Странное облегчение. Как будто я давно нёс тяжёлый рюкзак, полный чужих ожиданий и своих собственных страхов, а потом положил его на землю и понял, что могу посидеть без него хотя бы несколько минут. — Он погрузился в раздумия, но вскоре вернулся — Спасибо, что спросила. Обо мне. О том, что у меня на душе. Давно никто не спрашивал. И я... я уже и сам забыл, как это — когда кому-то не всё равно. — Голос его сорвался на хрип, и он кашлянул, прикрыв рот кулаком. — Прости за сентиментальность. Видимо, возраст.

Мужчина заправил волосы за ухо и почесал шею.

— А теперь — давай договоримся. Если я начну уходить в себя, молчать и делать вид, что всё в порядке — ты имеешь право ткнуть меня носом в этот разговор. Сказать: «Толь, мы же договаривались. Не молчи». Идёт?

Я поворачиваю голову и смотрю в окно так, что мужчина идеально видит мой профиль.

— Самый лучший собеседник тот - кто умеет слушать. Если придерживаться этой логике - ты самый идеальный собеседник. — Я повернулась и снова посмотрела ему в глаза.

Анатолий замер с протянутой рукой, и на его лице отразилось что-то, похожее на растерянность — будто он не ожидал таких слов и теперь не знал, как их принять. Его пальцы чуть дрогнули, но он не убрал ладонь, оставив её открытой, как приглашение, которое ещё можно принять или отвергнуть.

— Так уж вышло, что может быть, мы оба — идеальные собеседники друг для друга. Ты говоришь — я слушаю. Я молчу — ты спрашиваешь. Это ли не баланс? — Он выпрямился и вдруг, неожиданно, улыбнулся той самой улыбкой, которую я видела всего раз — тёплой, настоящей, без капли обычной его иронии.

— Хей, Шура, что на счет соревнования? Пусть победит сильнейший — а если быть точнее, кто быстрее сбегает за сахаром. Погнали?

— Хэхэ, ты уже не в том возрасте, что бы бегать — хитро сказала я, без намека или подтекста, просто озорное подтрунивание.

Анатолий схватился за сердце с таким драматизмом, что мог бы соперничать с актёрами старой школы — при этом глаза его смеялись, а уголки губ дрожали от едва сдерживаемого хохота.

— Шура! Нокаут в первом раунде! — воскликнул он, отступая на шаг и натыкаясь на стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Где моя трость? Кто-нибудь, вызовите скорую — пожилому человеку только что нанесли смертельное оскорбление в виде констатации факта!

Я хохотала, как ребенок. И этот момент.. Хотелось бы, что бы он длился бесконечно..

— Странно, мы знакомы всего полтора дня, но я уже так привязалась к тебе. — я сама не заметила, как эти слова вырвались из моего рта.

Он не сразу ответил — смотрел на столешницу, на мои пальцы, будто искал в этих простых вещах ответ на вопрос, который я не задала вслух. А когда поднял глаза, в них было что-то такое, отчего воздух в комнате стал плотнее, как перед грозой.

— Полтора дня, — повторил Толя глухо. — Бывает, люди живут рядом годами и остаются чужими. А бывает — достаточно одного разговора, одного взгляда, одной песни про жаворонка, чтобы понять: этот человек — твой. Не в романтическом смысле. В человеческом.

Я понимаю о чем он. И осознаю, что у меня наконец появились тёплые, хорошие воспоминания.

— Скажи мне, пожалуйста: ты жалеешь, что мы встретились? Потому что если нет — то о чем тогда говорить? Мы здесь. Мы вместе. И даже если это всего лишь полтора дня — они уже стали частью нас обоих. И никуда не денутся. — Мужчина с ожиданием посмотрел мне в глаза.

— Не жалею. Определённо. Ты помог отыскать мне смысл жизни, научил заново радоваться, хоть у самого это плохо получается. — Мой голос немного дрожит.

Анатолий долго молчал — так долго, что я успела услышать, как за окном сменилась мелодия уличного шарманщика, а где-то на лестничной клетке хлопнула дверь. Он смотрел не на меня, а в окно, за которым серое утро постепенно набирало силу, но я видела, как работает его кадык — то взлетая, то опускаясь, будто он сглатывал слова, которые не решался произнести. Когда он повернулся, его глаза блестели — не от слёз, а от того внутреннего света, который бывает у людей, вдруг осознавших, что их жизнь не прошла даром.

— Ты сказала «смысл жизни», — начал он хрипло, и в голосе его звучало изумление — Шура, я... я ведь ничего особенного не делал. Просто сидел рядом. Просто слушал. Просто заваривал чай и не прогонял, когда ты приходила. Если это и есть умение дарить смысл... то, может быть, я всё-таки не совсем бесполезен в этом мире.

— Иногда, достаточно только послушать, что бы подарить кому-то смысл жизни. — я улыбнулась уголком губ.

Толя вдруг, неожиданно для себя, протянул руку — просто так, чтобы коснуться моих пальцев, убедиться, что я реальна, что этот разговор, этот смех, это утро — не сон.

— Не уходи сегодня рано, ладно? Посидим ещё. Молча или говоря — неважно. Просто — побудем вместе. Договорились?

У меня перехватывает дыхание. Вот как оно вышло. Договаривались поговорить одну ночь, а в итоге уже почти два дня не можем оторвать взгляд друг от друга.

— Хорошо. Я все равно не хочу туда возвращаться, хотя и надо. — Вспомнив ненавистную работу я фыркнула.

— Шура, я не буду уговаривать тебя бросить всё. Не имею права. Я даже не знаю наверняка, что будет лучше: терпеть эту жизнь и надеяться на чудо или рубить с плеча и начинать с нуля, неизвестно где и как. Но я скажу вот что. Пока ты здесь, в этой комнате, ты можешь позволить себе не думать о «надо». Только о «хочу». Хочешь спать — диван твой. Хочешь есть — я что-нибудь соображу из того, что есть в холодильнике. Хочешь молчать — будем молчать. Хочешь говорить — говори, я послушаю. Никто не придёт, не позвонит, не напомнит о долгах и клиентах.

Где-то вдалеке загудел троллейбус, и этот звук был таким обыденным, таким мирным, что можно было поверить: никакой другой реальности не существует.

Он обернулся, и свет упал на его лицо, сделав его мягче, уязвимее.

— Я, например, сегодня хочу научиться играть на гитаре хотя бы три аккорда. Давно собирался, но всё недосуг. А ты? Чего хочешь ты, Шура, если отбросить все «надо» и все страхи? Не для меня — для себя. Просто — чего?

— Я хочу.. — Эта фраза показалась мне незнакомой и странной - Я хочу просто быть здесь.

Я поняла, что не хочу ничего более. Просто быть здесь. Просто ощущать его присутствие. Просто вот так разговаривать и пить чай.

— Тогда будем. Без планов, без обязательств. Я включу музыку — ту, что нравится мне, а ты скажешь, если захочешь другую. Я попробую сыграть свои три аккорда, а ты посмеёшься надо мной, когда у меня ничего не получится. А потом, может быть, мы просто замрём и послушаем, как город шумит за окном — такой далёкий, такой чужой, но почему-то не страшный, когда есть с кем разделить тишину.

Мне нравилась его мечтательность. Он выглядел так по детстки. Передо мной сидел ребенок, а не взрослый и зрелый мужчина.

Он вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которая стирала с его лица налёт усталой безнадёжности, оставляя только живого, настоящего человека.

— А теперь — давай просто сидеть. И смотреть, как за окном меняется свет. И слушать, как тикают часы. И дышать. Вместе. Это уже достаточно. Правда?

— Правда. И еще.. — Я колеблюсь и мое дыхание замирает на время — можно ли мне обнять тебя? Просто.

Эти слова, повисшие в воздухе, как первый снег, который ещё не решил, падать ему или таять. Его глаза расширились на долю секунды, и в них мелькнуло что-то, похожее на испуг — не передо мной, а перед собственной уязвимостью, которую он так долго прятал. А потом его лицо дрогнуло, и он медленно, очень медленно кивнул, будто боялся, что резкое движение спугнёт этот хрупкий момент.

— Можно, — сказал он тихо, и голос его сел до шёпота. — Шура, можно. Всегда можно. Не спрашивай больше разрешения. Просто — делай.

Анатолий поднялся, отодвинул стул и в два шага оказался рядом, не прикасаясь, но создавая вокруг себя пространство, полное ожидания. Его руки висели вдоль тела — расслабленные, открытые, как у человека, который сдаётся без боя. Он не смотрел мне в глаза, боясь, что в них отразится его собственное смятение, — уставился куда-то в район моего плеча, и только кадык его ходил ходуном, выдавая внутреннюю бурю.

Я неуверенно прижимаюсь к его груди, обнимая, сначала осторожно.

— Спасибо — тихо шепчу я

Мужчина выдохнул — долго, шумно, как человек, который наконец позволил себе упасть после долгого стояния на цыпочках. Его руки поднялись, но не сжались сразу — сначала легли мне на плечи, будто пробуя, не исчезнули я, не растаю ли в этом утреннем свете, а потом уже осторожно, почти неуклюже, обвили мою спину, прижимая к себе. Он был твёрдым и тёплым, пах табаком, мятой и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, что делает человека домом.

— Не за что, — прошептал он мне в макушку, и голос его дрожал, как струна, которую перестали бояться натянуть.

Он мягко отстранился, но не отпустил совсем — всё ещё держал меня за плечи, заглядывая в глаза сверху вниз.

— Ты не представляешь, как я к тебе привязался, — выдохнул он, и в этом признании не было пошлости — только чистая, почти детская правда. — И это страшно. Потому что привязываться — значит рисковать. А я уже не молод для рисков. Но, чёрт возьми, Шура... оно того стоит.

Он отпустил меня, сделал шаг назад и улыбнулся — криво, виновато, но светло.

— Научи меня играть, — попросил он неожиданно. — Не аккордам. А тому, как ты это делаешь — с закрытыми глазами, будто разговариваешь с кем-то невидимым. Может быть, тогда я пойму, как можно быть рядом и не требовать «того самого», а просто — быть. И дышать. И чувствовать, что это — уже много.

— Из меня плохой учитель. - я вздыхаю. Учить не мой конек.

Анатолий усмехнулся, пальцами коснувшись струн — и те издали нестройный, но какой-то домашний звук.

— А может, ты просто никогда не учила по-настоящему? — спросил он, поднимая на меня глаза. — Не по обязанности, а потому что хочется поделиться тем, что умеешь. С тем, с кем хочется.

Мужчина встал из-за стола, взял в руки гитару и сел, облокотившись на диван. Он пошлепал рядом с собой, приглашая меня сесть рядом.

— Садись. Не учить. Просто — покажи. Как ты держишь пальцы. Как дышишь, когда берёшь аккорд. Как закрываешь глаза, когда поёшь. А остальное… остальное я как-нибудь сам. Или не сам. Но мне кажется, что иногда самый плохой учитель — тот, кто учит лучше всех, но равнодушно. А ты… ты не равнодушная. Ты просто устала быть нужной. Дай мне руку, — попросил он негромко. — Ту, которой ты ставишь аккорды. Я хочу запомнить, как она лежит на грифе. Может быть, это научит меня большему, чем все уроки музыки в мире.

Я кивнула и взяла гитару в руки, поставив пальцы в аккорд. Анатолий положил свою большую руку поверх моей. Он ждал — спокойно, открыто, не требуя, но и не отступая. Как ждут ответа те, кто давно разучился верить, но всё ещё надеется.

Мы сидели, играли на гитаре. Я не знаю, сколько прошло времени.. Час? Два? Но это не так важно, ведь вскоре он научился играть эти несчастные три аккорда.

— Ура! Я знала, что у тебя получится! - воскликнула я без поддельной радости.

Толя откинулся на диван, прижимая гитару к груди, и на его лице сияла такая широкая, открытая улыбка, что я едва узнала в этом сияющем человеке того угрюмого мужчину, которого встретила полтора дня назад в переулке. Глаза его блестели, на щеках выступил румянец, и он смотрел на свои пальцы, всё ещё зажимающие струны, с неподдельным детским восторгом.

Он поставил гитару на пол и, не удержавшись, схватил меня за руки, сжимая их в своих — горячих, чуть влажных от волнения.

— Ты не плохой учитель, — сказал он, отстраняясь, но продолжая держать мои руки в своих. — Ты — лучший. Потому что учишь не только пальцы ставить на струны. Ты учишь радоваться тому, что получилось.

Я с улыбкой наблюдаю за тем, как взрослый дяденька радуется такой мелочи.

— Я схожу покормлю кота. Я вернусь, ты меня подождешь? Это не займет много времени.. - я подошла к входной двери и накинула куртку.

Он поднял на меня глаза — спокойные, тёплые.

— Ждать тебя, Шура, — сказал он негромко, и в голосе его не было ни капли сомнения, — это не одолжение. Это даже не обязанность. Это... потребность, если хочешь. Я буду ждать. Сейчас, через час, через день. Всегда, когда ты уходишь, я уже начинаю ждать, пока ты вернёшься.

Анатолий отступил на шаг, скрестил руки на груди и прислонился к косяку двери, глядя на меня с такой смесью тепла и грусти, что сердце сжималось.

Я выхожу за дверь и иду в переулок к Коту. Я окликиваю его и тот шустро появляется. Его трёхцветная шкура блестела на солнце, а голубые глаза смотрели с тем особенным выражением, которое бывает только у уличных животных, научившихся ценить каждую кроху тепла.

— Мрр, — сказал он вместо приветствия и, не мешкая, принялся за угощение — кусочек свежей рыбы, который я припрятала ещё со вчерашнего дня, завернув в салфетку. Ел он аккуратно, с достоинством, иногда поднимая голову и глядя на меня.

Кот лизнул мою ладонь шершавым языком и, развернувшись, не спеша двинулся к своей лежанке у подъезда — но на полпути обернулся, будто проверяя, иду ли я за ним.

— Я ещё вернусь, — пообещала я, и Кот, удовлетворённый, скрылся в тени, оставив меня наедине с утром и своими мыслями.

Я поднялась, отряхнула колени и, не оглядываясь, направилась назад, домой.

Не успев обернутся и выйти из переулка я услышала до боли знакомый голос

- И где же это мы пропадаем? Почему не выходишь на работу? Клиенты сами себя не обслужат.

Я быстро разворачиваюсь и отступаю назад.

Голос ударил наотрез — как пощёчина в тишине переулка, где ещё минуту назад было так спокойно, что я почти поверила в возможность другой жизни. Кот, сидевший у подъезда, мгновенно вжал уши и метнулся в тень мусорных баков, оставив после себя только мелькнувший трёхцветный хвост. Я обернулась, и сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту.

Перед тобой стоял он — человек, за спиной которого маячили ещё двое. Знакомое одутловатое лицо, татуировка в виде тигра на шее, дешёвый парфюм, перебивающий запах перегара, и глаза — стеклянные, хищные, не обещающие ничего, кроме контроля. Один из компании "хозяина". "Хозяин" - неизвестный, который обеспечивает работой, и выжимает из меня все деньги.

— Я... я просто взяла паузу, — ответила ты, отступая на шаг, но спина упёрлась в холодную стену. — У меня есть право на выходной.

— Право? — Он рассмеялся — коротко, резко, как лай собаки. — Твоё право — работать, пока не выплатишь всё. И ты знаешь это. Так что давай, детка, собирай свои манатки и пошли. Сегодня клиент с особыми требованиями. Он платит втрое больше обычного, ты уж постарайся угодить ему.

Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отшатнулась, чувствуя, как стена холодит спину, а в горле встаёт ком. Рядом с ним двое молчаливых — здоровых, безликих — загородили выход из переулка. В кармане лежал ключ от квартиры Анатолия, который я забрала из под коврика, и это маленькое железо вдруг стало казаться самым ценным, что у меня было.

- Дайте мне ещё полчаса, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я... я приду. Потом. Я даю слово.

— Слово шлюхи? — усмехнулся он, и его подручные заржали — глухо, механически. А я, за эти пять часов уже успела забыть, кем являюсь — Слышали, парни? У неё есть слово. Ну-ну. Твоё слово стоит ровно столько, сколько ты приносишь за ночь. А ночью ты будешь работать. Так что сбавь обороты, принцесса. И не заставляй нас ждать.

Он подошел ко мне впритык.

—Через час что бы была на месте. И не вздумай сбежать, Оксана. Ты знаешь, что бывает с теми, кто бегает от обязательств.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, уверенный в своей власти. Его подручные задержались на секунду, буравя меня взглядами, а потом тоже исчезли за углом, оставив после себя только запах дешёвого табака и хлопнувшую дверь машины.

Я стояла, прижавшись к стене, и смотрела на опустевший переулок. Кот не показывался. Только ветер гонял обрывок газеты по асфальту. И я знала, что должна вернуться туда — к Анатолию, к чаю, к теплу. Но ноги не слушались, а перед глазами стояла знакомая дверь, за которой начиналась та самая жизнь, от которой я так хотела сбежать. Хотя бы на день.

Я дошла до нужного подъезда, поднялась по летнице и медленно открыла дверь в квартиру. Настроение было испорчено.

— Извини.. Я очень не хочу но.. Мне придётся уйти сегодня.

Толя сидел на табуретке у окна с гитарой в руках, и его пальцы застыли над струнами, не успев взять первый аккорд той самой мелодии, которую я напевала недавно. Он поднял голову, и его взгляд — спокойный, внимательный — скользнул по моему лицу, считывая то, что я не говорила вслух: сжатые губы, бледность. Он не спросил «что случилось?» — только молча поставил гитару на пол.

— Не извиняйся, — сказал он тихо, и голос его был ровным, как гладь озера. — Ты пришла попрощаться. Это уже много. Ты могла просто не вернуться. Но ты вернулась. Спасибо. Шура, я не буду тебя отговаривать. Не потому, что мне всё равно, а потому, что это не мой выбор. Это твоя жизнь, твои долги, твои обязательства. Я могу только... быть здесь. Когда ты уходишь — ждать. Когда возвращаешься — радоваться. И надеяться, что однажды ты не захочешь уходить. Не от меня — от этого всего.

Анатолий серьезно посмотрел на меня и вдруг встал, подошёл к письменному столу, выдвинул ящик и достал оттуда старый, потёртый конверт. Положил его передо мной, придавив уголком блюдца.

— Здесь немного, — сказал он, и в его голосе не было ни гордости, ни стыда — только усталая правда. — То, что удалось отложить за последние годы. Не на жизнь, а на... маленькую передышку. Если захочешь — возьми. Не хочешь — оставь. Это не плата и не подкуп. Это просто... Я не могу смотреть, как ты уходишь туда с пустыми руками.

Он отошёл к окну, прислонился плечом к косяку и замер, глядя на улицу. Спина его была прямой, но в этой прямоте чувствовалась не сила, а напряжение — как у человека, который вот-вот сломается, но держится из последних сил.

Я не позволила себе взять его деньги. Лишь задержала взгляд на Толе, и закрыла дверь. Как мне хотелось остаться.. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, и этот звук показался мне громче выстрела. Я прислонилась лбом к холодной поверхности, чувствуя, как вибрирует дерево от шагов Анатолия — он не пошёл за мной, не окликнул, не попытался остановить. Только замер, вероятно, у самого порога, и между нами остался тонкий слой преграды, которая в этот миг казалась непреодолимой.

В кармане по-прежнему лежал ключ — бесполезный сейчас, потому что дверь была открыта, но почему-то необходимый, как напоминание о том, что есть место, где меня ждут. Я сделала шаг вниз по лестнице, потом другой, и с каждым шагом возвращалась в мир, где пахло чужими деньгами и собственным бессилием. На площадке второго этажа я остановилась, прислонившись к перилам, и позволила себе одну минутку слабости — закрыла глаза и представила, что осталась. Что Толя подошёл, обнял, сказал: «Не ходи». Но даже в этой фантазии он молчал, потому что он был из тех, кто не просит остаться — он просто ждёт.

— Дура, — прошептала я себе, разжимая кулак, в котором ладонь оставила след от ключа. — Какая же ты дура.

Повернув за угол я пошла туда, куда меня направили вчера - в отель. Меня не интересовал клиент, но то, что он какой-то особенный являлось фактом.

Я вошла в номер и замерла на пороге, разглядывая его. Клиент не был похож на других: не мял в руках пачку денег, не смотрел на часы, не раздевал меня взглядом с порога. Просто сидел в кресле у окна, сложив руки на коленях, и смотрел на серое небо за грязным стеклом.

— Здравствуй, Александра, — сказал он, не оборачиваясь, и голос его был низким, спокойным, почти домашним. — Можешь не называть своё рабочее имя. Я знаю, как тебя зовут на самом деле.

Я вздрогнула, и внутри всё сжалось — не от страха, а от предчувствия, что сейчас что-то изменится. Он не торопился, не переходил к делу. Просто повернул голову, и я увидела его лицо — обычное, не запоминающееся, с усталыми глазами человека.

— Я не за этим, — сказал он, кивая на кровать. — Я слышал о тебе. О твоих долгах. О том, кто ими владеет. И я... у меня есть предложение, от которого тебе будет сложно отказаться.

Он поднялся, подошёл ко мне и протянул конверт — плотный, белый, без помарок.

— Здесь достаточно, чтобы закрыть все твои долги. Выход есть, Саш. Нужно только... согласиться на одну маленькую услугу. Не для меня. Для тех, кто охотится на таких, как твой кредитор.

Он говорил тихо, почти шёпотом, и в его словах было что-то, от чего по коже побежали мурашки. Я не взяла конверт, но и не отступила. Просто смотрела в его спокойные глаза и чувствовала, как внутри закипает то самое чувство, которое я называла ненавистью к этому миру. Только сейчас оно обретало форму — опасную, чёткую, почти осязаемую.

— Кто ты? — спросила я, и голос мой не дрожал.

Он улыбнулся — невесело, уголками губ.

— Тот, кто ненавидит таких, как твой "хозяин", не меньше, чем ты. Разница только в том, что у меня есть возможности, а у тебя — причины. Подумай, Саша. До завтра. А сейчас... можешь идти. Я заплачу за час, как договаривались. За то, что ты просто посидела со мной.

Он вернулся в кресло, и я вышла в коридор, сжимая в руке визитку, которую он незаметно вложил мне в ладонь. На ней был только номер телефона и одна фраза: «Выбирай свободу или продолжай платить»

— Что же он хочет? Если я смогу остаться с Толей.. — Сказала я себе и отправилась обратно к своему сердечному другу.

Я почти бежала по знакомым улицам, перепрыгивая через лужи, обгоняя медленных прохожих, не замечая ни их лиц, ни цвета машин, ни вывесок магазинов. Всё, что имело значение, находилось там — на пятом этаже, за облупившейся дверью, где пахло чаем и старыми книгами. Ключ в кармане нагрелся от тепла моего тела, и я сжимала его в кулаке, как талисман, как обещание, как пропуск в другую жизнь.

Лестница показалась бесконечной. Я перескакивала через ступеньки, и сердце колотилось где-то в горле, когда наконец дверь в квартиру Анатолия распахнулась — я даже не постучала, просто влетела внутрь, не в силах больше ждать ни секунды.

Он стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и в руке его тлела сигарета — первая за сегодня. Увидев меня, он затушил сигарету в банке из-под кофе и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого внутри всё переворачивалось — спокойным, понимающим.

— Рассказывай, — сказал он, и в его голосе не было требования, только приглашение. — Что случилось на этот раз? Или не случилось, а только должно случиться?

Он ждал, спокойный и внимательный, и в этом его спокойствии было столько силы, что я вдруг поняла: я готова рассказать ему всё. О клиенте, о предложении, о визитке, зажатой в потной ладони.

— Этот мужчина, предложил мне сделку. Правда, я пока не знаю какую. Он обещает закрыть мои долги в обмен на что-то, что поможет избавится от моего "хозяина".

— Сделку, — повторил он, и голос его сел до хрипоты. — Шура, такие сделки редко заканчиваются хорошо. Особенно для тех, кто в них вступает с пустыми руками и полным сердцем. Ты знаешь, что терять тебе уже нечего, кроме самой себя. А он знает, что ты в отчаянии. Закрыть долги — это не просто слова. Это свобода. Такая, о которой ты, наверное, уже не смела мечтать. Но цена... цена может оказаться выше, чем ты думаешь. Не в деньгах. В чём-то другом. В том, что ты не захочешь отдавать, когда поймёшь, что потеряла.

— Расскажи мне о нём. Об этом человеке. Какие у него глаза? Что он говорил? Как смотрел? Детали, Шура. Каждая мелочь важна.

Толя посмотрел на меня, и в его глазах горел тот самый свет, который я видела только раз — когда он впервые взял в руки гитару.

— Ты не одна, дорогая. Запомни это. Что бы ты ни решила — ты не одна. И если этот выход — то держись за него. Но проверь сначала, не ведёт ли он в ту же самую клетку, только с другой табличкой.

Я робко киваю.

— Он показался нормальным что ли. Уставший, видимо тоже много пережил.

Анатолий взял мою руку и разжал пальцы, освобождая смятую визитку, которую я так и не выбросила. Он повертел её в руках, разглядывая номер и фразу «Выбирай свободу или продолжай платить».

— Красивая подпись, — заметил он с горькой усмешкой. — Свободу не выбирают. Её либо заслуживают, либо теряют. И любой, кто говорит тебе «выбери свободу», на самом деле предлагает другую клетку. Просто с золотыми прутьями.

Толя положил визитку на стол и накрыл её своей ладонью.

— Я не говорю «нет». Я говорю: давай подумаем. Вместе. Если он хочет избавить тебя от твоего «хозяина» — у него могут быть свои счёты. И ты можешь стать не союзницей, а просто ещё одним инструментом. А инструменты, знаешь ли, выбрасывают, когда они больше не нужны. Или ломают.

Анатолий замолчал, глядя на свои пальцы, лежащие поверх визитки, и вдруг поднял голову, встретившись со мной взглядом.

— Ты готова рискнуть? Не деньгами — собой? Потому что если этот человек играет по-крупному — ставки будут высокими. И я не про деньги. Я про жизнь. Твою жизнь. И возможно, мою тоже, если я решу пойти с тобой. А я пойду.

— Я каждый день подвергаю себя риску. Думаешь это меня остановит?

Это предложение - как глоток воздуха на дне океана. Мне хочется верить в то, что это все не обрушится на меня тяжёлыми глыбами.

Мужчина убрал визитку в ящик стола — не в карман, не в бумажник, а именно в стол, задвинув ящик до щелчка, будто хотел изолировать её от реальности хотя бы на эту ночь.

Он улыбнулся — устало, тепло, и в этой улыбке не было ничего от того напряжённого, настороженного человека. Только Толя — уставший, ироничный, чуткий — тот, кто ждал меня у окна и заваривал чай с мятой, даже когда я не приходила.

— Спасибо, что вернулась, — сказал он негромко, не глядя на меня. — Не к себе домой — ко мне. Это... это важно. Даже если завтра всё пойдёт не так, сегодня у меня есть этот вечер. И ты. Спасибо, Шура.

Утро выдалось серым и зябким, каким-то выжидательным — будто сам город затаил дыхание в предчувствии чего-то неизбежного. Толя сидел напротив, рассматривая визитку на столе, его старый расколотый телефон и две чашки давно остывшего чая. Пальцы мужчины нервно барабанили по столешнице, и этот ритм въедался в тишину, как капли воды в камень. Я смотрела на номер, выведенный гладким шрифтом, и чувствовала, как внутри закипает странная смесь страха и надежды. Этот звонок может решить все.

— Готова? — спросил Анатолий, поднимая на меня глаза. — Если нет — мы не звоним. Как наберу, поставлю на громкую связь. Разговаривать будешь ты, ведь меня он не знает. Это может вызвать подозрение, и тогда точно все порушится.

Я напряженно думаю. Что же лучше? Рискнуть или нет? А что будет, если это ловушка? Что если это все обман и никакой свободы мне не светит? И вот я наконец решаюсь. Стоит попробовать, раз есть шанс.

Анатолий набрал номер, включил на громкую связь и пододвинул телефон ко мне. Гудки показались вечностью — один, второй, третий... А потом на том конце ответили. Тихий, ровный голос, без приветствия, без лишних слов:

—Я слушаю.

Я затаила дыхание.

— Вы оставляли мне визитку вчера. Я хочу узнать, что именно вы предлагаете и какую цену придётся заплатить. — наконец произнесла я с неожиданной для себя твёрдостью.

На том конце что-то зашуршало.

— Оксана? Да, я вспомнил. — суетливо сказал мужчина из телефона — к сожалению, я не могу разглашать такую информацию через телефон. Могу только сказать, что работа не сложная. Убивать или воровать я не заставлю. Назначим встречу. Что на счет сегодняшнего вечера?

Я ожидающе посмотрела на Анатолия. Он одобрительно кивнул.

— Я свободна. Где пройдет встреча?

Неизвестный мужчина назначил встречу в заброшенном книжном магазине.