Тот, кто остаётся

1. Семейное древо.

Комната была погружена в синеву экрана. Титралы какого-то старого боевика с Джеки Чаном ползли вверх, а Феликс, свернувшись калачиком в углу дивана, смотрел в одну точку, утонув в складках мягкого пледа. Тихий скрип пола оповестил о том, что Хёнджин медленно приближался, неся в его комнату две кружки с горячим какао. Он поставил одну на журнальный столик перед младшим, повернув её ручкой к Феликсу, и тяжело опустился рядом. Аромат шоколада тут же заполонил комнату.

— Опять эти твои старые фильмы? — мягко спросил он, отпивая из своей кружки. Его взгляд скользнул по профилю Феликса. — Ты уже все удары наизусть выучил.

Феликс ничего не ответил, лишь потянулся за кружкой, согревая холодные ладони о горячую керамику. В доме было тихо, только мерный гул ночного города, да еле слышимое посвистывание ветра за окном.

— Сегодня звонили из школы, — после долгой паузы начал Хёнджин. — про проект «Семейное древо». Говорят, Ли Феликс отказывается участвовать.

Феликс сжал пальцы на кружке с какао. Сердце сначала замерло, а потом, кажется, упало куда-то вниз. «Снова началось» — пронеслось в голове. Он не смотрел на Хёнджина, его взгляд прожигал материал кружки, сжимая её пальцами сильнее, чем надо.

— А что мне там рисовать? — голос его прозвучал глухо, почти сипло. — Маму, себя… и точку. Или я должен был нарисовать призрака? Я учился бриться по клипам рок-звезд, драться — по этим самым фильмам, — он сглотнул, будто задыхаясь от нахлынувших воспоминаний. —Получалось нелепо. А мне мама говорила… — он замолчал, глотая ком в горле. — Говорила, что он, наверное, космонавт. Или разведчик. Или лётчик. Человек сложной, интересной судьбы. На моем выпускном был ты. А он где был?

Он наконец повернулся к Хёнджину. В его глазах не было злости, только усталая, выцветшая боль.

— Что мне нарисовать, скажи? Кого? — не унимался Феликс. Он вгрызался в эту тему, как в незаживающую рану. Он впервые, кажется, за всё это время разговаривал с Хёнджином на эту тему так открыто, выворачивая наружу всю свою боль, что копил долгое время. —... Я не хочу участвовать, и вообще находиться в школе эту неделю. Мне противно. Мне не приятно видеть...

Голос сорвался, и Феликс замолчал, поджимая губы, будто думая над следующими словами, как сказать так, чтобы не выглядеть жалким нытиком, этим вечно недовольным ребёнком в глазах Хёнджина.

— Эти довольные и весёлые лица, которые звонят своим родителям, своим отцам, и говорят, как любят их! Я не хочу ничего этого видеть! И слышать тоже! — всё же сорвался Феликс. Его тихий голос внезапно зазвенел, наливаясь яростью.

Хёнджин выслушивал всё молча, не перебивая его. Его взгляд опустился на колени, где он держал свою кружку. Пальцы свободной руки отстукивали неслышимый ритм по колену.

После того, как Феликс всё сказал, Хёнджин ещё молчал долгие секунды, ощущая эту напряжённость между ними. И только потом его голос прозвучал тихо, но твёрдо, разрезая тишину.

— Ты прав. Это несправедливо — выставить свою боль напоказ, как достижение.

Он поставил кружку на небольшой столик, и повернулся к Феликсу всем корпусом, снова устремившись в его напряжённый профиль. Взгляд зацепился за заметно дрожащие ресницы и сжатые губы парня.

— А если... нарисовать не призрака? А того, кто был рядом, когда было тяжело? Кто учил тебя не киношным, а настоящим ударам? Правилам, которые в жизни пригождаются?

Феликс наконец обернулся на Хёнджина, смотря на него взглядом, полным тоски и боли. А тоски по кому? По человеку, которого никогда не было в его жизни? Которого он никогда в глаза не видел? Который не сделал для него ровно ничего за семнадцать лет? По человеку, который ни разу не удосужился хотя бы раз в год, на день рождение, позвонить и поинтересоваться жизнью собственного сына? Феликс не знал.

Он также долго молчал, просто смотря на мужчину. Слова не лезли к горлу. Сколько бы он хотел сейчас сказать Хёнджину. Выложить всё, что накопилось за долгие годы в душе. Да вот только ничего так и не произнёс.

— А если я нарисую тебя...? — голос дрогнул, выдавая все переживания — Ты всегда был рядом. Может, у меня будет другое дерево, ведь так? Не «Мама-папа-я», а «Мама-Хёнджин-я»?

Он тяжело вздохнул после своих слов, сжимая в кулаках плед, в который всё ещё был укутан. Голова опустилась на колени, спрятав лицо.

Хёнджин вдохнул — и не выдохнул, когда услышал предложение Феликса.

«А если я нарисую тебя?»

Он, вроде бы, подводил к этому разговор только что, но не ожидал, что тот сам действительно предложит его нарисовать. Для Хёнджина это не было «просто конкурсом в школе». Это было что-то большее. Намного значимее, чем просто рисунок.

— Если ты нарисуешь меня на своём дереве... — тихо, еле слышно, будто с опаской начал Хёнджин — Для меня это будет больше, чем всякая грамота. Это дерево... Оно про тех, кто остался, не испугался. И если ты мне дашь занять там место... — он не договорил, оставляя фразу висеть в воздухе.

— Знаешь... Я так устал. Устал каждый день по дороге в школу встречать весёлые, счастливые семьи, мам и пап, которые вместе ведут ребёнка в школу или в сад... — Феликс снова поднял голову, опрокинув её на стену сзади, устремляя взгляд в потолок. На его лице, как ни странно, играла улыбка. — А я мимо прохожу и... не могу смотреть. Не могу слышать этот детский смех.

В его глазах застыли слёзы, он даже не моргал, лишь бы не опрокинуть ни одну из них. Со всех сил старался сдерживаться, хоть уже и с трудом получалось.

— Разве это так сложно? Просто позвонить. Хотя бы раз. Объявиться. Это так сложно? Скажи!? — Феликс сам не заметил, как голос сорвался почти на крик.

Он кричал не на Хёнджина. Никогда на него. А на человека, который должен был быть рядом всю его жизнь с самого рождения, только вот Феликс даже его имени не знает.

Хёнджин выслушивал всё, даже не шелохнувшись. Его собственное дыхание сбилось, когда Феликс повысил голос, начиная почти кричать ему в лицо. Но, несмотря на срыв, он даже не пытался его успокоить. Вместо этого он лишь дал выговориться Феликсу, пропуская каждое его слово через себя. После долгой паузы его голос звучал глухо, с непривычной хрипотцой.

— Для него это было сложно. Да. Но это не твоя вина. Далеко не твоя. Ты заслуживал звонка, — он медленно сел ровнее, «по струнке», показывая, что понимает всю серьёзность слов и ситуации в целом — Ты заслуживал того, чтобы кто-то интересовался тобой каждую неделю, каждый день. — он снова сделал паузу, выдыхая — Чтобы тебя вели за ручку в школу.

Всё ещё мокрые, слегка блестящие в свете экрана ноутбука глаза Феликса уставились на Хёнджина. Он замер на месте на долгие секунды, и между ними снова настигла эта давящая тишина. Кажется, Феликс даже не дышал. Хёнджин только что своей фразой разрушил всё то, что Феликс прятал и пытался игнорировать годами. Он тихо шмыгнул носом, глядя в одну точку. Прямо сейчас он, возможно, был капризным, вечно ноющим ребёнком в глазах Хёнджина. И этого он больше всего боялся. Чтобы его считали слабым, беспомощным. Ему было прямо сейчас стыдно. За свои слова, за эмоции и поведение.

И всё же, он не выдержал, и ничего не говоря, резко, поспешно отвернулся, закутываясь в плед почти с головой, снова сворачиваясь в ту позу, в которой лежал до прихода Хёнджина.

— Это я виноват. Это я разрушил... Разрушил всё. Своим появлением. Может быть, всё было бы нормально, если бы не я... — как в бреду начал Феликс, почти не слышно.

Видя, как Феликс снова прячется, начиная почти шептать что-то себе под нос, Хёнджин наконец пододвинулся ближе, садясь совсем рядом, после чего медленно, аккуратно коснулся его плеча. В его глазах и позе не было ни капли осуждения или злости, а лишь спокойствие, смешанное с нежностью.

— Послушай меня, пожалуйста, — начал Хёнджин, не убирая руки — Запомни раз и навсегда: Ты — не ошибка. И никогда ею не был. Взрослые... они сами ломают свою жизнь. А потом ищут виноватых, — он выдохнул, давая время понять Феликсу свои слова — И самый простой способ — оставить на того, кто не может ни на что толком повлиять и ответить — на ребёнка

Он снова убрал руку с его плеча, давая ему свободное пространство, но не отвёл взгляда, показывая, что он никогда не уйдёт и не отвернётся, а останется. Всегда.

— И если бы тебя не было... Мир стал бы беднее. Он бы стал серым без тебя, — на лице Хёнджина вдруг заиграла улыбка — представляешь? Всего один голос, один маленький человечек, но без него было бы всё намного иначе. Моя жизнь стала бы бледнее. Пустой. — он резко провёл рукой по собственным волосам, будто физически стряхивая с себя всю нервозность — Да даже этого разговора не было бы, если бы не было тебя! — будто из последних сил пытался переубедить его Хёнджин, уже настолько, кажется, очевидными вещами — Ты не разрушитель, Феликс. Ты тот, кто склеивает осколки. По своему. Даже если тебе это так не кажется.

Феликс содрогнулся всем телом, застыв в одной позе. Дыхание было тяжёлым, поверхностным. Он почти уже кусал край одеяла — лишь бы не сказать ничего лишнего, не развалиться полностью. Внутри всё ещё бушевал страх быть не понятым, а по вискам бежали слёзы, капая на плед. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и только потом повернул голову на Хёнджина.

— И что мне с этим делать, а? — его слова были отчаянным шёпотом — Ты говоришь, что я заслужил... Только что мне это даёт? Что мне делать с этой дырой внутри, что разрывает меня с каждым днём всё больше? — он резко ударил ладонью по собственной груди — Я не могу её ничем заполнить! И игнорировать её, строить из себя сильного, спокойного человека уже тоже не могу! Я устал притворяться! Я завидую маленьким детям, которые играют и проводят время со своим отцами! В свои семнадцать лет! — его голос снова резко повысился.

Хёнджин, не в силах больше выносить таких страданий Феликса, аккуратно потянул руку навстречу, мягко коснувшись его затылка, после чего притянул его к себе, утыкая лицо парня в своё плечо. Его пальцы зарылись в тёмные волосы, мягко массажируя кожу головы, пытаясь расслабить напряжённое тело. Он смотрел в стену перед собой, позволяя тому не встречаться с ним взглядом. Уже через считанные секунды он почувствовал, как ткань футболки промокла от слёз. Хёнджин даже поймал себя на мысли, что рад тому, что Феликс наконец начинал потихоньку отпускать весь контроль над собой.

— Ничего ты не сделаешь ни с этой информацией, ни с дырой. — тихо начал он — Информацию тебе нужно лишь принять. И понять, что с таким вечным контролем и изображением сильного вида, тебе будет только хуже. Видишь, во что всё это вылилось? — на его губах на мгновение мелькнуло что-то вроде улыбки — А дыра... Она будет всегда. Ты её ничем не заполнишь. И даже если... — Хёнджин запнулся, резко обрывая фразу — Даже если он когда-нибудь объявится, это будет совсем не то. Будет намного больней, чем сейчас. Остаётся лишь смириться и принять...

Он замолчал, давая Феликсу наконец полностью выплакаться, а потом почувствовал, как дрожащие руки с опаской, с отчаянным страхом обнимают его, хватаясь как за спасательный круг.

— Ты имеешь право завидовать этим детям и семьям. Хотеть то, что у тебя должно было быть, но не оказалось. Это не стыдно. Это лишь значит то, что ты живой. Ты чувствуешь. И это нормально в такой ненормальной ситуации.

Хёнджин наконец посмотрел на него, мягко проводя по волосам, и Феликс зажмурился от непривычно приятных ощущений

— А он... он просто оказался слабым. Слабые люди всегда убегают. От сложных разговоров. От чуда, которое зовут сыном. Они боятся ответственности.

Он замолчал, давая словам просочиться сквозь плач Феликса.

— Ты научился молчать за всё это время, потому что знал, что тебя не услышат, не поймут. Но сейчас... Ты не один. Я тебя слышу, я тебя понимаю.

Рыдания Феликса медленно, но верно пошли на убыль. Звуки плача уже не были такими громкими и интенсивными, сменяясь тихими всхлипами и лёгким заиканием. Его пальцы чуть ослабли на рукаве футболки Хёнджина. Он всё ещё вжимался в чужое плечо, и, кажется, он в первый раз чувствовал себя в полной безопасности, окружённый заботой и вниманием.

И только когда его дыхание выровнялось, в сознании пронеслись те слова, как тихий, исцеляющий удар:

«Чудо, что зовут сыном»

Феликс отстранился, чтобы взглянуть на Хёнджина. В его глазах не было той ярости и боли, а лишь бесконечная усталость и недоумение. Он столько лет считал себя обузой, не таким, как все. Тем, кто не заслужил ни доброго слова, ни терпения, а Хёнджин... Хёнджин назвал его чудом.

— Спасибо... — почти одними губами произнёс Феликс, глядя на него. — Другой бы ушёл, а ты... ты терпишь... — на его лице появилась еле заметная, робкая улыбка. Он снова обнял Хёнджина, но уже не так отчаянно, а с любовью, показывая, как сильно он благодарен ему за этот вечер, раскрыл всю душу, что дал выговориться.

Только сейчас, после слов Феликса, Хёнджин позволил себе улыбнуться, всё ещё перебирая его волосы. Его подбородок опустился на макушку Феликса, и нос вдохнул запах его шампуня. Он расслабленно прикрыл глаза, понимая, что основная часть эмоциональной бури прошла. Феликс успокоился.

— Другой, может, и ушёл бы. — его губы оставили незаметный поцелуй в волосах Феликса — Но я — не другой.

Он снова замолкает, давая словам осесть в тишине комнаты. Теперь не было ни звука, кроме их тихого дыхания.

— И терпеть — это не то слово. Я не терплю. Я слушаю. — Хёнджин медленно выдыхает, будто выпуская всю ту боль, что впитал от Феликса. — И остаюсь. Не «даже сейчас». Особенно сейчас. — его голос был твердо как никогда. Хёнджин был уверен в своих словах.

— Ты не обуза, Феликс. Ты — мой мальчик. И я никуда не уйду.

Феликс успокаивался с той стремительностью, которая бывает только после прорыва плотины — основная волна, разрушающая всё на своём пути прошла, и осталось лишь медленно убывающее течение. Он придвинулся к Хёнджину ближе, прильнув к нему, словно кот, отважно просящий ласки, ища не столько тепла, сколько подтверждения того, что это всё настоящее, и что его не оттолкнут сразу после того, как он расслабился. Хёнджин видел его насквозь. Буквально пару минут назад видел самое его дно. И до сих пор не ушёл.

Фраза «Мой мальчик» заставила Феликса отреагировать не однозначно. В нём будто что-то переключило. Он застыл на месте, всё ещё находясь прижатым к нему, а в голове пронеслось тысячи мыслей за секунду. Она обжигала, заставляя натурально задыхаться. Это было не привычно. Совсем Феликсу не знакомо.

Он медленно отстранился от Хёнджина, смотря на него своими большими глазами, а сам думал: Хёнджин это искренне сказал, или чтобы он поверил? Не вынужденная мера, чтобы убедить его?

— Почему ты это делаешь? — его голос был сиплым, испуганным. Глаза метались по лицу Хёнджина, по его позе, будто ища подвоха, что это всё обман. — Зачем тебе всё это? Мои истерики, моё нытье? Эта вечная грязь... Разве тебе всё это нужно? Ты же можешь просто... уйти.

Хёнджин позволил ему отстраниться, но руки с плеч Феликса всё же не убрал. Он видел этот страх в глазах. Боль в глазах Феликса и лёгкая паника тронули его сильнее, чем любые слёзы. Он понял: его слова достигли своей цели. Услышав недоумение в голосе Феликса, он тихо усмехнулся. Улыбка была далеко не весёлой, а скорее горькой.

— После того как твой отец ушёл, твоя мама — моя лучшая подруга — сидела на кухне. И не плакала. Она просто молчала. А ты, маленький, ползал у неё на коленках и тыкал в её лицо пальцем, и не понимал, почему оно не двигается — его голос тихий, с пробивающейся грустью. Он замолчал, опуская голову, будто не в силах больше говорить. Спустя паузу он продолжил. — В тот день я понял, что уходить — это самое простое. А остаться... остаться и смотреть, как больно людям, которых ты любишь... это сложно.

Хёнджин наконец поднимает голову, и его взгляд настолько искренен сейчас, что не поверить было просто невозможно. Прямо сейчас ему было тяжело вспоминать те времена.

— Твои упрёки и агрессия — это не то, от чего хочется бежать. Это лишь значит, что ты всё ещё чувствуешь. А самое главное — что доверяешь. И доверял, когда кричал на меня, когда плакал, сорвавшись. Даже сейчас, всё ещё не сбежал и не спрятался. А так может только действительно сильный человек. — он снова вздохнул, резко мотнув головой, будто пытаясь стереть эту всплывшую картинку семнадцатилетней давности перед глазами — Мне это нужно. Потому что я помню это неподвижное лицо. Помню ничего не понимающего ребёнка на её руках. И я сделаю всё, чтобы оно больше не появилось. Ни у тебя, ни у неё.

Феликс не помнил того дня. Для него прошлое Хёнджина было лишь этими словами, воспоминанием, в котором он был несмышлёным ребёнком. Ведь тогда Феликсу и года ещё не было. Но он видел ту боль в его глазах. В мужчине, который всегда был для него скалой, неприступной стеной.

Его взгляд опустился вниз. Феликс не знал, что сказать. Было действительно непривычно видеть Хёнджина в таком настроении. А от осознания того, что это всё он устроил, спровоцировал, стало тошно от себя.

— Я тебе доверяю... — его голос снова снизился до шёпота — Больше, чем кому-либо. И я... боюсь этого. Боюсь, что однажды ты просто не выдержишь, и просто уйдёшь, — Феликс снова поднял голову, глядя в грустные глаза напротив — Ты видел всё самое плохое, что во мне есть. Я тебе свою душу открыл, и я не знаю, что буду делать, если ты выдохнешься...

Он не смог больше ничего сказать. Только опустил голову и выдохнул тихое:

— Спасибо.

Уголки губ Хёнджина дрогнули, и на его лице медленно расцвела неяркая, но искренняя улыбка. Напряжение в его плечах понемногу начало уходить, уступая место спокойствию.

— Хорошо, — сказал он тише обычного. Одна его рука всё также лежала на плече парня, а другая опустилась ниже, аккуратно ложась на внешнюю сторону ладони Феликса, успокаивая то ли себя, то ли его — Давай так и договоримся. Ты не будешь забывать о сегодняшнем вечере, а я буду иногда напоминать о нём.

Он снова зарылся пятернёй в длинные волосы Феликса, стараясь разбавить накалившуюся обстановку в комнате, после чего обернулся на столик перед кроватью, на котором всё ещё стояли две кружки с нетронутым, уже остывшим какао. Улыбка стала шире, мягче, чем до этого.

— Какао совсем остыло, — Хёнджин снова повернулся к Феликсу, уже не скрывая улыбки — Согреть, или таким будешь пить? — пошутил он — А может, на что-то другое твоя душа легла? Говори. Сегодня вечер полностью в твоём распоряжении.

Феликс не заметил, как сам начал улыбаться. Его взгляд тоже упал на кружки на столе, после чего вернулся к Хёнджину. Рука сначала медленно вылезла из-под ладони Хёнджина, обхватив её самостоятельно, соединяя их руки воедино. Он снова на секунду прильнул к плечу Хёнджина, что почти высохло от его же слёз, а потом ответил

—Какао... Согреть..

Хёнджин кивнул, медленно поднимаясь. Послышался глухой хруст костей от долгого сидения в одной позе. Он снова посмотрел на Феликса на кровати, после чего медленно побрёл к выходу из комнаты. Всё возвращалось на круги своя.

— И я не устану, Феликс. Запомни это пожалуйста. — кинул он напоследок быстро, но серьёзно, наконец скрываясь за дверью.

***

Феликс не выдержал и минуты в одиночестве. Тишина в комнате, только недавно звучавшая его криками, теперь давила. Чуть погодя, он слез с кровати, и медленно побрёл в сторону кухни, откуда уже слышал звон посуды и запах греющегося какао.

Он неосознанно остановился в дверном проёме на кухню, увидев Хёнджина у плиты. Тот готовил и тихо напевал какую-то мелодию себе под нос. Он даже не заметил присутствие парня. Феликс почувствовал, что что-то точно изменилось после их разговора: в воздухе витало не напряжение, а непривычное спокойствие. Тихое, комфортное, домашнее.

Феликс молча прошёл и сел на своё место, положив руки на стол. Пальцы начали медленно обводить узоры на клеёнке. Хёнджин, услышав шум, обернулся, увидев Феликса за столом. В его глазах на секунду промелькнуло удивление.

— О, ты уже здесь? — поворачиваясь обратно к столу, произнёс Хёнджин.

Феликс молча кивнул, смотря на его спину.

— А мама скоро вернётся? — тише обычного, стараясь не нарушить этого спокойствия между ними, спросил Феликс — Или она сегодня допоздна?

Выключив плиту, когда какако закипело, Хёнджин аккуратно разлил его по двум кружкам, и отложил использованную посуду в раковину, после чего повернулся к Феликсу.

— До девяти — ответил он, помешивая горячий напиток в кружках — Сказала, пиццу захватит по дороге — на его губах дрогнула еле заметная улыбка

Он поставил одну кружку на стол перед Феликсом, а другую напротив, после чего в каждую из них положил по одному зефиру. Сладость начала таять в горячем какао.

— Знаешь... — начал Хёнджин, садясь на своё место — Она гордилась бы тобой, если бы узнала, что ты рассказал всё, что тебя долго тревожило, — он сделал глоток из своей кружки, давая осмыслить Феликсу слова — Не каждый может сказать всё, что у него на душе. — Хёнджин мягко улыбнулся — Ты молодец.

Слова «ты молодец» от Хёнджина заставили Феликса потупить взгляд, сжимая кружку пальцами. Он чувствовал, как собственные щёки бледно порозовели. Феликс не ожидал такой похвалы за то, что он всегда считал постыдным — показать слабость. Он ничего не ответил, только кивнув в ответ.

Хёнджин отпил последний глоток уже подостывшего какао, отодвигая кружку в сторону.

— Молчание — оно как ржавчина. Незаметно пожирает всё внутри, в том числе и силы, не оставляя ничего живого, — он смотрел на Феликса, говоря тихо, но понятно — Запомни, пожалуйста, на будущее, что если ты будешь понимать, что что-то или кто-то будет на тебя давить — не важно где — на улице, в школе или дома — ты говоришь мне. И мы снова разговариваем. Чтобы больше не было таких взрывов эмоций. — серьёзно начал Хёнджин.

Он откинулся на спинку стула, смотря на пальцы Феликса, что обвили кружку.

— А потом... Мы куда-нибудь уедем. Будем просто кататься на машине, делать всё, что ты захочешь. Чтобы больше не было ощущения, что ты обуза. Хорошо?

Феликс почти сразу закивал головой, отвечая на вопрос. Он наконец посмотрел на Хёнджина. Пальцы зацепились за край стола — снова немного переживал.

— Да, хорошо. Я понял. Я... буду говорить — искренне ответил Феликс.

Он выдохнул. Сейчас стало точно всё хорошо. Дышать стало легче.

Хёнджин кивнул в ответ, одобрительно улыбаясь

— Вот и прекрасно, — произнёс он, медленно вставая со стула, снова параллельно разминаясь.

Он взял те же две, уже пустые, кружки, и отправил их в раковину, а сам повернулся обратно к Феликсу, опираясь на край столешницы.

Прошло ровно пять секунд, после которых, в тишине кухни, раздался звук вибрации звонка телефона. Хёнджин замер, смотря на Феликса, который тут же доставал телефон из кармана.

— О, а вот, как раз, и мама звонит, — с довольной улыбкой произнёс Феликс. — Алё, мам, а ты скоро приедешь? — подняв трубку, спросил Феликс.

Но уже через мгновение улыбка с его лица исчезла, уступая боли и не понимаем, жутким страхом в глазах. Взгляд замер на Хёнджине напротив, а пальцы ослабли, неосознанно, выпуская телефон из рук, что с грохотом упал на пол.

А из трубки послышался суровый мужской голос.

— Здравствуйте, это полиция. Автомобиль вашей матери попал в аварию. Она погибла на месте.

2. Обвал.

Слова «авария» и «погибла» обрушились на Хёнджина как ледяной дождь. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, исказилось сначала непониманием, а затем — абсолютным ужасом. Он в миг преодолел расстояние между плитой и Феликсом, вцепившись в край стола.

— Что, Феликс? Где она? — его голос был непривычно хриплым.

Он видел этот животный страх, смешанный с мнгновенно появившейся потерянностью. Хёнджин, рванувшись, поднял его телефон с пола, а затем схватил свой, набирая её номер. Пальцы дрожали, не слушались. На душе поселилась невыносимая тревога. Он прижал трубку к уху, но в ответ услышал лишь бесконечные гудки.

— Хён... — беззвучно выдохнул Феликс. Мозг отказывался принимать информацию, что он сейчас услышал. — Мама... она... — его лицо побледнело, а взгляд метался по кухне, будто что-то ища.

Опровержения того, что он только что узнал.

Он не мог произнести эти страшные слова. Они застряли где-то глубже, в лёгких, не давая воздуха, заставляя задыхаться.

— Она не доехала, Хёнджин! — едва не выкрикнул Феликс. Голос сорвался, превращаясь почти в рыдания.

Хёнджин застыл, не дыша. Он вслушивался в обрывки слов Феликса, но слышал лишь оглушающий шум в ушах. Он видел, как рушится хрупкий, только что обретённый покой Феликса.

Взгляд парня остекленел. Его глаза, ещё пару минут назад горевшие огоньками облегчения и свободной — потухли.

— Авария, — выдавил он одно-единственное слово. Такое страшное, холодное, и когда-то незнакомое ему. — Она не приедет. Уже никогда. Всё. — спокойно, будто вывел вердикт Феликс.

Он посмотрел на Хёнджина. На его лице не было злости или боли. Не было ничего.

— Всё... я один, Хёнджин! Теперь... точно один... — как в бреду начал Феликс. Его голос дрожал. Кажется, ещё секунда, ещё слово, и он сорвётся в истерику.

Телефон Хёнджина также полетел на пол, как только он услышал эти слова. А ещё хуже — видел полностью разбитого мальчика перед собой. Всего один момент. Один звонок. Два слова. После которых ушла земля из-под ног.

Уже через мгновение Хёнджин упал на колени перед парнем, сначала хватая его за плечи, треся, будто пытаясь вытащить его из этого вакуума, после чего резко, почти грубо прижал к своей груди, обнимая так сильно, точно защищая от всего мира.

— Нет, нет, нет... — уверенно, перебивая все мысли Феликса, произнёс Хёнджин. — Ты не один, слышишь меня? Не один! Пока я живой, пока я здесь! — голос хрипел, то ли от поступающих слёз, то ли от бессилия.

Тело Феликса рухнуло на Хёнджина тяжёлой, бессильной ношей. Пальцы вцепились в его плечи мёртвой хваткой. Он не знал, куда теперь деваться. Из глаз с новой силой хлынули слёзы, затмевая всё вокруг. Он так сильно хватался за него, будто действительно боялся, что если хоть немного отпустит, то Хёнджин тоже исчезнет.

Феликс не верил. Это всё не правда. Это всё кошмар. Самый страшный, ужасный сон. Сейчас он проснётся, и пойдёт на кухню, где Хёнджин будет готовить какао, а потом они будут вместе ждать маму с пиццей. Живую.

Но нет.

Реальность была намного ужасней.

Рыдания вырвались наружу с такой силой, с какой Феликс никогда не плакал. Слёзы ручьями текли по щекам. Уже через несколько минут воздуха в лёгких стало не хватать, отчего Феликс едва не задыхался.

Рухнуло всё. Та хрупкая, «не такая» семья, что держалась на трёх людях — рассыпалась в прах.

Теперь он и вправду был один.

Феликс слышал голос Хёнджина, но совсем не понимал, что тот говорил. Слова пролетали мимо, разбиваясь об оглушительный звон в ушах. В голове звучал громкий голос, что твердил одно: «Всё кончено. Всё потеряно. Мы окончательно остались одни».

И эти мысли разрывали его изнутри.

Хёнджин пытался успокоить Феликса, чувствуя, как собственное тело трясёт мелкой дрожью. Он всё ещё не до конца понимал, что произошло. Одной рукой он гладил спину Феликса, а другой мягко, но настойчиво прижимал его голову к своему плечу — прямо как какое-то время назад, в комнате. Его главная задача была сейчас — защитить Феликса. От мира, что забрал у этого мальчишки всё. От реальности, что обрушилась на них с такой жестокостью.

— Всё, всё, плачь... — у уха проговаривал ему Хёнджин. Его голос дрожал, а по щекам также лились безмолвные слёзы. Как бы он ни хотел быть сильным, прямо сейчас это казалось невозможным. Он медленно качался из стороны в сторону вместе с Феликсом — также, как делал это давным-давно, в раннем детстве мальчика. — Я тут. Я никуда не уйду. Мы... справимся. Я обещаю.

Прижав к себе самое дорогое, что у него осталось, Хёнджин закрыл глаза. Его тихий, сдавленный вздох смешался с отчаянными рыданиями Феликса, который, казалось, уже никогда не сможет успокоиться. Дыхание парня срывалось на коротких, отдельных всхлипах, переходя в болезненные спазмы. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — воздух застревал где-то глубоко в горле. Его лёгкие отказывались слушаться, сжимаясь в комок от ужаса.

Они потеряли последнее, что у них было.

И тут, среди всего этого хаоса, Феликс почувствовал, как Хёнджин отодвинул его на расстоянии вытянутой руки, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы крепко вцепились в плечи парня. Одна его рука поднялась выше, ложась на затылок Феликса.

— Слушай мой голос. Дыши. Слышишь меня? — голос Хёнджина прозвучал будто гром среди всего ужаса, заставляя обратить на него внимание. — Вдох... и выдох...

Он сам сделал глубокий вдох, показывая пример. Его пальцы всё ещё сжимали плечи Феликса, отсчитывая этот ритм.

— Вот так. Ещё раз. Просто дышим. Сейчас нужно только дышать и держаться.

Руки Хёнджина снова опустились на его спину, обнимая. Ладони скользили по плечам, лопаткам, иногда поднимаясь к затылку — по любой части, куда могли дотянуться, создавая физический якорь.

Феликс судорожно закивал головой, пытаясь восстановить дыхание. Не получилось. Потом снова. Он пытался, повторял за ним, и только спустя какое-то время он наконец смог сделать полноценный вдох. Плечи Феликса постепенно стали расслабляться, а дыхание выравниваться.

— Мама... Её больше нет... — почти неслышно, у уха произнёс Феликс. Одна и та же фраза. Которую даже с миллионного раза он не мог понять и принять. Он снова прерывисто вдохнул, пытаясь совладать с поступающей волной слёз. Руки сильнее обняли за шею Хёнджина, утыкаясь лбом ему в плечо.

— Я понимаю, — спустя паузу ответил Хёнджин, ни на секунду не отпуская его — Она не придёт. Но ты не один. Я буду это повторять до тех пор, пока ты не осознаешь это. Я тут. Я всегда с тобой. Был и буду. — серьёзно говорил Хёнджин. Его взгляд устремился вперёд, на стену позади Феликса.

Он снова зарылся ладонью в его волосы, перебирая их. Ещё с самого детства Феликса, Хёнджин всегда успокаивал его именно так — поглаживанием по голове. Как и сейчас. С трудом, но помогало.

— Я никогда не отпущу тебя. Никуда. Не брошу. Ты всегда будешь со мной, даже если тебе это когда-нибудь надоест, — его голос сорвался, из-за чего Хёнджин замолчал на мгновение. — Я тебя вырастил. Я был всегда рядом, с самого твоего рождения. И буду до самой своей смерти. — Хёнджин снова мягко отстранил его от себя, смотря прямо ему в глаза — Я сделаю всё, чтобы ты остался здесь. В этом доме. Со мной. Ты понял меня? — его голос был тверд как никогда.

Он аккуратно убрал мешающую чёлку с глаз Феликса, после чего обхватил его щёки, и это, наверно, был единственный нежный жест с его стороны за последние десять минут.

Феликс в который раз кивнул, глядя на Хёнджина красными от недавних слёз глазами. Медленно моргнув, он ответил:

— Да, да, я понял — он глубоко выдохнул. — Я... верю тебе. — чуть погодя добавил Феликс.

Хёнджин также кивнул на его ответ, его губы дрогнули в подобии улыбки, но он тут же взял себя в руки. Он всё ещё не отпускал Феликса от себя, боясь, что если хоть попытается, то тот рассыпется в прах от бессилия.

Наступила минутная тишина, которую разрушил непривычно громкий вопрос Феликса:

— А что будет дальше? — вопрос сорвался на последнем слове. Было тяжело вспоминать произошедшее. — Как теперь жить..? — Феликс смотрел ровно в глаза напротив, будто ища в них ответы.

Хёнджин глубоко вздохнул. В его глазах появилась тяжёлая, взрослая решимость.

— Дальше... — он закрыл глаза, делая паузу. Кажется, он сам не знал ответа. Хёнджин снова посмотрел на него, после чего ответил:

— Сначала мы переживём сегодня. — Хёнджин на мгновение прервался, но заставил себя продолжить — Потом... Завтра. И так день за днём — он вдруг горько улыбнулся — будто до него только сейчас дошёл масштаб всей трагедии. — Это будет тяжело. Но я буду рядом. Мы будем вместе всегда.

Хёнджин уверенно кивнул, подтвержадя свои слова. Он говорил одно, но сам с трудом верил в то, что сказал.

Он медленно поднялся с колен, в пару движений отряхивая штаны от собравшейся на них пыли, после чего протянул руку Феликсу, помогая тому подняться. Движения Хёнджина были тягучими, размеренными, точно он боялся напугать парня, потревожить самое хрупкое.

— Всё — сказал Хёнджин, беря за руку Феликса. — Хватит. Сейчас нужно отвлечься, — он вдруг усмехнулся своим словам — понимал весь их абсурд. Ведь в такой ситуации на вряд ли получится отвлечься.

Он подвёл младшего к кровати, аккуратно укладывая его и укрывая пледом, что до сих пор хранил остатки недавнего уюта — заботился о нём, словно о маленьком ребёнке. Не мог по-другому. В нём будто инстинкт срабатывал всегда — в первую очередь сделать всё, чтобы Феликс чувствовал себя хоть на секунду лучше, а потом уже подумает о себе. Укутав его, Хёнджин сел рядом, кладя ладонь на лоб парня, мягко поглаживая.

Грудь снова будто сдавило грузом, как только он посмотрел на Феликса. В голове появилась мысль того, что если с ним что-то случился, то Феликс действительно останется один, и не у кого больше будет просить поддержки. Хёнджин резко тряхнул головой, пытаясь избавится от этих видений.

— Попробуй заснуть. Или просто лежи. Я знаю, что сейчас ты вряд ли сможешь спать. — отвернувшись к стене напротив, почти шёпотом произнёс Хёнджин. — Просто... знай, что я здесь. Я никуда не уйду. И всю эту ночь... тоже.

***

Как бы Феликс не пытался заснуть, сколько времени он бы не лежал с закрытыми глазами, сколько бы не крутился — крепко погрузиться в сон так и не получалось. Каждый раз, когда он закрывал глаза, как только сон подходил к нему — перед глазами появлялся её образ.

Мама. Живая. Настоящая.

В каждом сне она была в разных местах — то в доме — в привычной обстановке, то на многолюдной улице, то в поле с цветами. И везде улыбалась и смотрела прямо на него. В последнем сне в её правой руке был небольшой букет полевых цветов, а в её светлых, длинных волосах запуталась одна ромашка. Она улыбалась. Выглядела счастливой и довольной. Это всё казалось волшебно. И до жути реально.

Феликс проснулся от своего же плача. Его дыхание было быстрым и сбитым. Он резко поднялся, садясь на кровати, заметив, что Хёнджин всё также сидел с краю кровати и не спал. Тот обеспокоенно повернулся к нему, быстро вытирая свежие слёзы со своих щёк.

— Что случилось? — почти не слышно спросил Хёнджин, глядя в его мокрые глаза, что блестели в темноте комнаты.

Феликс потянулся к нему, словно ребёнок к отцу, отчаянно обнимая.

— Мама... приснилась... — прерывисто ответил Феликс, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Кошмар... — выдохнул он тише.

Феликс никогда даже не представлял, чтобы он сон с собственной матерью когда-то назвал кошмаром.

Хёнджин молча принял его, также одновременно крепко, но нежно обнимая. Его ладонь, уже по привычке, положила голову Феликса на своё плечо — уже в который раз за этот бесконечный день, а его подбородок упал на макушку Феликса, точно набирая от него новые силы.

— Тише, мой хороший... — начал Хёнджин тихо, не отпуская его — Это сон. Всего лишь сон. Так бывает, когда... когда мозг не может справиться с потерей... — голос Хёнджина снова сорвался, и он сильнее зарылся в волосы парня, пытаясь заново собрать себя — Это больно. Но это пройдёт... со временем — спустя паузу продолжил он.

Феликс судорожно выдохнул, прижимаясь всё сильнее, будто боясь потерять его прямо сейчас. Он так отважно хватался за Хёнджина, хоть и видел, прекрасно понимал, что тому также тяжело. Он всё видел и слышал. И был безмерно благодарен за то, что Хёнджин не сбежал, не бросил его, как только узнал такую ужасную новость.

— Я не могу спать. Я вижу её. И это разрывает меня изнутри. Я не могу её видеть теперь! — голос Феликса дрожал, но не от плача, а скорее от ужаса — видеть человека, который уже мёртв, снова живого.

Хёнджин чувствовал, как его собственное сердце разрывалось от боли. Он понимал, что слова здесь бессильны. Остаётся только быть рядом, дышать, и держать — до самого рассвета и ещё тысячи дней после него.

— Не спи. Не заставляй себя. Мы просто полежим. — одна рука Хёнджина потянулась за одеялом, аккуратно укрывая их, создавая что-то вроде кокона, который защищал их от внешнего мира.

Хёнджин закрыл глаза, откидывая голову назад, опираясь на стену. Взгляд был устремлён в потолок, а его руки всё ещё не отпускали Феликса.

— Я буду рассказывать тебе, как мы... поедем на море. Когда станет легче. Как ты вырастешь, и станешь великим в своём деле. А я буду стоять рядом и хвастаться тобою перед всеми.

Он говорил бессвязные, тихие истории. Иногда получалось, что говорил сам с собой, ведь Феликс, всё же, засыпал на какое-то время. Потом просыпался. Хёнджин будет говорить, пока не кончатся слова. Он замолчал, почувствав, как дыхание Феликса выровнялось, стало спокойнее. Мальчик, обессиленный горем, наконец погрузился в тяжёлый, но долгожданный сон. Хёнджин наблюдал за ним ещё несколько минут, а затем его взгляд зацепился за подвеску на собственной шее. Та сверкнула в свете луны, как будто напоминая о себе.

Не долго думая, Хёнджин чуть отодвинулся от Феликса, чтобы не побеспокоить его, а затем медленно снял с себя, бережно сжимая в кулаке.

— Это она мне подарила, — также тихо произнёс Хёнджин, будто надеясь, что Феликс услышит его сквозь сон — когда тебе было пять лет. Сказала: «Чтобы ты всегда помнил, что ты — наша семья».

Он также медленно разжал кулак, и серебро цепочки снова блеснуло в темноте комнаты. Осторожно, стараясь не касаться его кожи, Хёнджин застегнул замочек на шее Феликса, после чего коснулся большим пальцем кулона на груди, будто запечатывая в памяти этот момент.

— Вот так. Теперь он твой. А я... и так никуда не денусь. Он будет у тебя как напоминание. Обо мне. О нашей семье.

Пока не кончится эта самая ужасная ночь в их жизни. Пока Феликс не найдёт в этом монотонном звуке хоть каплю покоя.

3. Выбор.

Три года спустя

Три года — это достаточно, чтобы боль притупилась, превратившись в фоновой шум, и недостаточно, чтобы её забыть. Она стала постоянным спутником, незаметным в обычные дни, но проявляющимся в особенно спокойные.

Квартира жила в новом, устоявшемся ритме. Всё изменилось с тех пор: расписание задач и стопки документов на рабочем столе Хёнджина, бесконечные листы с курсовыми и заданиями к экзаменам Феликса в гостиной, совместные ужины каждый вечер, за которыми они обсуждали что-то новое, и старательно избегали старого.

Дни бежали так быстро, сливаясь воедино, что ни Хёнджин, ни Феликс не заметили, как прошли годы с той ночи. Стало тише. И иногда обоих посещала одна и та же мысль: «уже три года», после которой становилось трудно дышать, а в груди снова тяжелело, как тогда. Она не уходила до тех пор, пока кто-то из них не начнёт говорить на какую-то отстранённую тему, делая вид, что всё хорошо.

Феликс разбирал коробки со старыми вещами. Они долго лежали на самой дальней и уже совсем заваленной полке шкафа. Сегодня утром Хёнджин сказал, что «Хватит им уже пылиться. Начни разбирать, а потом я освобожусь и присоединюсь». Феликс согласился, и теперь копался среди альбомов с фотографиями, уже немного пожелтевших бумаг и папок, от которых пахло пылью и старыми воспоминаниями. Прошло больше получаса, как он сел за это дело. И вот, когда Феликс решил сделать небольшой перерыв, собираясь сложить перебранные бумаги обратно в шкаф, как в его руках оказался листок, сложенный вдвое. И что-то в нём заинтересовало Феликса. Он отложил объёмную кипу в сторону, разворачивая заветный клочок, немного потрёпанный в уголках. Оттуда, скользнув по его пальцам, выпала фотография. Феликс аккуратно расправил её, повернув к свету.

На фотографии была его мама. Совсем молодая, лет двадцати — двадцати пяти. Она сидела на скамейке и смеялась, смотря в камеру, прикрывая рот рукой. Там, в том моменте, она была совсем не такая, какой её знал Феликс. Её глаза светились искорками от беззаботности молодости. Они ещё не тонули в вечной тревоге и беспокойстве за собственную семью. Феликс её никогда такой не видел.

Рядом сидел Хёнджин. Такой же, как сейчас, но совсем другой. На фотографии он был... настоящим. Он тоже улыбался, глядя на девушку. На этом снимке он смотрел на его маму не как на проблему, а как на настоящего друга, улыбка и радость которого была дороже всего на свете. Возможно, кто-то из них вспомнил шутку, которую только они вдвоём понимали, а может, случилось что-то хорошее, о чём Феликс никогда не узнает.

А на том листке, из которого выпало фото, была надпись, сделанная почерком, похожим на мамин:

«8 июля. 2006 год. Ходили гулять. Очень весело провели время».

Феликс замер, держа фото в руках. Большой палец неосознанно скользил по углу, будто заглаживая маленькие трещинки на засохшей бумаге. Разговоры людей из открытого окна, шум машин, тиканье часов в комнате — всё стало не важным. Всё внимание Феликса сместилось на эту небольшую фотографию. Внутри всё перевернулось. Он никогда не видел этой фотографии. Он вообще не видел никаких фотографий Хёнджина и матери в молодости. Феликс не спеша рассматривал изображение, улавливая какие-либо мелочи, отмечая их в голове.

Внутри поднялась мощная буря чувств, что поедала Феликса прямо сейчас.

Самым первым и самым сильным было — это тоска по матери. Она душила, сковывала всё тело, заставляла вспоминать тот факт, что её больше нет. Феликс смотрел на эту девушку, и ощущал, как его уносит на несколько лет назад — когда ему было лет десять, они каждый вечер проводили время вместе, когда мама приходила с работы. Феликс рассказывал, что случилось в школе, а она внимательно слушала, и поддерживала, если ситуация была сложной. Мама всегда была рядом.

Потом, через мгновение, — тепло, которым так и веяло от этой маленькой карточки. Чем-то радостным, не важным, может даже волшебным, нежным, а самое главное — настоящим. Феликсу в моменте стало не по себе — ладони вспотели, будто чувствуя его. С момента фото прошло уже много лет, а Феликс, глядя на этих двоих, буквально слышал громкий смех матери и голос Хёнджина у себя в голове.

Последней пришла зависть. Горькое, разъедающее все внутренности чувство, заставляющее зажмуриться, глядя на них, а сердце биться чаще. Почему они такие весёлые? Что их так рассмешило? Где был я? Почему мама сохранила именно эту фотографию?

Феликс сидел не двигаясь и едва дыша. Сейчас он был не здесь — среди разобранных и разодранных коробок с мусором и отложенными бумагами, он находился там. Там — это много лет назад. Среди воспоминаний, тех ощущений, разговоров и искреннего смеха от внезапной шутки и совместных выходных. Феликс почувствовал, как по коже побежали мурашки. Руки немного задрожали, а голова заболела.

В коридоре резко послышались шаги, что показались особенно громкими в тишине момента, говорящие о подходе Хёнджина. Феликс будто из воды вынырнул, когда их услышал. Он едва не подпрыгнул на месте, в приступе паники намереваясь спрятать фотографию, но не успел, нервно сжимая её с одного угла. В проходе появился Хёнджин, медленно входящий в гостиную.

— Ну что? Как дела с уборкой? Много мусора собрал? — подходя ближе, заговорил он.

Но уже почти дойдя до него, Хёнджин заметил, что Феликс будто в ступоре находится. Он остановился на половине пути, замолкая, пытаясь разглядеть, что произошло.

И разглядел.

В руках Феликса он увидел знакомые лица. Хёнджин даже не знал, что Хана сохранила то фото, положив, как оказалось, на полку шкафа. Он резко вспомнил, как они вместе сидели на этом же полу с ней, и Хана сама подписывала обложку под предлогом: «А вдруг когда-нибуть найдём эту фотографию. Будет что вспомнить».

Только вспоминать теперь некому было.

В горле встал ком, а глаз зацепился за Феликса, что так и не сдвинулся с места. Хёнджин понял, что не знал, что делать. Что сказать? Или молчать? Рассказать об этой фотографии? Или Феликс уже сам всего напридумывал?

Он сделал ещё шаг вперёд, наконец вставая рядом с Феликсом, после чего медленно опустился на корточки. Хёнджин протянул руку навстречу, его пальцы тоже мелко дрожали — то ли от усталости, то ли от страха — но он не забрал сразу карточку, а просто держал руку, словно спрашивая разрешения.

— Можно я возьму...? — осторожно спросил Хёнджин, всё же немного потянув за угол картона, и только когда пальцы Феликса еле заметно расслабились, позволяя, Хёнджин также медленно потянул его себе.

Как только фото оказалось у него в руках, Хёнджин позволил себе рассмотреть его внимательнее. Прошло несколько секунд тишины. Феликс так до сих пор ничего и не сказал, просто глядя на то, как на губах старшего начало появляться что-то вроде еле заметной улыбки, но это «что-то» почти сразу он скрыл за серьёзностью.

— Это... Старая фотка... — произнёс Хёнджин почти не слышно, даже немного неловко — будто сам себе. Он снова взглянул на Феликса, на лице которого буквально отображалась вся боль.

Феликс наконец отмер, кивая пару раз. Он вздохнул, после чего встал, отряхивая пыль с колен.

— Да, я знаю. Я прочитал. Сзади там подписано... — сухо произнёс он.

Хёнджин, уловив слова Феликса, медленно развернул фото, действительно увидев надпись. Он выдохнул, сидя неподвижно. Хёнджин не знал, почему это было так... сложно. Вроде обычная фотография почти двадцатилетней давности, где они с Ханой были запечатлены в какой-то хороший момент, и, кажется, он должен радоваться, что она действительно сохранилась, как Хана и хотела, но как только он её увидел, всё словно обрушилось.

Он так и не поднял глаз, уже даже не рассматривая её, а просто замерев — как Феликс несколько минут назад, как только нашёл её. Хёнджин всё ещё молчал, не зная что сказать, лишь его пальцы еле ощутимо приходились по скамье, по заднему фону, и наконец, по очертаниям лица девушки.

— Это... ваша жизнь. Когда-то была, да? — подал голос Феликс, так и не услышав ответа Хёнджина. — Тогда было всё хорошо, верно? Никаких переживаний и забот. Ничего и никто не мешал. — глядя на Хёнджина особенно внимательно, продолжил он.

Хёнджин закрыл глаза, откладывая фото в сторону. Он больше не мог смотреть на неё. Слишком яркие воспоминания накатили. Он тряхнул головой, впервые за долгое время выглядя разбито, после чего посмотрел на Феликса над собой.

Тот же, в свою очередь, просто стоял. Спина Феликса была напряжённой, а поза уязвимой, даже несмотря на все его колкие слова.

— И я вот думаю... — снова заговорил он. — У вас там было всё хорошо. Всё предельно ясно. Ты для неё был другом. — Феликс сделал паузу, решаясь сказать следующие слова — А у нас... что у нас? Ты мне не друг. Так... кто ты... ? — он замолк на секунду, после чего шёпотом продолжил. — Без этих обязательств?

Вопрос повис тяжёлым грузом между ними. Режущий по живому, совсем не щадя. Хёнджин вдруг усмехнулся, снова опуская взгляд на собственные колени. В следующую секунду, он, оперевшись ладонями о пол, встал, возвышаясь над младшим. Он также выждал паузу, после которой наконец заговорил.

— Кто я? — повторил вопрос Хёнджин, глядя в глаза напротив — Кажется, я отвечал на этот вопрос уже несколько лет назад, тебе не кажется? — спокойно произнёс он, не двигаясь с места. — Я тот, кто остаётся. И всегда оставался. Тот, кто клялся тебе на коленях в ту ночь, что никогда не брошу. И тот, кто действительно не бросил, а остаюсь рядом, день за днём. Я тот, кто сделал всё, чтобы ты жил спокойно, в достатке и комфорте. — Хёнджин резко выдохнул, делая шаг назад.

Его взгляд снова зацепился за фото, оставленное на полу. Он поднял его, теперь просто держа в руках.

— Тогда было хорошо. Действительно было хорошо. И весело, ты прав. — Хёнджин медленно поднял картон на уровень глаз Феликса, указывая на него пальцем другой руки — Но это тогда. Теперь этого нет. Всему приходит конец, уступая чему-то новому. И это новое — это ты. Всё стало сложнее, как появился ты, я, конечно, не спорю. Но если это новое сложное — это не значит, что нужно от него уходить, бросать и идти по лёгкому пути.

Хёнджин снова замолчал, будто убеждаясь в том, что до Феликса доходят его слова.

— Ты прекрасно знаешь, кто так поступил. Он ушёл. Мы об этом с тобой, опять же, говорили. Но я здесь. Я не испугался. Я иду по сложному пути, потому что это мой выбор. — гораздо тише добавил Хёнджин.

Он сделал несколько шагов в сторону столика у дивана в гостиной, кладя фото на поверхность, задерживая ладонь на ней на секунду дольше, чем надо, после чего продолжил.

— Я думаю, ты не совсем правильно задал вопрос. Я немного перефразирую — чуть качая головой продолжал Хёнджин — Кто ты без моих обязательств? На протяжении всей своей жизни? Где бы ты сейчас оказался, если бы не я? Кем бы ты сейчас был? — Хёнджин снова замолк, выждав секундную паузу. — Вот подумай, пожалуйста, над этими вопросами. — уже тише добавил он, выдыхая, словно расслабляясь.

Феликса будто ледяной водой облили. Он действительно не ожидал настолько длинной речи Хёнджина, а главное — настолько серьёзной. Он шагнул назад, словно на него навалилась вся тяжесть и искренность слов Хёнджина. Феликс понял, что он и правда слишком много требует. Слишком много спрашивает и копается в прошлом, находя что-то, как ему казалось, лучше, чем сейчас. Он замолчал, опустив голову, даже не зная, что сказать. Все его вопросы тут же показались абсолютно ничем по сравнению с правдой, которую вскрыл Хёнджин.

Вдруг он увидел всё с чудовищной ясностью. Не этот смех на фотографии, не просто дни, что летели удивительно быстро на протяжении не только трёх лет, но и всей его жизни, а вот это: Хёнджин, заполняющий нужные документы и разъезжающий куда надо и не надо, лишь бы Феликс не оказался среди чужих людей после смерти матери. Хёнджин, который всё время был здесь. Хёнджин, что отдавал ему всё, при этом почти ничего не оставляя себе. И Хёнджина, что всегда отвечал на его вопросы и обиды честно и правдиво. Этот выбор был настолько тихим, ежедневным и, самое главное, безоговорочным, что Феликс просто перестал обращать на это внимание. Будто всё, что он имел — само собой разумеющееся.

Феликса накрыла такая сильная волна стыда за собственные слова, что он физически отшатнулся ещё на шаг, чуть не упав, не в силах произнести и слова. Его собственные слова, упрёки и вопросы сейчас казались настолько ничтожными и неуместными, что Феликсу хотелось провалиться под землю, потерять память, лишь бы стереть то, что он только что сказал.

В горле встал ком, взгляд Феликса опустился в пол, будто внимательно изучая узор на нём. Он не мог выдержать взгляд этих глаз, что словно требовали от него ответа на те вопросы.

Феликс действительно задумался.

Кто он без Хёнджина? Что бы с ним сейчас было, если не Хёнджин?

Да никто. Феликс бы просто не выжил или же жил бы тогда в очень трудных, и совсем других условиях у чужих людей, и не факт, что к нему бы там относились так, как здесь Хёнджин.

— Я... извини... я... — прерывисто начал Феликс после долгой паузы. Слова и мысли вышли разом из головы, и Феликс никак не мог собрать их воедино. Он вздохнул, наконец продолжая. — Я не прав. Я жутко не прав, я понял... — всё ещё боясь посмотреть на Хёнджина, сказал он.

Сердце бешено заколотилось, а ладони вспотели. Он не мог связать и двух слов. Только сейчас Феликс понял, какую огромную ошибку совершил, задавая все те вопросы.

— Извини меня, — в который раз повторил Феликс. Его накрыл буквально панический страх того, что Хёнджин просто... откажется от него. Или будет относиться совсем не так, как до этого — холоднее. — Я совершил огромную ошибку, сказав всё это.

Феликс не знал, что делать. Все его тихие и бесконечные «извини» никак не закроют того, что он сказал до этого. Но всё, на что он сейчас был способен — это извиняться и надеяться, что Хёнджин его поймёт.

Хёнджин видел, как тот буквально убивает себя в эту секунду, утопая в стыде. На секунду Хёнджин задумался, как Феликс мог так легко меняться — пять минут назад он сидел на полу, окаменевши, потом, уже через мгновение, говорил ему ядовитые слова, а сейчас раскаивался, чуть ли уже не падая на колени. Но в какой-то степени Хёнджин был доволен поведением Феликса сейчас. Тот не то что понял ошибку, которую совершил, говоря всё это, он увидел всё.

Наступила тишина, нарушаемая лишь звуком затруднённого от страха дыхания Феликса и звуком скрипа обуви Хёнджина о пол, когда он сделал несколько шагов ближе к Феликсу, вставая напротив, рядом, но не занимая личного пространства. Он протянул свою руку навстречу, оставляя её в воздухе.

— Всё. Хватит. Спокойно, — уже куда более тише произнёс Хёнджин. В его голосе сейчас не было того огня, как до этого. — Дай мне руку, — сказал он медленно, ожидая, когда Феликс послушает, не касаясь его самостоятельно.

И только когда Феликс молча протянул кисть, также не касаясь Хёнджина — теперь даже боясь тронуть его, —мужчина аккуратно, с долей нежности, обхватил её, сплетая их пальцы воедино, будто поддерживая его таким образом.

— Перестань есть себя. Достаточно. — продолжил Хёнджин после короткой паузы.

Феликс совсем немного расслабился, когда Хёнджин взял его за руку. Его тело будто током пробило — он не ожидал такого жеста, но был благодарен Хёнджину за то, что даже после того, что произошло сейчас в этой комнате, Хёнджин не ушёл, а сам сделал шаг навстречу.

И снова тишина, которая не была теперь такой давящей и пожирающей. Она была... расслабленной. Но что-то всё ещё не давало покоя Феликсу. Только спустя паузу он еле заметно кивнул на слова Хёнджина, выдыхая. И с этим вздохом, кажется, вышла половина всего напряжения Феликса.

— Я принимаю твои извинения, — наконец подал голос Хёнджин, разрезая тишину. Его взгляд был устремлён на Феликса, словно стараясь в нём что-то разглядеть.

Феликс медленно, будто всё ещё опасаясь, поднял голову, взглянув на Хёнджина впервые за долгое время открыто. И не увидел на его лице злости или ещё каких либо отрицательных эмоций. На нём было спокойствие. Он медленно кивнул, глядя ему в глаза, а его пальцы в хватке Хёнджина чуть сжались, выдавая остаточное волнение.

Феликс всё равно не мог расслабиться.

Хёнджин сказал, что принял, а Феликсу не легче от этого. Ему нужно было прощение. Хоть какой знак о том, что теперь всё в порядке. Он сглотнул, снова опуская взгляд на ноги, пытаясь хоть немного снизить напряжение.

Хёнджин, видя то, что Феликс никак не может отпустить и простить себя, лишь вздохнул, после чего убрал руку, разъединяя их. Не долго думая он положил её на плечо Феликса, не больно сжимая.

— Ладно... — снова заговорил он, не убирая руки — Я прощаю тебя, понял? Прощаю за всё, что ты сказал, — он аккуратно протянул руку к подбородку Феликса, заставляя того посмотреть на него — Только и ты тоже должен простить себя, понимаешь? Всё в порядке. — на его лице вдруг мелькнуло что-то вроде улыбки, которую он почти сразу снова скрыл.

Хёнджин снова замолчал на мгновение, глядя на него, после чего продолжил.

— Только ты пообещай мне, что больше такого не будет, хорошо? Не нужно сравнивать разные вещи, и говорить, что у нас хуже. Это не правильно, понимаешь? То, что у нас — это наше. — словно маленького мальчика учил, говорил Хёнджин.

Феликс тут же закивал, соглашаясь со словами старшего.

— Да, да.. я понял... — глядя на него, ответил Феликс.

Будто груз с плеч свалился, когда Феликс услышал слова прощения.

Он выдохнул, после чего уже более уверенно произнёс

— Спасибо... я.. извини.. — нервно улыбнувшись, добавил Феликс. — Я больше не буду... никогда.. — тут же продолжил лепетать Феликс, чувствуя, как последнее напряжение наконец ушло.

Всё встало на свои места.

Хёнджин наконец позволил себе улыбнуться, увидев, как Феликс оживился. Он слегка похлопал его по плечу, после чего отошёл, разворачиваясь к шкафу и беспорядку на полу.

— Ну вот и прекрасно, — произнёс он, беря в руки ту самую коробку, откуда Феликс взял фото. — А теперь, давай закончим вместе то, что ты уже начал.

Потом, позже, за ужином, Хёнджин обязательно расскажет Феликсу с теплом и всей любовью к женщине о той фотографии, что осталась на столе как напоминание. Расскажет, где они гуляли, что делали, может даже, расскажет ту самую шутку, из-за которой они смеялись на ней. А потом ещё несколько тёплых воспоминаний, параллельно удивляясь, что ещё не забыл, даже спустя столько лет.

А Феликс будет слушать. Внимательно и трепетно. И в нём не будет той жгучей зависти и ревности, что разъедала его, когда он только нашёл фотографию.