Трещины Реальности

Бесовская Дрягва

Лучи восходящего солнца выхватывали из темноты деревянные избы, наполняя деревню жизнью и теплом, окончательно прогоняя прогорклую ночь. Петушиные крики тонули в рассветной мгле, пробуждали от сна скотину, задавая ноту деревенской симфонии. Мычание коров, собачий лай, блеяние овец раздавалось повсеместно, резонируя и сплетаясь в причудливую мелодию приятную крестьянскому уху. Постепенно на лицах снующих туда-сюда людей появлялись улыбки. Курящие махорку старики в тулупах на голое тело недовольно дергали кустистыми бровями, поглядывая на резвящиеся вокруг стайки детей. Женский смех раздавался от колодца, куда подходили и трепались о своем ладные фигуры деревенских женщин. Даже в глазах мужчин, трепавших ребятню за загривок перед уходом в поле, появлялись теплые, лучистые искорки. Все было хорошо. Село проснулось, начался новый день, скотина сыта и довольна.

Совсем скоро к всеобщему хору добавятся грубые, мужские голоса. Тонкой вереницей, обмениваясь рукопожатиями мозолистых рук они устремляются к полю, унося с собой запах крепкой махорки и бранные слова, заставляющие краснеть выглядывающих из-за забора девиц. Совсем рядом с обремененными годами мужиками звучит веселый гомон юности. Крепкие молодые парни, старшие и средние сыновья идут гуськом, обмениваясь тычками и бравируя перед не успевшими шмыгнуть за калитку девушками. Улыбаясь еще не почерневшими от махорки зубами, постоянно оглядываясь в поисках девичьих глаз они легко и непринужденно встречают новый день. Даже отцовские окрики не смиряют молодецкий пыл в такое осеннее утро. Виновато улыбаясь, они только крикнут в ответ недавно загрубевшим голосом: ”Ну, батя!”, прежде чем вернутся к своим забавам.

Вереница мужчин, идущих в поле, обрамленная бусинками провожающих женщин протянется сквозь все село, принимая в себя новых членов у каждой хаты. Они пройдут мимо колодца, пересекут единственную улицу, пройдут мимо оврага и одинокой, разваливающейся избы на берегу реки. Проходя мимо нее, даже бывалые мужики поежатся, услышав старческий, надтреснутый крик:

- Васька! В поле пора!

Длинная и сухая как палка фигура старика уже стоит на крыльце, разражаясь в кашле. Мужики проходящие почтенно кивают, пряча свой взгляд в стылой земле. Из-за угла покосившегося сарая появляется рыжий как огонь, конопатый парень. Старик, справившись со своим кашлем крестит его и всех проходящих мимо. Его скрюченные, закорузлые пальцы с большим трудом складываются в крестное знамение. Старик кряхтит от боли, но с любовью в глазах провожает односельчан, среди которых мелькает огненно-рыжая макушка. Тяжко вздохнув и зябко поежившись от рассветного хлада, Митрофан возвращается в избу.

Внутри не сильно теплее, осенний ветер проникает сквозь потемневшее от времени дерево, завывая даже внутри избы. Со всех сторон на Митрофана смотрят лики святых. Их строгие лица едва виднеются в полумраке мрачных комнатушек, освещаемых редкими свечами. Нос наполняется ароматами сушеных трав и ладана. Опираясь на стены, Митрофан идет вдоль самой большой комнаты к импровизированному алтарю. Кряхтя, он становится на колени перед большим изображением Богородицы. Из ее глаз текут масляные слезы, скапливаясь небольшой лужицей на полу. Митрофан плачет вместе с ней, его стариковские влажные губы тихо шевелятся, шепотом проговаривая заученные слова.

- Почто же матерь божия такое нам. Убереги оставшийся люд. - Митрофан неосознанно отходить от слов молитвы, его измученная за сельчан душа просит, требует помощи. Но икона только сильнее мироточит, глядя ему в глаза полным сострадания взглядом.

Ваську в поле неосознанно сторонятся. Старательно пережевывая краюху хлеба, он старается этого не замечать. Никто не гонит его из общих молодецких забав, никто не брезгует протянуть ему руку. Но чем старше он становится, тем чаще ловит опасливые взгляды односельчан. Все они остаются его товарищами, парни помогут ему в час нужды, а Марфа так и вовсе прыгала с ним через костер минувшим летом. Но чувство одиночество не отпускает его даже здесь, в поле, среди грубых голосов и махорочного дыма. Он давно смирился со своей вечной ролью одиночки.

Еще в раннем отрочестве, когда Васька не сумел сдержать слез, Митрофан рассказал ему горькую правду. Как старик нашел Ваську у своего порога, завернутого в тулуп и держащего маленькую деревянную лошадку. Как поползли слухи по селу, когда из дома старого знахаря начал раздавать детский плач. Крестное знамение не могло выгнать суеверия из человечьих голов. Мавье отродье, лесной выродок на побегушках колдуна. Злые бабьи языки постоянно разносили небылицы по селу, сея сомнения в людях. Конечно, Митрофана знали и ценили, все отмахивались от бестолковых болтливых баб. Но чем хуже становилась жизнь, тем больше косых взглядов ловил на себе Васька. Когда на прошлой неделе из реки выловили синего, распухшего от воды Ивана, тогда долгих два дня Митрофан не отпускал Ваську даже в поле. Он говорил, что Ваське нужно учиться богословию, травничеству и в поле справятся и без него, но Васька знал правду. Сейчас Иванов батька сидел в стороне. Лицо его было черным, пустым взглядом он смотрел в землю выпуская струи дыма из больших ноздрей. Наверное, у него в голове те же мысли, что и у остальных, такие, которые не произносят вслух. О девичьих голосах в темной реке. О тонких мавьих руках, которые утащили Ивана на самое дно.

Жатва в поле идет хорошо, даже когда все зациклены на своих мрачных думах. Колосья пшеницы заботливо укладывают один к одному, не упуская ни одного зернышка. После сбора барщины от огромной кучи останется ровно столько, чтобы зимой раз в неделю появлялся свежий хлеб. Но это ничего, Бесовка, вотчина рода Михайловых знавала и гораздо худшие времена. Вспомнить только что было, когда Михаил Федорович отдал богу душ и новый царь, светлейший Алексей Михайлович отменил десятилетней срок, после которого можно было пускаться в пляс и не гнуть спину для барина. Дворянам, конечно, не нравилось отпускать мужиков после всего-то десяти лет, часто они собирались своей страшной силой. Лощенные, толстые и румяные подсунули свою челобитную светлейшему. Тогда-то вся Бесовка, поголовно, запила. С горя даже сожгли несколько пустующих изб, да на том и успокоились. Гарцующий на вороном коне и щелкающий нагайкой барин лично позаботился о народном недовольстве.

Васька покарябал ногтем затянувшиеся шрамы на спине. Ужо пара лет то прошла, а все еще свербели под кожей старые раны, напоминая о былых обидах. Мрачные свои мысли Васька разбавлял Марфой. Марфочкой, как ласково называл он ее воркуя в лунном свете и убегая от полоумных старух. Митрофан обещал, что на будущей неделе, аккурат в начале 14-й Седмицы по Пятидесятнице пойдут они свататься. Марфин батя все поглядывает на Ваську искоса, пряча улыбку в пышных усах. Пожалуй, он один и не зыркал на него с укором и к Митрофану относился почтительнее многих. Он хорошо помнил добро и как маленькую еще Марфу приносили к Митрофану в лихорадочном ознобе. Васька тоже помнил маленькую куколку, завернутую со всех сторон, и как он тогда из любопытства трогал Марфин лоб, об который, казалось, можно обжечься. Под мысли о приятном будущем работа пошла веселей и Васька даже затянул песню, к которой нестройным хором подключались охрипшие за морозное утро голоса.

Из молитвы Митрофана вывело нестройное пение мужиков на поле. Встревоженный старик усиленно прислушался, стараясь напрячь все свои старые хрящи и услышать, вычленить Васькин голос. Но услышал только топот копыт, проносящийся мимо избы. Сердце предательски заколотилось сильнее. Осмотрев свою темную и старую хибару, старик встал с колен, осенив напоследок себя крестным знаменем перед иконостасом. Его ноги давно были не те, что прежде. Колени истончились в вечных молитвах, пальцы скрючились от холода в убогой избе. На секунду Митрофан вспомнил, как славил Богородицу, за то, что послал ему Ваську. Ему и в хозяйстве подспорье и когда самого Митрофана позовет стылая земля сможет кто-то продолжить его дело. Не останется село без защиты с одним только попом, в котором святого было ровно столько, сколько гривень в коровьей лепешке. Мысленно Митрофан потряс кулаком в сторону Бесовского болота, пугая далекую чудь. Покряхтывая, он пошел к выходу из избы. Не часто к ним приезжают всадники, кабы лихо какое не случилось.

Митрофан слушал слова бирюча стоя в окружении деревенских женщин. Слушая охи и ахи Митрофан улавливал далекие и малознакомые ему слова. Воинская повинность, война, далекая Польша и всадники с крыльями. Все это было для него дико, несуразно. Последние слова тронули Митрофана особо глубоко: по два мужчины с избы. Окружающие его бабы разом замолкли и на долгие секунды в воздухе повисла звенящая тишина, разорвавшаяся тысячей разных звуков. Плач, крики, бранная речь смешалась вокруг. Живая стена из женщин напирала на бирюча, хватая за лацканы, дергая и толкая. Несчастный едва успел вскочить на коня, прежде чем был бы разорван в клочья. Два мужика с избы - голодная смерть зимой. Даже жатву ведь не закончили, кто убирать зерно будет? Дрова колоть? А ежели что здесь приключится? Польша то за тысячи верст, там никто из местных и не бывал никогда. И всадники их с крыльями, как же хлопцы наши рубить то их будут? Сердце Митрофана снова кольнуло, когда он представил разрубленного на две части Ваську и гарцующего гусара над ним с окровавленной саблей. Ежели и его порубят, кто село здесь защитит? Дрягва и дальше пойдет, уже Ивана загубили, так это только первая пташка была. Ощущает Митрофан, как шевелится что-то в ней, силу великую набирает. Перемолоть хочет старика, чувствует, что слабеет он, не сдюжит ужо. Не отдаст он Ваську гусарам на погибель, нельзя ему.

- Не дадим. - Четко сказал Митрофан, зычно перебив всеобщий гвалт. Женщины посмотрели на него с некоторой опаской, но стали гораздо спокойнее. Сутулая спина старика, ковыляющего к разваливающейся избе, внушала в них надежду.Неделя в селе выдалась неспокойной. Наезды барского бирюча только подливали масла в горящий огонь. Пропавшего Петра нашли спустя несколько дней в подлеске неподалеку. Блукал он там, пока не помер непонятно от чего. Видно было, как земля его лаптями изрыта вокруг пары сосен. Сам седой весь был, глаза навыкате, зубы желтые выпирают. Так и схоронили его, шепотками о нечистых провожая. Скоро и празднества, конец жатвы, на свадьбу Васьки да Марфы народ собирается, и все одно нет спокойствия. Смеха не слышно в деревне, как солнце чуть сядет все по домам, за толстыми стенами прячутся. Даже баню опасаются, после того как Митька угорел. Свежо воспоминание, как от прикосновений кожа слазила, варенное мясо обнажая. И пахло, тогда как будто бы курицу в котле сварили, на мясо никто смотреть не мог. Митрофан совсем свой молебен не прекращает. Иссох весь, глаза впали, лихорадит его, но с колен не встает, только к лужице масляной под иконой чело прикладывает.

Когда Никифора младшая пропала средь бела дня, тогда и прорвало народ гнилостным нарывом. Бирюча избили жестоко да послали его подальше от села, пущай другим про свои войны рассказывает. Всем людом девочку искали, два дня и две ночи, не переставая. Васька нашел в овраге. Грязная, растрепанная, только глаза белые. Молчит, волчонком смотрим, от любого мужика шарахается и зверем диким кричит. Пробовали к Митрофану отвести, отмолить хворь, не помогло. Вырывается, убегает, только мамку за руку крепко держит. Даже батьку своего не признает.

На Ваську сначала косились, да когда он вместе со всеми глаз не смыкая, в грязи ползал, и даже в Бесовскую дрягву заходил, то взгляды косые исчезли. А уж когда приволок обратно девчонку то принимали как родного.

Народ сплотился от общих бед, по одному больше даже по нужде не ходили. Вспомнили молитвы, к Митрофану на поклон каждый день первым делом. Он из своих запасов каждому мешочек давал с травками сушенными и совет чего бояться стоит. Как лешего отвадить, где мавки греться выплывают, как банника задобрить и все что могло пригодиться сегодня. В селе ведь как, у каждого свое дело, кто в поле на жатве пшеницу собирает, кто деревья валит, кто скот пасет. Иногда меняться стали, боязно в одно и тоже место ходить. Постоянно казалось, что смотрит кто-то, шуршит за спиной, приноравливается чтобы схватить. Только обернуться и нет никого. Обещал Митрофан, что на Ильин день, аккурат в конце жатвы закончится все. Помнит он еще старые обряды, которыми зло еще его дед гонял. Сдюжит селу родному подсобить, помощью земных духов заручится. Из колосьев на поле собрали фигуру человеческую. Стояла она, за жатвой смотрела, глаза ей из пуговиц сделали, на славу соорудили. Митрофан говорил, на Ильин день разберет по колоску и каждый себе в избу да под полы спрячет и шелухи себе в карманы насыплет. Породнятся они так снова с землей и всеми святыми, пред которыми еще прадеды чело отбивали.

Вот так и жили тогда. В нужник сходили ночью и возвращались испуганные до икоты. Свадьбу Васьки ждали, как первый хлеб. Единственная отдушина, погулять два дня, а потом и Ильин день и наладится все. Снова смех детский уши услышат, улыбки на лицах появятся. Дотерпеть бы токмо.

Свадьбу как полагается гуляли всем селом. Даже тем, кто недавно Богу душу отдал, чарочки налили. Столы поставили от Митрофанова дома до самого колодца. Убранные белыми скатертями, они натужно скрипели от яств. Каждая хозяйка старалась, лучших свиней забили, бутылки первака из погребов выносились постоянно. Над деревней повисла светлая аура торжества. Детский смех, песни, задорный звук баяна. По ночам разводили такие костры, что пламя, казалось, звезды лижет. Светло было как днем. Спирт выгнал из голов прошлые страхи. Село гуляло, в своем едином сплоченном порыве. С почти полностью убранного поля на торжество смотрела большая человеческая фигура из колосьев. В ее глазах-пуговицах задорными искрами отражались костры и в ночной мгле, казалось, что она по-доброму улыбается молодым.

Ослабевший за последнее время Митрофан улыбался своей щербатой улыбкой. На щеках его был легкий румянец от выпитого. Он почти не сводил взгляд со светящегося счастьем Васьки и краснеющей от всеобщего внимания Марфы. Они сидели во главе стола, постоянно окруженные толпой. Каждый считал своим долгом приобщиться к празднику, хотя бы одним пальцем да тронуть молодых. Под хмелем проснулась в местных мужиках забытая бравада, летели за столом шутки, что от таких костров любая чудь убежит за тысячи верст, в самую Польшу, гусаров крылатых с коней воровать. Люди праздновали не только свадьбу, гуляли они, радуясь концу жатвы, оставляя в прошлом свои страхи. Не переносила чудь улыбок человеческих, песен громких и смеха детского, так Митрофану еще его дед говорил, который со всем неземным на одной ноге был. Люд деревенский и рад был стараться, забывая прежние обиды, оставляя позади все горести и радости. Пока в их головах рождалась новая жизнь, спокойная и сытая, на окраине села, там, где не видно света костров и не слышалось пение клубилась тьма.

Из предрассветного мрака медленно выплывали вороные, взмыленные кони. Восковые, непроницаемые лица всадников появлялись одно за другим. Мрачное, молчаливое шествие въезжало в деревню. И где-то на другом ее конце, в разваливающейся избе тихо мироточила большая икона.

Визит барина застал село врасплох. Перед самим рассветом, когда большинство уже храпело на лавках пьяно улыбаясь. Отряд всадников подъезжал к главе стола. Хищные глаза барина ощупывали мгновенно каменеющие лица молодых. Черные глаза презрительно стрельнули и в Митрофана, у которого недобро екнуло сердце.

- Что же Вы, холопы необразованные устроили, а? Чай поле еще не убрали, барщину не принесли, а свои потроха набить успели? - Барин не стал слезать с коня. Окруженный своей дружиной он смотрел на людей сверху вниз, холодно улыбаясь своими толстыми губами.

- Ваше благородие, не время ведь еще. Барщину точно в срок получите, мы то подсчитали все, не совсем дураки. Васька, сын мой, женится вот и гуляет народ. - У Митрофана не получилось улыбнуться. Губы его предательски дрожали, на лбу выступила холодная испарина. Весь хмель разом выветрился из головы, только он заприметил грузную фигуру.

- Свадьба? - Барин слишком пристально вглядывался в красивое лицо Марфы. Девушка, обычно рдеющая, сейчас напоминала упыря. Кровь совсем отхлынула от ее лица. - А что же мне не доложили? Не пригласили барина своего на свадьбу. Али видеть меня не желали али что?

- Ваше благородие, Вы же нам как солнце нужны. Посыльный заплутал сначала, испугался мальчонка в лесу, вернулся. Да и потом решили не отвлекать Вас от дел Ваших. Потчевать даже нечем особо, у нас краюха хлеба да головка чеснока под первак.

- Да, и правда. - Барин осматривал столы с явным отвращением. - И как Вы, холопы, есть это можете? У меня даже псы дворовые не позарились бы. - Барин наконец-то слез с коня. Казалось, что бедное животное выдохнуло, избавившись от такого всадника. - Скажи мне, Митрофан, а бирюча моего кто побил? Что же он говорит мне, что холопы мои с ума сошли, с палками набросились? Чучело говорит на поле из пшеницы поставили. Зажиточными Вы себя слишком ощутили, Митрофан?

- Ваше благородие, не знаем, что с бирючом Вашим приключилось. На лихих людей по дороге мог попасть, времячко неспокойное. А про чучело так это забавы детские, ни одного зернышка мы не потеряли, так и знайте.

- А что же Митрофан так и не пришли ко мне мужики? - Барин черной тучей напирал на вжимающегося в стул старика. - Совсем бирюча не слушали? Царский приказ это не... не... - Барин запнулся, не в силах подобрать достойное сравнение. Лицо его от этого покрылось красными пятнами, щеки затряслись мелкими волнами. - Решили в изменники заделаться всей деревней? - Барин шипел, как гадюка, которую спугнули с тропы. Казалось, что сейчас из-под его толстых губ начнет сочиться смертельный яд. - Вы проходимцы благодаря мне потроха свои набиваете, живете, свадьбы свои играете. А я благодаря царю, благодаря родине это все вам дал и взамен ничего почти не прошу. Ежели нужно я всю вашу деревню в пепелище превращу. Чтобы завтра же до заката мужики явились. - Барин начал разворачиваться и с уст Митрофана слетел слабый вздох облегчения.

- Со свадьбой поздравляю. - Тучная фигура барина застыла в пол оборота. - Вот только подарок не прихватил. Но знаю, чем отплатить смогу за хлеб соль. Помните, Митрофан, традиции старые? - Черные глаза барина блестели в свете костров. Его лицо окончательно поплыло, исказилось. Под жирной кожей проступали какие-то дикие, звериные черты. - Первая ночь моя! Девка ладная, твой остолоп зазря попортит только!

Барин стремительно подошел к Марфе и схватил ее за волосы, потащив по черной земле прямо к избе, пачкая белое платье. Попытавшиеся встать мужики быстро сели обратно от приставленных к горлу сабель барской дружины. Снаряженные и опытные воины быстро сориентировались и окружили место пиршества. В наступившей оглушительной тишине Васька слышал только Марфин плачь в Митрофановой избе и хлесткие удары.

Марфа встала только второго дня. Лечили ее считай всем селом. Ее маленькое, хрупкое тело все было в кровоподтеках и ссадинах. Барин не поскупился на удары. Вот только тело заживет, а душа то ее не на месте. Все время лежит она, в стену смотрит, ни слова не говорит. Все ей чуждо кажется, всех сторонится. Васька как волк в силке мечется, места себе не находит. Страшно на него смотреть стало. Взъерошенный, глаза на выкате, кровью залитые, зверем на всех смотрит, а как спросят что-то то в горле рык звериный клокочет. Митрофана только один раз видели, когда мужики к барину идти собирались. Приходили благословения просить. Сухой и прямой как палка старик даже не повернулся в их сторону. Стоял да на поле смотрел, прямо на чучело построенное. Отмахнулся так же не глядя, крестом из палочек осенил, да и дальше застыл.

Затихло село, затаилось. Вот и Ильин день пора бы уже справлять, да только никто рот не смеет открыть, Митрофану про обряды древние напомнить. Чует народ, что недоброе что-то идет, злое. Мужики не все к барину ушли, попрятались под полами да в сараях. Кто-то в лес ушел, провизии токмо прихватив. Из всей деревни несколько человек считай и пошли на поклон, но никак не два мужика с избы. Про чудь все и забыли как-то, тут гораздо страшнее лиха невиданного беда. Страшен барин в своем гневе, снова скоро прискачет, спаси господи. Затопчут вороные кони, саблями дружина посечет.

Погода тоже чувствует все. Тучи грозовые ходят уже который день, клубятся над головами, затопить все грозятся. А дождя как не было, так и нет. Только солнца не видно, сумерки вечные и ветер воет, до костей пробирает. Все по избам прячутся, в окна стараются не выглядывать. Как бы не увидеть в мареве что-то не то.

Третьего дня от Васькиной свадьбы барин приехал. Бирюч с подбитым глазом голосит, что барин народ на вече созывает. Тонкими струйками люди из домов прямо к полю шли. Осмелели, что оттягивается немного кара барская. Как первые семьи Митрофанов дом проходили, так и сам хозяин вышел. Растрепанный, смотрит вроде перед собой, а вроде и далеко куда-то, как будто и не тут он вовсе. Его длинные седые волосы вместе с бородой развивались на ветру. Трепыхающийся огонь факела почти не давал света, только исхудавшее еще пуще лицо Митрофаново освещал. Но люд чуть сильнее приободрился, когда увидел впереди огонек, уверенно идущий на поле.

Дружина во главе с барином стояла аккурат у чучела. Дюжина всадников, но и этого хватит, чтобы всю Бесовку с землей сровнять. Тучный барин в полумраке казался еще толще. Его сальное лицо блестело в свете факелов, а язык постоянно облизывал обветренные губы. Он походил на гадкую, склизкую лягушку, по случайности выпавшую у Лукавого на землю.

Толпа женщин сплотилась за Митрофаном, переживая за спрятанных мужчин. Дети тихо хныкали где-то в стороне.

- Позабыли приказ царский али считать совсем разучились, псы шелудивые - Барин отчаянно плевался слюнявым ртом. Митрофан неподвижно стоял перед ним, не утираясь даже от чудом долетевшей до него слюны. - По два мужика с избы указ был. Куда трусов спрятали?

- Ехали бы вы, ваш благородие, обратно в усадьбу. - Митрофан говорил четко, все так же безучастно глядя на пальцы всадников, сомкнутые на рукоятях сабель.

- Ты! Мне! Указывать! - Барин сорвался на визг. - Мужиков немедленно под конвой и в усадьбу! А этого фуфлыгу привязать к моему седлу, посмотрим так же он бегать горазд как мелеть своим языком грязным. Али в реке тебя утопить, Митрофан? Может к дереву привязать и псов натравить? Прошлый блаженный почти час господ развлекал пока не издох. - Глаза барина хищно зыркнули в сторону детской стайки. - И девку новую мне выберете помоложе да построптивей!

- Ирод. - От страшных открытий Митрофан, казалось, пришел в себя. Взгляд его прояснился. - Ты Петра извел? Ивана утопил? - Митрофан сделал пару шагов вперед, уперевшись в выставленные гусарские сабли.

- Да кто же ваших щенков по именам отличает. - Барин смеялся, мелко дрожа всем телом. - Всех бы вас вытоптать да некому поля убирать

- Безбожник! - Митрофанова рука с факелом резко замахнулась, и он сделал еще два шага вперед. Женщины позади закричали. Отрубленная голова с седыми волосами покатилась по черной, жирной земле. Факел, летевший уже по инерции, пришелся барину прямо в щеку. В воздухе пахло дождем, железом и паленной свининой. На секунды мир погрузился в полную тишину, пока ее не разорвал барский визг и чучело из пшеницы не охватил огромный столб пламени.

Перед глазами Васьки стояла только Марфа и толстые барские губы. Ничего другого не тревожило его мыслей, даже когда он полз, вооруженный вилами вместе с остальными мужиками к огромному пугалу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда барин признался в страшных грехах. Только когда алая кровь его названного отца окропила поле, он знал, что делать. В общей суматохе подхватит упавший факел, пока тот не успел затухнуть. Сжечь чучело. Убить барина.

Во всеобщей свалке тучное тело, упавшее с коня и катающееся по земле было видно отчетливо. Вокруг шумела битва. Гусары секли необученных крестьян направо и налево, но численное превосходство давало о себе знать. Мимо Васьки пронеслась галопом лошадь, наезднику которой вилы пробили грудину. Туша барина все никак не приближалась. Черной пиявкой полз он по земле, отчаянно извиваясь и оставляя за собой борозду. Повизгивая, похрюкивая, все дальше и дальше уводил Ваську от поля, прямо к текущей реке.

Васька не поспевал за удивительно проворным барином. Все дальше и дальше с каждой секундой становилась от него туша. Желание проткнуть ненавистную голову вилами завладело разумом, не давая понять, что он уже давно не на поле. Опомнился Васька только тогда, когда тень, некогда бывшая барином вильнула склизким хвостом, прежде чем упасть в черную речную воду.

Удивившись Васька огляделся. Он стоял на берегу хорошо знакомой речушки, которую не видел ни разу после смерти Ивана. Пологий спуск к воде был весь уделан слизью, там, где проскользил бывший барин. Чертова дрягва была прямо за поворотом реки. Кислый болотный запах чувствовался даже здесь.

Тихий гомон реки нарушали такие же тихие, на грани слышимости, мавьи шепотки. Их вертикальные зрачки смотрели на Ваську из воды. Он видел их торчащие макушки слева и справа от себя. По центру вода в реке бурлила, закручивалась в водовороты, неотвратимо гудя. На поверхности показывалась конская голова, изрядно поеденная раками. Ее подернутые бельмами глаза отчаянно вращались в глазницах, куски тухлого мяса падали с головы прям в воду, где их тут же подбирала свита из местной мелкой нечисти. За лошадиной головой показалось синюшное, раздутое от воды человеческое тело. Нелепо перебирая руками, отчаянно цепляясь за ил оно выбиралось на берег, прямо к Васькиным ногам.

- Вернулллллс - Лошадиная пасть едва открывалась. Из ее рта стекала тягучая слюна, падая в воду тяжелыми каплями. Вместо ног у существа был длинный хвост в чешуе, скрывающийся под толщей воды.

- Спаси Богородица - Прошептал Васька отступая и осеняя себя крестным знаменем.

- Святххх зоветт - Из глотки создания доносилось лошадиное ржание. Вокруг тихо смеялись мавки, пузырилась вода от гогота мелких речных тварей. - Неттт ххх для тбяяя. Старрик силн был, но жвогооо ребнкааа не вымолил. - Лошадиная голова заржала с новой силой, задорно плеская в воде распухшими человеческими руками.

- Чудь болотная, не сможешь ты меня одурачить. Я живая душа, у меня власть в этом мире, ни запугать ни обмануть не сможете. Нет вам в деревню дороги пока сердце мое бьется. - Васька перестав отступать решительно направил вилы в сторону реки.

- Нннннет ссссела - Перед Васькиными глазами на секунды появилось видение, как пламя пожара идет все дальше и дальше с поля, сжигает родную избу как щепку и приближается к первым деревенским домам. В отблесках пламени было видно гусаров, рубящих в спины убегающих мужиков и толкающих в огонь женщин. - И пппод рубхххой твоей нет ссссердца. Вдрослееей мкрыых кмок. Нет ссссела, но бдееет новое, боооольшшое. Скррроооо. Дождатссссс нуууужно.

Лошадиное ржание стало слишком громким и Ваське стало дурно, голова пошла кругом, подкосились ноги, не удержался он и упал на мокрый берег, под смех всей болотной чуди, усиливающийся, окружающий его, проникающей все глубже и глубже в сознание. Из последних сил трогал он грудь свою под рубахой, но не билось там сердца. Смотрел он как тянутся к нему руки из воды, как приближается лошадиная морда и чувствовал, как заполняется его рот болотным илом, который когда-то ему материнское молоко заменил.

Норильск

Время, раньше летящее вперед как молния, в последние годы стало напоминать очень густой кисель. Жизнь теперь проходит между приступами артрита и стала мало зависеть от смены дня и ночи. Разве значит что-то время теперь, когда позади осталась целая вечность? Удивительные переплетения секунд, незабываемые минуты и самые страшные часы теперь только греют душу.Кто-то говорил, что человеку достаточно прожить сто лет, чтобы получить от жизни все, что она может дать. Возможно, это был Конфуций, но время изрядно разгладило мой мозг и вспомнить некоторые мелочи удается с трудом.

Впрочем, я могу гордиться, без двадцати лет век, как терпит меня земля. Не многие могут похвастаться такими цифрами, особенно здесь, в этом всеми богами забытом городе. Это не столь важно, конечно, я просто сам пытаюсь понять, с чего вообще решил начать записывать эти истории. Дело не в том, что мои ветхие кости торопятся в мерзлую землю и старый маразматик пытается оставить хоть какой-то след давно минувших дней. Просто течение времени вынесло меня на остров отшельничества, и в душе я чувствую себя Робинзоном Крузо. Правда, появление Пятницы не предвидится, да и попугая у меня нет. Вижу детей по редким праздникам, друзья умерли один за одним, дурную привычку говорить сам с собой я так и не завел. Теперь языком я могу почесать только с продавщицей в маленьком магазине. Единственное место, где я раз в неделю практикуюсь в остроумии и слышу свой голос. Собственно, это вынужденное отречение от мира и заставило меня написать этот текст. Так, я не чувствую себя одиноким, вступая в перекличку с бумагой. Да, и что греха таить, события тех дней все еще пугают меня до чертиков. Вступление, конечно, немного затянулось, но зато теперь мои мотивы предстали перед вами в их первозданном виде.

Как вы уже, возможно, поняли я северянин. Не коренной, не представитель малых народностей. Так, уже вышло, что еще во времена господства социализма и плановой экономики отец получил хорошую должность на производстве в еще маленьком тогда городке. Переезд я помню очень хорошо, это были яркие впечатления. Тогда у меня были молочные зубы и здоровые суставы. Мозг был занят какой-то детской ерундой, а Север пугал и манил. Хотя, что можно было взять от ребенка, который вырос на книжках об отважных искателях приключений?

Радостный отец, несколько дней сборов, практически неделя утомительного пути и вот он. Норильск. Жемчужина, мать его, Севера. Дороги тогда были еще сносными, обустройство города шло полным ходом. Производства росли как грибы после дождя, здания были новыми, заборы покрыты свежей, блестящей краской, и все вокруг как будто бы твердило: Здесь начинается новая, прекрасная жизнь. Сейчас, конечно, город уже не создает такого впечатления. Краска облупилась, дороги оставляют желать лучшего, заводы дымят еще пуще прежнего. И дело здесь не в том, что я просто стал стар и ворчлив. Город, увы, действительно стремится к своему закату. Мужчин становится все меньше, приезжие не рискуют оставаться из-за вездесущего запаха жженой резины. Естественный прирост населения здесь, даст Бог, если тысяча человек в год. Да и разве можно требовать больше, от города, где каждый второй импотент в 30 лет? Экологическая обстановка, мать ее. Да и из развлечений здесь только водка и несколько кинотеатров. Платят, правда, здесь все еще неплохо. Если бы не это, то многие бы уже умерли от стекломоя или метилового спирта.

Уехать отсюда хотят все, но никто не рискует. Кто уезжает, тот умирает в течении года, все знают истории своих переехавших друзей и соседей. Организм не выдерживает. Дрянь, которую чадят заводы, похоже, что прямо в душу впитывается. В нормальном городе дышать полной грудью не получается, когда к детям летал, самому приходилось выхлопные газы от машин нюхать. Есть в них что-то уже родное, тогда и дышать некоторое время мог нормально. Вообще, знаю я, о чем говорю, не отпускает город людей. Три-четыре года здесь еще можно прожить, дальше либо бежать, либо навечно останешься. За жизнь я купил несколько квартир в курортном городе, зарплата позволяла. Пожить в них хотелось на старости лет, греть кости на пляжах. Сейчас сдаю, получаю на карточку прибавку к пенсии. Тратить, правда, уже особо некуда.

Снега здесь много, выпадают целые горы, белые и пушистые. В последние годы стал окрашиваться по утрам. Ярко красные или синие пятна тут и там проглядываются. Но никто внимания не обращает. Что нам этот снег разноцветный, когда тут у людей недалеко говорят небо черное? Бомжей не осталось совсем. Север все-таки, климат суровый. Да и есть у нас тут свои особенности. По ночам после сирены заводы начинают чадить так, как будто бы сам Сатана там что-то плавит. Если не проснулся от противной, раздирающей душу сирены, то обязательно разбудит невероятная вонь. Длится это недолго, всего часа полтора. План действий достаточно прост: зайти в комнату, где нет окон (в основном это, разумеется, уборная) и забить все щели тряпками. Тогда терпимо. Болтают, что если окно не закрыть, то скорее всего, из квартиры сам уже не выйдешь. Сосед, когда умер, все на печень грешили. Но сплетни тогда пустили по всему дому, что форточку пьяный не закрыл. Разное здесь, конечно, рассказывают. Но все равно навевает.

Население в основном русское. Коренных жителей не так часто на улицах увидишь. Но они мне нравятся, славные ребята. Водка, правда, легко их берет, но у них к ней особой жажды и нет. Дружелюбные, гостеприимные и по-детски наивные. На своем балакают забавно так, да курят длинные трубки с какой-то дрянью. Это я по верхам прошелся, чтобы у вас было понимание, как сейчас народ здесь живет. Но есть и кое-что гораздо более глубокое и страшное, чем выкашлять свои легкие ночью. То, чему я был свидетелем и готов божится всеми богами, что было это на самом деле. Правда, вряд ли боги придут на зов в этот город. Я хочу рассказать вам, почему здесь на самом деле звучат по ночам сирены.

Начать я хочу с самого начала, с того момента, когда пятилетнего меня, вытирающего застывающие на морозе слезы, впервые привезли в Норильск. В детстве я был очень болезненный, больше времени проводил дома, предпочитая книги шумным дворовым компаниям. Поэтому переезд в далекий северный город был воспринят мной более чем плохо. Я не очень хорошо помню тот день, в голове всплывает только вереница ярких фасадов свежевыкрашенных зданий, силуэты которых едва угадывались, сквозь пелену моих слез. Когда я подрос, мама говорила, что я был невыносим и проплакал всю поездку, изрядно действуя всем на нервы. Но кто первый бросит в меня камень? Мой мир, пусть детский и аляповатый, но все-таки мир рушился прямо на моих глазах. Его вытесняло нечто монументальное, монструозное, что-то, что все с тихим придыханием, называли: ”Север”.

Наверное, любой другой мальчишка тогда был бы в восторге на моем месте. Таинственный, манящий, плохо изученный север стелился у моих ног. Куда не глянь, все там скрывало какое-то приключение, особенно в эпоху господства социализма и активной колонизации северный территорий еще существовавшей тогда РСФСР. Неизведанные леса, казалось, готовы были открыть все свои жуткие и древние секреты. В то время многие молодые специалисты, вроде моего отца, получили распределение и приличное жалованье в городах, подобных Норильску. Самолеты то и дело увозили из столицы молодые семьи во все концы необъятной родины. Отец, с горящим внутри социалистическим огнем и простотой, свойственной советскому человеку, свою судьбу принял спокойно и даже взглядом не выразил недовольства. Мать, человек по своей природе стоический, тоже восприняла новость без негатива, не устраивая лишних сцен. Она просто пошла собирать чемоданы, деловито бросив что-то про остывающей в фаянсовой супнице грибной суп.

В себя я пришел только через месяц, когда квартира со свежим ремонтом была изучена а отдельная, моя собственная комната начала постепенно наполнятся книжными завалами в моей ребяческой душе воцарился покой, который больше не нарушался завываниями вьюги за окном. Смена климата и свежий морозный воздух, на удивление, пошли мне на пользу. Моя аристократическая бледность быстро сменилась вполне здоровым румянцем, боли в горле исчезли как будто не было, и мне пришлось вспомнить о регулярных походах в школу. Отец трудился на своей службе эколога, мать быстро нашла работу в местной столовой, а бабушки и дедушки горестно вздыхали в телефонную трубку в далекой Москве. Я всегда был достаточно самостоятельным ребенком, но мое резко поправившееся здоровье и отсутствие у матери возможности заниматься со мной на дому привели меня в местную обитель знаний. Не смотря на мою некоторую отрешенность, я очень гармонично вписался в коллектив северных детей. Они уважали мое право на личное пространство, не лезли с глупыми вопросами и искренне восхищались некоторыми моими рассказами, которые я когда-то вычитал, листая пыльные дедушкины журналы.

С Валей я познакомился не в школе и даже не во дворе. Это было примерно в тот период, когда я стал предпочитать улицу книгам. Наделенный природным любопытством я носился по окрестным дворам, стараясь удовлетворить свою натуру заглядывая в каждую щель. Местные дети мои увлечения более чем поддерживали, они вообще были восприимчивы, легки на подхват и невероятно дружны. Эти качества, даже спустя столько лет, подкупают меня в местных людях, не давая сделать то, что я должен был сделать еще далекой зимой 2003 или удивительно жарким летом 2008 или в какой-то другой из тысяч моментов, который только предоставлялся судьбой. Но вместо этого я выплескиваю все на бумагу, неистово внушая себе, что это имеет значение для кого-то кроме меня. Разве есть в современном мире место таким небылицам? Простите, что иногда забегаю вперед, мои мысли сейчас бывают путаны и мне сложно вычленять четкую структуру из этих крепко связанных узлов. Вернемся к Вале. Моему лучшему и единственному другу.

Валя был коренным, что называется, “из местных”. Его немного раскосые глаза всегда лучились весельем, что только подчеркивалось его круглым лицом. Валей называли его практически все, а полное его имя, непривычное нашему слуху, вроде как никто даже и не знал. Валя не возражал, что мы не ломаем свои языки, только улыбался в ответ, ничем не показывая своего недовольства. Он был вполне обычным ребенком того времени, на вид ничем не выделяющийся в дворовой шайке. Лишь при личном общении с ним проявлялась глубина его северной натуры, которую он успешно унаследовал. Валя отлично располагал к себе людей, был очень чутким и постоянно готов прийти на выручку. Всех подкупала его простота, жертвенность и неиссякаемый оптимизм. Не без гордости могу сказать, что из всех ребят, Валя тянулся именно ко мне, отдавая предпочтение перед всеми. Очень быстро мы сдружились, проводили много времени вместе, часто оставаясь на ночевках друг у друга дома. Мы читали книги, дрались подушками, ели эскимо на морозе и обыскивали местные подвалы и чердаки, на которые забыли повесить замок. У нас у обоих была живая и яркая фантазия, по ночам мы часто рассказывали друг другу страшные истории, стараясь напугать до икоты. Мы оба обладали ярким и живым воображением и нас полностью захватил потусторонний мир. В библиотеке мы часами искали старые газетные вырезки с местным фольклором, знали, что такое домовой, леший и русалка. Экзотики в наш узкий круг по интересам Валя приносил из своей семьи, расспрашивая бесконечных бабушек и дедушек. Так мы с ним узнали о местной вариации олгой-хоркоя, шаманах и лесных духах, знали о хозяевах тайги и об огромных рыбах, которые поднимаются из пучин раз в сезон и разбивают наледь у причалов. Конечно, в глубине души, мы понимали, что это просто сказки. Но как они будоражили наши неокрепшие умы! Ощущения прикосновения к неизвестному, к тому, что еще никто не понял и не описал, для это была манна небесная. Мы начинали говорить, когда в квартире выключался свет и заканчивали только тогда, когда воздух пронизывал противный, леденящий душу вой сирен. Тогда мы проверяли окна и засыпали, стараясь не замечать легкий неприятный душок. Тогда еще не нужно было прятаться в туалетах, чтобы не умереть на десять лет раньше положенного. Счастливые времена! Жаль, что с того времени неизменны остались эти отчаянные завывания сирен. Их звук каждый раз возвращает меня в мою юность, заставляет вспомнить запах трав в квартиры Вали и гонит толпы мурашек по моему телу, заставляя вспомнить, почему они все-таки звучат.

Пусть не заблуждается, мой дорогой читатель, думая, что я просто тяну время, отчаянно оттягивая неизбежное. Все, что я рассказал, это важные элементы истории, каждый из которых сыграл свою решающую роль. Без Вали и наших увлечений мистикой мы бы никогда не оказались темной ночью на местных озерах и никогда…. Хотя, я немного тороплюсь. Вы уже имеете представление, о том, какими мы были детьми. Поэтому Вас не удивит то что, когда Валя сказал мне, что его отец часто уходит куда-то по ночам то мы решили разгадать его секрет. На самом деле на тот момент дело было не только в Валином отце. Он был взрослый у него могло быть много своих дел, непонятных нам. Сам он оправдывал свои походы работой, и дети безусловно приняли бы это оправдание, если бы не наши друзья. Практически все взрослые местных народностей хотя бы раз в неделю, но уходили куда-то ночью. Не одновременно, конечно, но каждую ночь несколько мужчин уходили из дома, в темную холодную ночь с риском замерзнуть и не вернуться. Они возвращались утром, и не происходило абсолютно ничего, как будто эти часы были просто вычеркнуты из их жизни. Как я уже говорил, мой отец в ту пору трудился экологом и знаете, я никогда не видел его таким нервным и уставшим как тогда. Он часто спорил с мамой, приходил поздно, а иногда был бледен как мел. Из обрывков фраз и разговоров, я понимал, что на местной перерабатывающей станции у озер, что-то не ладилось от слова совсем и это совсем выбивало и его и маму из колеи. Поэтому, однажды невзначай отпросившись к Вале и встретив своего друга у подъезда мы отправились с ним в ночь, чувствуя себя сыщиками, которые вот-вот раскроют секретный, неподвластный другим.

Конечно, это была очень глупая затея. Мы слонялись от дома к дому без какой-то конкретной цели. Была морозная ночь, снегопад закончился еще днем поэтому ничто не должно было скрыть от нас следы. Мы надеялись проследить за кем-то из мужчин или найти их конечный пункт по цепочкам следом, сходящимся в одном месте. Если честно, уже тогда я был достаточно прагматичен и в глубине души понимал, что мы упремся в местную рюмочную или какое-то подобное заведение, поэтому, когда следы мы все-таки нашли, а мои руки достаточно околели я предложил вернуться домой. Валя сдавать не был намерен, для него это было что-то личное. Настолько, что даже родной отец не мог посвятить его в этот секрет. Его уязвленное достоинство требовало ответов. Поэтому, пусть и нехотя, мы поплелись куда-то вперед, виляя по дворам. На удивление мы оказались правы, со временем группа людей увеличивалась, они присоединялись по одиночке или парами, след по которому мы шли стал уже больше напоминать вытоптанную тропу. Небольшая эйфория от собственной правоты и азарт охотников, загоняющих дичь, заставил забыть о морозе и о упрямо идущем вперед времени. Сами того не замечая, мы вышли за городскую черту.

В тот момент мне впервые стало не по себе. Я прекрасно понимал наше положение, два ребенка, ночью, одной ногой уже в тайге. А ведь нас не хватятся до самого утра так точно. Если вдруг пойдет снег и наши следы завалит, то мы не сможем вернуться домой, а до рассвета еще непонятно сколько. Но на тот момент мы прошли уже достаточно долго, чтобы поворачивать было стыдно. Да и по моим прикидкам мы не ушли слишком глубоко в тайгу. Мы шли куда-то в сторону озер, куда-то где работал мой отец. Там места были мне хорошо знакомы, и мы бы в любом случае смогли вернуться в город.

Наше путешествие закончилось внезапно. Мы поднялись на небольшой холи, деревья, которые и так были жидкие расступились окончательно, и мы увидели одно из озер, на берегу которого стоял такой знакомый перерабатывающий завод. Вокруг нас было на удивление людно. Множество мужчин в полной тишине курили свои длинные трубки, выпуская в небо плотные столбики дыма. Никто не обращал на нас внимания, все были заняты своим делом, сосредоточенно пожевывая мундштук. В толпе я заметил знакомые лица, тревога сошла на нет, и я уже начал думать, как это глупо, идти так далеко ради сеанса группового курения.

Моя мысль прервалась очень быстро. Сирены, про которые я совсем забыл завыли вокруг разрывая барабанные перепонки. Звук на холме был настолько пронзителен, что я в бессилии закрыл уши руками, постепенно оседая на землю. Там, на холме, казалось, что тысячи душ вырываются из ада, издавая этот вопль и жутко скрежеща своими железными оковами. Оглушительный хруст, визг, вой, чего только не было в завывании этих сирен. Зажимая уши, я глянул на Валю. Мой друг стоял не двигаясь, ветер развивал его волосы. Рот его был приоткрыт, в углу собиралась и тут же замерзала на морозе слюна. Не моргая он смотрел на озеро сбоку от меня и его не беспокоили даже эти адские звуки. И тогда я тоже обернулся.

Разламывая толстый лед, измазанная в чем-то маслянистом и оглушительно вопя из воды выбиралась на свободу огромная птица. Черная жидкость стекала с нее, тянула обратно на дно. Вся она была покрыта прилипшим мусором, какими-то отходами из последних сил она старалась стряхнуть с себя налипшую грязь. Она пыталась расправить мощные крылья, билась в судорогах и повсюду летели тяжелые, черные капли, напоминающие смолу и очень дурно пахнущие. А на фоне этой отчаянной попытки бегства отчаянно дымили заводские трубы. Тогда я впервые почувствовал этот невыносимый запах жженой резины, Я видел, как черный смог собирается в тучи над озером, как присоединяются к нему маленькие струйки дыма с запахом трав из трубок окружающих меня мужчин. Я видел, как птица, уже освободившая лапу пытается взлететь и смотри своим безумным, отчаянным взглядом прямо на меня. Ее горло напряглось в последнем, пронзительном визге. Со следующим вдохом заводской смог проник в ее легкие. Величественное животное, способное одним взмахом крыльев сдуть маленькую деревню сжимается в судорогах. Как выходит из клюва черный дым и с тихим писком она снова уходит под лед.

Когда все затихло, я огляделся вокруг. На щеках многих мужчин застыли слезы. Не разбирая дороги они уходили обратно и мы брели вместе с ними. Возможно, что именно в этот момент, дернув за рычаг и выключив плановый выброс не находил себе места какой-то сотрудник. Может быть именно в ту минуту отец горестно склонился над отчетом нещадно правя цифры и убеждая себя в правоте Партии. Мне хватило ума не говорить ничего тогда, когда мы молча шли домой. Хватило мне ума и не спрашивать об этом ничего на следующий день, через день и даже через пятнадцать лет, когда замкнувшийся в себе Валя умер от передозировки. Я только молча смотрел на промерзшую землю на его могиле и думал куда теперь отправилась его душа? Маленькие местные народы, простые и отзывчивые, всегда готовы прийти на помощь, которая иногда оказывается иногда кстати. Союз с благодарностью принял землю и ресурсы, взамен дал рабочие места и запечатал реликтовое чудовище, местное божество в черных холодных водах. Знаете, сейчас многие уже не соблюдают традиции. Почти никто не пропадает по ночам, многие уехали. Наша броня из нефти и смога крепчает, но с каждым днем предсмертная агония великого создания близится к своему завершению. Те крохи помощи, немного запахов родных трав, которые она могла получить иссякли. Только черный смог пропитывает ее легкие, только черная нефть топит ее все глубже. Возможно, однажды я возьму старый маузер и уйду куда-то в ночь. Найду рычаг, который нужно дернуть и голову, которая ждет своей пули. Возможно, однажды птица все-таки взлетит и с небес начнет капать нефтяной дождь. Она унесет с собой все пропащие души кто еще ждал от нее спасения, а мы, молчаливые участники группового убийства, узники долга, мучимые совестью, останемся здесь, вечно неся свою вахту на этой промерзшей земле. Кто знает, может быть, наши крики по ночам справятся не хуже?

Тропы Теней

- Пап, ну когда уже приедем?

Леша изнемогал от тоски на заднем сиденье. Неудивительно, мобильного интернета здесь почти что и нет и непоседливому ребенку быстро наскучило рассматривать однообразные пейзажи за окном.

- Еще час и на месте, совсем немного осталось, потерпи.

Свой голос казался глухим и отстраненным. Мысленно Василий обругал себя, не нужно показывать ребенку что что-то не так. Он все прекрасно чувствует и без этого. Салон автомобиля заполнила телефонная трель, дисплей отобразил входящий вызов. Мама. Говорил же, во сколько приедем, зачем трезвонить! Излишне резко Василий сбросил звонок. Дорога из города в родную деревню сильно изматывала и немного раздражала. Хотя было не совсем понятно на кого в конечном итоге он сердится: на родителей, которые вырастили его в 10-ти часах езды от крупного города или на самого себя, который в этот самый город сбежал. Быстро взглянув в зеркало заднего вида, Василий увидел Лешу, прижавшегося к оконному стеклу. Показалось, что на маленьких глазках снова блестят слезы и где-то внутри защемило. Она всегда ладила с ним гораздо лучше. Будь она здесь вместо него, то точно бы нашла правильные слова.

- Что ты там притих? Смотри какие вокруг пейзажи, в городе такое только на заставке рабочего стола и увидишь.

- Угу

От раздражения на самого себя Василий вцепился в руль так, что костяшки на пальцах побелели. Подобраться к собственному сыну никак не получалось. Все их разговоры после гибели матери были какими-то натянутыми, общими. Когда все только произошло, в тот день, когда отстраненный голос по телефону сообщил о произошедшем, когда их связала общая скорбь, он впервые почувствовал с сыном что-то общее. Но дальше дело не продвинулось. Как бы ни пытался Василий держаться, цепляться за то, что еще осталось в жизни, сил совершенно не осталось. Они клялись, что будут вместе вечность, и видимо со своим последним вздохом она забрала с собой и его душу. Характером сын пошел в отца, поэтому, когда замкнулся и он, Василий не удивился. Но решать что-то нужно и возможно им обоим поможет этот небольшой таймаут в захолустной деревне, вдали от суеты города и квартиры, где каждый сантиметр напоминает о ней.

Первые дома появились внезапно, неожиданно выплыв из окружающего дорогу леса. Маленькие, темные домики, обрамленные огородами и грядками, сначала редкие, потом появляющиеся все чаще и чаще. Чем ближе к центру, тем более презентабельнее становились дома построенные дачниками, лесная грунтовка начала напоминать хоть сколько-то сносную дорогу. То тут то там начали появляться люди, занимающиеся своими делами. Все вокруг казалось таким знакомым и чуждым одновременно. Чтобы не пропустить поворот пришлось немного напрячь память, но руки сделали все сами, привычно вырулив к знакомой калитке. Мама уже открывала ворота, видимо смотрела в окно.

***

- Кушай, кушай, какой худой смотри. Вась, ты его там не кормишь вообще? – Мама гладила Лешу по голове, пока он уплетал домашние щи. Откуда только у него резко взялась эта любовь к чему-то кроме бургеров?

- Мам, кормлю конечно, что за вопросы? – Мобильный интернет наконец-то худо-бедно начал работать, и Василий увлеченно скролил рабочие чаты.

- Ну ты можешь с матерью пообщаться без своих этих гаджетов? И ребенку вон уже свою привычку передал! Убери немедленно за столом есть нужно, а не ерундой заниматься!

- Какой ерундой, я пытаюсь хоть немного работать!

- Так хватит! Еще спорит с набитым ртом! Работяга какой, сиди ешь, всех денег не заработаешь все равно. Помру я потом будешь вспоминать как родную мать на работу променял.

- Мама!

- Бабушка! – Тонкий детский голосок был полон такого возмущения и боли, что на просторной кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.

- Золотце мое, ты что, шучу я так юмор стариковский, не переживай

Леша, прекратив есть уткнулся в живот бабушки. Она рассеяно гладила его по голове. Василий, глядя на нее раздраженно провел по лицу рукой, она отмахнулась.

- Бедная моя кровинушка, так рано через все это проходить. – Она немного отстранила Лешу и кряхтя наклонилась к нему, чтобы лицо было на уровне его глаз. - Знаешь, как говорят, мы здесь все в гостях, а мама твоя уже дома, смотрит на тебя оттуда и улыбается.

- Бабушка. – Леша говорил очень тихо, но четко. - А ты точно знаешь?

- Точно, дитятко мое, точно. И не только мама смотрит а и дед твой и все остальные. Поэтому ты их тоже не расстраивай и не плачь. Иди в огороде собери ягодок, сварим компот, любишь же.

Лицо Леши посветлело, и он сорвался в огород. На секунду Василий вспомнил себя в его возрасте, когда огород был действительно чем-то интересным и скрывал в себе все тайны мироздания. Толстые зеленые гусеницы, красивые колорадские жуки, банки с солидолом и еще живой отец, загорелый и веселый. Но воспоминания ушли так же быстро, как и пришли.

- Мама, что за чушь ты ему вкладываешь в голову! С детства ребенка приучаешь к своим сказкам, ей это бы тоже не понравилось!

- Больно много ты понимаешь! Отца на тебя нет, выпороть некому, с матерью как говоришь! Дурь твою городскую оставляй в городе, сюда нечего это все тащить. Прабабка твоя еще меня маленькую учила как мир устроен. Если ты оболтус решил, что самый умный, то хоть внука мне не порть. И вообще язык за зубами держи, не трепайся тут сильно, еще услышит кто.

- И телефон лучше, наверное, не доставать, подумают еще что колдун и придут с факелами?

- Ну дурак! Как ты вышел то у нас такой? Ты слушай и внимай, что тебе мать говорит. Я всяко больше тебя видела и знаю, ерничество твое мне не нужно показывать. Самому же тяжело, мучать себя мыслями, тут никаких нервов не хватит. – Вздохнув мама села напротив. – Отец твой, когда ушел я тоже места себе не находила. Хоть на стены лезь, одна же тут была, вы все поразъезжались.

- Ма..

- А ну цыц! Не перебивай! Ты сам знаешь какое время было когда мы росли, с верой только в партию, порицалось это все. И мной и дедом твоим, пережитки прошлого, люди необразованные сказки придумывают. Тогда мы и открестились от всего, но только когда дед ушел и на третий день совсем дурно стало, так подруга мне посоветовала к знающему человек обратится, сходила, поговорили, сказал мне что сделать нужно якобы вернуть мертвеца можно. Пришла домой, голова тяжелая, спать легла, ночью слышу, как в окно стучит кто-то. Выглянула стоит как живой твой отец, улыбается. Говорил со мной ласково, что дома он, со своими. Наказал не плакать, не горевать и ничего противоестественного не делать, нет от этого добра только горе. А теперь я тебе говорю, чтобы ты глупостей не наделал. Да, нам тут сложно без них, горестно, но они-то там есть где-то! И любят, и ждут нас, поверь матери, я с ума вроде не сошла еще. Так что переставай сам себя истязать и в городе своем не вздумай к кому-то ходить и умерших тревожить!

- Мама, умерших если кто и может потревожить, так это черви. Нет ни ее ни отца, и то, что снился он тебе ничего не значит. Не пойду я ни к кому не верю во все это.

- Вася! Я тебя знаю и что веришь на самом деле тоже знаю. Мать родную не обманешь!

- Мам, давай лучше к чему-то реальному вернемся. Мы вообще тоже не совсем просто так приехали. – Василий рассеяно посмотрел в окно, на пасмурное осеннее небо. Неужели и правда где-то там она еще есть? – Не думала в город перебраться? Что тебе тут сидеть в своем медвежьем углу? С Лешкой вон пообщаешься, последишь за ним пока я работаю, не справляюсь я сам.

- Ну нет, Вась. С больной головы на здоровую не перекладывай. Это твой сын и ему нужен сейчас отец в первую очередь. Помочь могу, в гости ко мне приезжайте или я к вам. Но жить не поеду, даже не проси. И вообще иди к ребенку, что расселся!

***

Дни в деревне пролетали незаметно. Вдали от городской суеты, размеренный сельский быт положительно влиял на психику. Василий наконец-то стал действительно спать по ночам, свежий воздух и бытовые заботы не давали возможности забить голову тревожными мыслями перед сном. Даже Леша прибодрился и целыми днями пропадал на улице, практически не притрагиваясь к телефону.

День, как всегда, начался рано, едва встало солнце. На удивление к такому режиму жизни быстро привыкаешь. Пение птиц, горячие оладьи и остатки семьи за небольшим, но дружным столом. Что может быть лучше?

- Папа, а ты обещал, что мы сходим за гербарием. – В перерывах между словами Леша дул на горячий оладий. – Для школы.

- Ну раф обефал знафит сфодим. – Василий уже успел обжечь язык и небо, говорить получалось с трудом.

- Ну вот что нельзя было подождать! Зачем в рот сразу тащить, сфодит он. В лесу то хоть не потеряешься? Помнишь то тропки?

- Помню, помню

- На, молока выпей, холодненькое полегче будет. Далеко только не заходите, по подлеску пройдитесь там гербария на целую школу хватит.

Наскоро позавтракав и пообещав вернуться как можно быстрее, они с Лешей направились в сторону тропинки, уходящей в лес. Улица встретила их приятной осенней прохладой, обрамленной привычными деревенскими звуками. Откуда-то издалека доносилась музыка, ветер шевелил ветви деревьев, срывая золотые листья, которые кружась приземлялись на землю. Леша забегал вперед, рассматривал деревья и ворохи листьев, изредка вытаскивая какой-то один, но все равно бракуя большинство найденных экземпляров. Вставшее солнце уже немного прогрело окружающий воздух, роса, мочившая кроссовки постепенно испарялась. На душе становилось хорошо и спокойно так умиротворенно выглядел окружающий мир, транслируя это спокойствие и безопасность в самую душу. Бродя с сыном по тихой лесной тропинке, Василий думал о том, как здесь не хватает погибшей жены и как много времени было потеряно понапрасну. Почему втроем они так редко гуляли, предпочитая проводить время больше наедине, спрятавшись по углам своей квартирки. И что самое ужасное, это уже никак не исправить. От нее остались только воспоминания, несколько волос на подушке и аромат духов, который уже, наверное, и выветрился. Ну и этот маленький человечек с серьезными глазами, бегающий вокруг.

Сейчас, глядя на сына Василий испытывал смешанные чувства. Никогда раньше ему не приходилось задумываться, любит ли он его на самом деле. До ее ухода все воспринималось как должное, шло по проторенным рельсам бытия. Он никогда не стремился завести детей, но и упорно не отказывался. Он радовался его рождению, потому что должен был радоваться, он заботился о ней и о нем, потому что должен был заботиться. В суете жизни у него не было времени остановится и подумать, нужен ли ему вообще ребенок. Теперь, когда она оставила их наедине, когда все проблемы стали мелкими и незначительными, когда единственное живое что осталось от нее это их сын, Василий все чаще задает себе вопросы, которые любящий и нормальный родитель задавать не должен. Настоящий, маленький человек, со своими эмоциями, планами и желаниями. Один из самых близких людей, но любит ли Василий его так же безусловно, безоговорочно и навечно как любил ее? Если бы это не было ее продолжением, напоминанием ее смеющихся глаз, стал бы он вообще что-либо пытаться сделать или вышиб бы себе мозги сразу? Ясности не вносил и образовавшийся между ними барьер, который хоть и начал постепенно таять в деревне, но все еще был весьма ощутим. Сын постепенно открывался с новой, неизвестной стороны и Василий с ужасом понимал, что на самом деле ничего о нем не знает.

Погруженный в свои размышления, Василий на секунду потерял Лешу из вида. Его красная курточка, мелькающая то тут то там неожиданно исчезла, и с ужасом для себя Василий понял, что не может понять, когда именно перестал ее замечать. Оглянувшись по сторонам, он выругался. Местность вокруг была совершенно незнакомая. Хотя что он ожидал, последний раз в этом лесу он был еще подростком, природа не стоит на месте и год за годом вносила изменения в знакомый пейзаж.

- Леша! – Он поднес руки ко рту и сложил лодочками чтобы усилить крик. Никто не отзывался. – ЛЕША!

- Папа, я здесь! Смотри какой гриб я нашел.

Мальчишеский голос раздавшийся неподалеку сбросил с плеч внезапно навалившийся груз. С колотящимся сердцем и дрожащими руками Василий пошел на звук и через десяток метров увидел сына, увлеченно рассматривающего большой гриб. Подойдя к сыну, он крепко обнял его, впервые за долгое время.

- Никогда больше так не делай.

- Пап, ты чего… - Леша неловко отстранился. – Смотри лучше, что это? Как думаешь он съедобный? Может соберем?

- Ну, не уверен.

При ближайшем рассмотрении, гриб выглядел странно. Беловато-желтая шляпка больше напоминала гнойный нарыв. Вокруг гриба летало облачко поблескивающих в лучах солнца спор. Он был размером с кулак взрослого человека, мясистый, на толстой ножке и в целом совершенно безобидный, гриб как гриб. Но что-то в глубине Василия, в отголосках его памяти начинало бить тревогу. Конечно, он слабо помнит что-то о местных грибах, но подсознание упрямо транслировало мысль, что таких грибов он не видел никогда.

- Поганка какая-то, наверное, лучше не трогай ее, отравимся еще. Лучше скажи, с какой стороны мы пришли, я что-то совсем потерялся.

- Оттуда! – Леша уверенно показал направление. – Смотри там еще гриб, тоже огромный.

- Точно?

- Конечно!

Леша уверенно пошел вперед. Отчего-то Василий не стал спорить, хотя сомневался в направлении. Уверенность, пусть даже детская, заразительна. Грибы с каждой сотней метров попадались все чаще, похожие друг на друга почти как две капли воды. Казалось, что они куда-то ведут их, что какой-то неведомый великан выложил из них дорожку, как Гензель из сказки. Связь, как на зло, толком не ловила, о GPS не могло быть и речи. Василий только изредка поглядывал на свой смартфон, вмиг ставший бесполезным булыжником. Когда в душе уже начинала разливаться паника, готовая выплеснуться наружу, хвойный лес внезапно закончился, выведя их в рощу каких-то деревьев, напоминающих смесь дуба и клена. Роща утопала в солнечном свете и золотых опадающих листьях необычной формы. Деревья были большими, величественными и росли почти ровными рядами. Казалось, что даже листья под ногами практически не потеряли своей изначальной формы, не были жухлыми или потемневшими, настолько все вокруг выглядело искусственно созданным. Для Леши все это казалось какой-то игрой, и он с увлечением начал рассовывать самые красивые по карманам. Василий тоже испытал облегчение. Пусть эту рощу он и не помнил, но по окружающей обстановке был почти уверен, что создание рощи дело рук скорее человеческих и вряд ли они сейчас находятся где-то в центре леса. Неуверенно он снова зашагал за Лешей, который увлеченно копался в листве заходя все дальше.

- Я так полагаю вы не местные.

Голос, раздавшийся, казалось бы, из ниоткуда заставил вздрогнуть. Обернувшись, Василий увидел деда в типичном костюме грибника. Резиновые сапоги, благородная седина, выглядывающая из-под тряпки, намотанной на голову, очки в круглой оправе, аккуратная бородка и пронзительный взгляд серых глаз. Человек производил впечатление академика на пенсии, вырвавшего тут участок еще в советские времена. Таких, наверное, много бродит по местным лесам.

- Уже можно сказать, что и не местные. Здравствуйте! – Василий, вспомнив про этикет протянул руку. - Василий, мой сын Леша. Леша, иди поздоровайся!

- Степан Николаевич, очень, очень приятно, Василий! – Степан Николаевич с энтузиазмом пожал руку, с интересом рассматривая их. – Ух какой богатырь ты Алексей! Не страшно так далеко от папки то отбегать? Так и потеряться можно.

- Я недалеко, я так просто. – Леша явно замялся, подбежав сразу прижался к ноге Василия. На секунду в груди отца вспыхнуло теплое чувство.

- Мы, Степан Николаевич, если честно уже похоже потерялись. Я вырос здесь в свое время, но совсем не помню этого места, подскажи, деревня в какой стороне?

- А какая деревня? – Степан Николаевич поправил очки и как-то по птичьи наклонил голову. – Просто в округе их несколько, как Вам, наверняка известно.

- Как несколько, нам Божовка нужна, от нее до ближайшей несколько часов езды ведь.

- Ох и занесло вас, ребята. – Степан Николаевич рассмеялся. – Какими же вы тропами ходили, что аж к Старокамью зашли и не заметили.

- По грибным. – Леша, немного осмелев, вступил в диалог.

- По грибныыым? – Степан Николаевич нарочито карикатурно изобразил удивление, растягивая звуки. Но под его притворной мимикой на секунду промелькнуло что-то еще. Недоумение? – Где же вы грибы-то нашли, я вот с утра и с пустой корзинкой.

- Там их много, целая дорожка была, большие такие. Вон там! – Леша показал своей маленькой ручкой в направлении откуда они пришли. Степан Николаевич озадаченно обернулся и прищурил глаза.

- Гнилостники значит, шалуны…

- Простите, что вы сказали? – Василий не совсем уловил смысл произнесенных слов.

- Ничего, ничего такого важного, не обращайте внимания на старческий бред. А что это у тебя такое в кармашках, богатырь Алексей?

- Это мне для гербария в школу, листики. Смотрите, какие они тут красивые.

- Да, удивительная сила - красота в глазах человеческих. – Степан Николаевич задумчиво отвел взгляд. – Что же делать то с вами, голубчики? В лес отпустить не могу, с концами заблудитесь. – На несколько мгновений он замолчал, словно обдумывая варианты. – А пойдемте ко мне, чаем вас угощу, а потом телега прибудет и поедете в свою Божовку!

- Телега? Настоящая? – Глаза Леши сразу засветились энтузиазмом. – Можно пап? На телеге!

- Не знал, что ездят здесь еще телеги. Извините, но давайте без гостей, мы устали, нам бы домой. Мама моя волнуется, наверное. Вы покажите куда идти, а мы уже сами как-то разберемся.

- Ходят, дорогой, ходят! Чего тут только не бывает, в богами забытом месте. А что до гостей, так вам ждать еще долго, дождь собирается, зачем мокнуть? – Словно в подтверждение его слов где-то вдали послышался громовой раскат. - А до моей скромной обители тут всего пару шагов. И гербарий ваш сразу в книги положим, чтобы листья не испортить. Правильно ведь говорю, Алексей? – Степан Николаевич посмотрел на Лешу улыбнувшись и снова на доли секунды в его лице промелькнуло что-то хищное, птичье.

- Да! Папа, пойдем, пожалуйста!

- Если только телегу подождать…

Василий заколебался и этого хватило, чтобы Степан Николаевич, оживившись и подхватив его под руку сразу повел их в какую-то сторону. До сознания долетали обрывки диалога, обещания показать Леше лошадей и подарить настоящий нож для сбора грибов. Но голова была занята другим. Что-то внутри толкало Василия в направлении, совершенно противоположному тому, куда уводил их Степан Николаевич.

***

Дождь и вправду разыгрался не на шутку. Чистое небо внезапно заволокли тучи, в лесу сгустились сумерки и хлынул настоящий ливень. Повезло, что дом действительно оказался недалеко, хотя промокли они изрядно. Степан Николаевич напоил их чаем, после которого Леша от избытка впечатлений уснул прямо на кухонном диване. Укрыв его курткой, мужчины, переглянувшись отправились в большую комнату, где уже ждал пылающий жаром камин. За окном был полумрак, изредка освещаемый вспышками молний, слышались завывания ветра в печной трубе. Василий с хозяином дома сидели в мягких креслах вытянув ноги к камину.

- Удивительная вещь, погода. Видите какой циклон налетел всего за несколько секунд?

- Да уж, хорошо, что мы вас встретили, не знаю, чтобы и делали в лесу одни.

- Не скромничайте, Василий, все вы знаете. – Степан Николаевич отвел взгляд от огня и посмотрел прямо в глаза. – Сдохли бы под какой-то елью, да и все.

- Что вы сказали?

- Говорю спрятались да обсохли бы под елью какой-то. Неужели в лесу никогда от дождя не прятались?

- Да только в детстве, когда еще жил здесь. – Не смотря на жар от камина, Василий никак не мог согреться. Было как-то зябко.

- Удивительно пора: детство. Когда все кажется таким большим, непонятным, практически волшебным! Невероятно несправедливо, когда в эту чудесную пору приходится хоронить родителей, не находите?

- Извините?

- Вы ведь расслышали меня, Василий. – Степан Николаевич снова наклонил голову и улыбнулся. Очень гаденько улыбнулся.

- А с чего вы…?

- Василий, не смущайте меня такими вопросами. Я просто предположил и предположил верно. Сбор гербария обычно занятие все-таки семейное. А как вы говорите к нам пришли? Знаете, всю жизнь почти по лесам хожу, но, чтобы из Божовки случайно пришли впервые вижу.

- Это я виноват, задумался. Сын гриб нашел, потом еще один и пошел по ним, уверенно как-то, я даже и не подумал, что неправильно.

В гостиной повисло молчание. В тишине, Василий заметил, что к уже привычному треску поленьев в камине, барабанной дроби дождевых капель и завываниям ветра добавились новые звуки. Какой-то деревянный шелест, раздавался из глубин дома, как будто бы кто-то тер бревном об пол. Это было где-то на грани слышимости, но все же он был отчетливым, явным. И он перемещался.

- Степан Николаевич, вы один дома?

- Один, один я Вася. Давно уже один. Знаете, такая удивительная вещь эти грибы. Наши предки придавали им слишком большое значение. Говорили, что растут они там, где духи на землю наступают. Как хорошо, что мы с вами современные люди, свободные от этих древних предрассудков, правда?

- Да, конечно. А вы слышите звук?

- Слышу, Вася, слышу. Но вы вот представьте, какая задача, а вдруг действительно все так было как крестьяне нафантазировали? Вот могли бы мы сейчас с вами выйти в лесок, найти грибы и прямо к духам на огонек заглянуть. Каково а? Вот это была бы шутка.

- Да, да, конечно. А что за звук это? Как будто перемещается, вы слышите? – Василий привстал на кресле и вглядывался в темноту прихожей.

- Ясное дело, он же идет. Василий, ну взрослый же вы человек, а такие вопросы странные у вас! Как-то ко мне приходила одна прекрасная женщина и тоже задавала много странных вопросов. Забыл, правда, как звали ее, вылетело из головы как будто вороны выклевали. А вдруг родственница ваша?

- Вы же сказали, что вы один, кто он? – Деревянный шорох, перемежающийся со скрипом, стал еще более отчетливым, источник звука явно приближался.

- То ли Марина, то ли Мальвина, то ли Мария…

Степан Николаевич не обращал внимания на вопросы. На секунду отведя взгляд от темного дверного проема Василий увидел, что он трет лоб пальцами рук бормоча женские имена. Скрип становился все громче, все ближе. Внутри разливался противный липкий страх. Все затихло так же внезапно, как и началось. Василий до рези в глазах вглядывающийся во тьму, заметил, что в одном месте она была какой-то более глубокой, более живой, сплетающийся в покачивающийся силуэт человека.

- Вспомнил! Вася, вспомнил! Это была твоя мать!

С диким скрипом, врезающимся в барабанные перепонки, нелепо перебирая конечностями из тени проема выбежало нечто. Сплетенный из веток, облепленных грязью для скрепления, силуэт, отдаленно напоминающий человеческий. Вместо глаз торчали две грибные шляпки, рот был широко открыт, вместо зубов в нем торчали обломанные ветки, подобие рук болталось во все стороны. С него текла какая-то белесая слизь, создавая на полу лужи. Существо опрокинуло кресло вместе с Василием, прижав его к полу. Неорганизованные телодвижения, продиктованные больше паникой, не могли сдвинуть тяжелое кресло. Было ощущение, что на него сверху положили плиту. Подобие головы создания нависало прямо над ним, слизь стекала на лицо тягучими, тонкими нитями. Глаза грибы, казалось, что по-настоящему смотрели прямо на Василия.

- Ч…Что это такое?

- Не что! Как не вежливо! Не что, а кто! Вот так будет правильнее. – С кряхтением Степан Николаевич поднялся со стула. – Твой отец, Вася. Не суди строго, пусть времени у меня было и много тело вот собрали, тростиночка к тростиночке, но вот душу…Твоя мамашка паскуда не принесла, того, что положено. Уже какой год жду, надеюсь, выглядываю. Прячется как змея под камнем, не вижу ее. Даже крупинки землицы мертвой не налипло на ноги ее поганые. Ничего не унесла теперь не найти. Хорошо, как хорошо, что баба твоя померла. Грибочки то не все видят, а токмо кому надо!

Кресло давило на шею, не давало дышать. Кружилась голова. Ходящий по комнате Степан Николаевич мелькал на краю зрения. Казалось, что на руках и лице его появляются маленькие черные перышки. Что щелкает хищный клюв и капает на пол вязкая слюна.

- Кто себе душу по подохликам своим рвет тот и видит. Будем считать, что карга старая долг вернула. Ребеночек, такой сладенький, маленький, умненький, за такое и твою бабу отдам. Что скажешь, Васька? Каково? Придешь домой и с папкой, и с милой своей, детей еще нарожаете. Дом с папкой построишь как мечтал, меня все благодарить будете. А я ребеночка непутевого возьму, ему тут лучше, все равно не нужен он тебе.

- Ты… Сука… Не тронь

- Вася, я по-хорошему хочу. – Степан Николаевич, или скорее то, чем он стал склонилось над Василием. Нос и рот превратился в хищный, кривой птичий клюв. Лицо тонуло в черных, лоснящихся перьях и только человеческие глаза да круглые очки на них выдавали старый, человеческий облик. – Я тебя пожру, но ребятеночек же сам потом прибежит. Он то не ты, дети чистые они любых родителей любят. Как ты там подумывал? Слово такое красивое: безусловно! А ты себя люби, ее люби, спаси кого можешь. А малого оставь! Понял? Для тебя лучше делаю.

- Сука…Пошел ты…Тварь.

- Сомневаешься! Слышу, сомневаешься же. Что ты девица на выданье тебя уговаривать? Соглашайся, никто и не узнает. Ты если за свое посмертие беспокоишься так нет ваших этих райских кущей. А хочешь как помрешь я тебя встречу, чаю выпьем?

- Я не сомневаюсь.

Василий врал и тварь это чувствовала. Хотелось винить в этом стресс, душащее его креслом создание из палок, кислородное голодание или что-то еще, но внутри Василий понимал, что предложение существа звучит очень заманчиво. Они ведь приехали в деревню решать как раз эту проблему. А теперь ее можно не просто решить, можно начать все заново, быть с ней, вернуть отца. И взамен потерять сына, который совсем недавно прижимался к его ноге от испуга.

- Отпусти папу!

Леша, внезапно оказавшийся в гостиной, влетел в чудовище из веток и сшиб его на пол. Кресло сразу стало легче, и немного приподняв его Василий смог выбраться. Степан Николаевич, зашипев, исчез где-то под потолком. Быстро осмотревшись, Василий увидел барахтающуюся в ветках красную куртку Леши. Схватив за нее, дернул со всех сил. На острых концах веток, переплетающих сына, остались куски плоти и ткани. Леша пронзительно закричал. Взяв его на руки, Василий побежал к выходу.

- Прости, сынок, прости

Он бормотал слова извинений несясь сквозь плотные струи дождя. Ноги скользили по влажной земле, в темноте он несколько раз налетал на деревья. Леша от таких ударов тихо стонал. Сзади слышался скрип веток и птичий смех Степана Николаевича, почти заглушаемый воем ветра в ушах. Василий бежал вперед, не разбирая дороги, сердце бешено колотилось, Леша тихо плакал на его руках. Постепенно, вокруг становилось светлее, звуки погони стихли вдали. Дождь прекращался и появились первые лучи солнца. С размаху, споткнувшись о самодельный забор Василий с сыном вывалились на чей-то огород.

***

Мама Василия встретила их охами и ахами, мгновенно занявшись ранами сына. Его лицо и руки покрывали глубокие царапины, одежда пропиталась кровью. Не слушая мать, Василий как сомнамбула прошел на кухню оставив сына ей. Сердце все еще колотилось как бешенное, безумно хотелось пить. Говорить что-то сейчас не представлялось возможным. Вспомнились ее глаза и птичья морда Степана Николаевича. Здесь, на залитой солнцем знакомой кухне страха уже не было. Казалось, что после диких приключений в лесу, внутри уже совсем ничего не осталось. Полная и абсолютная тишина, не нарушаемая даже мыслями.

- Не плачь, солнышко, совсем чуть-чуть пощиплет. Ох, а какие у тебя листочки красивые! Где вы нашли, никогда таких не видела.

Смысл слов доходил до Василия вяло, нехотя. Первые капли дождя ударили по оконному стеклу с такой же неохотой. Тучи постепенно закрывали солнце, за окном темнело, а на границе зрения появился аляповатый, несуразно двигающийся силуэт. Глубоко вздохнув, Василий вспомнил всю свою жизнь, затем молча вернулся в прихожую и вытащил из карманов Леши красивые золотистые листья.

- Сынок, ты куда собрался? Ты что?

- Я вас очень сильно люблю. – Сказал он не оборачиваясь, прежде чем выйти в наступающую темноту.