“Томный Омут”

Глава 1

В мутных вихрях нижней воды кружили еле различимые крошечные частички ила, поднятые снизу. Кое-где из рыхлого покрывала, что застелило всё дно, показывались одинокие пузырьки воздуха, стремительно скользящие вверх. Вода — ближе ко дну, шумела не так, как наверху, тут она словно шептала, успокаивала. Наверху же, напротив, зловеще выла. А иногда вода там почти молчала — и это были, хоть и непродолжительные, но однозначно самые страшные времена. Там! — это где одновременно очень опасно и куда с каждым днём тянуло всё сильнее. Там! выше большинства водорослей, на границе мира, ты словно обнажён, тебя видно отовсюду, и это страшно пугает. Тебя легко могут заметить все те, кто скрывается в своих тёмных углах на дне, стоит им лишь посмотреть вверх, или ты можешь попасться на пути тем, кто свободно курсирует в поисках добычи наверху. Но вместе с тем — Там!, тобой овладевает великая свобода: там ты проверяешь себя каждое мгновение и доказываешь себе, что ты, именно тот, кем должен быть. Всё это закон воды, так было всегда, но мы ещё этого не знали.

В глухом оркестре запутанными линиями вибрировала вся заводь, ощущалась вся тяжесть водного слоя и вся её насыщенность. Чем тяжелее, тем спокойнее. Мы тихо лежали на дне и слушали мир вокруг. Прошло уже несколько недель, как мы оторвались от своих. Наша группа насчитывала семерых, но это был ещё не косяк. Мы были лишь хаотичной кучей неразумного и очень неопытного молодняка, беспорядочно болтающегося на мели. Лучшие из нас уходили первыми — мы были в их числе, остальные оставались на мели. Кто знает, что с ними сейчас? Возможно, пока мы, сытые и целые, прячемся тут, закопавшись в ил, они уже давно стали жертвами охотников. В заводи это весьма вероятно. Многие тут выживают за счёт большой численности вида, но при этом сотни падают во мрак каждый день. Падают во мрак… Но погибают ли?

Мы погружались во мрак каждую ночь и, лёжа на дне, раз за разом слушали мир вокруг. Длинные водоросли разных видов и форм плавно покачивались в тёмной воде, повторяя ритмы нашего мира. Листья некоторых растений были такими большими, что могли спрятать под своими просторами полсотни таких, как я. Некоторые тянулись вверх тонкой линией и раскрывались уже у поверхности, некоторые имели десятки плавно танцующих ответвлений, похожих на тонких червей, добрых, медленных. Были и те, что вились вокруг друг друга, создавая плотные массивы тёмных подводных переплетений. В этом призрачном театре за каждой гигантской шторой могло прятаться что-то неведомое. Заводь — это настоящая ярмарка уродливых тайн и волшебных секретов, многие из которых были смертоносными. Таков был наш мир. Почти всё время мы держались дна, тут мы могли легко и почти безопасно перемещаться, огибая мощные стволы у самого их начала. Вода чуть выше уже была плотно заполнена листьями и ветками, там можно было двигаться только вслепую. Страшно подумать, какие ужасные существа там могут находиться. Множество жителей заводи, блеклых и мутных, время от времени проползали или проплывали неподалёку от нас, сигнализируя о себе плавными вибрациями воды и тусклыми тенями. Некоторые задерживались, подолгу шевеля конечностями, их причудливые тёмные очертания размывали потоки нижней воды, но всё же мы, кое как могли их видеть. А иногда над нами медленно проносилось что-то настолько огромное, что разглядеть такого гиганта подробно мы не могли, так как такие существа перекрывали практически все остатки света, доходящего до нас с поверхности. Для нас это были лишь продолговатые мутные пятна, кружившие по спиральной траектории где-то на подступах к средней воде. Мы замирали в такие моменты, лежали словно бездушные камни, притопленные в ил, и я слышал, как бьётся моё сердце и сердца моих братьев, что лежали по соседству, но в глубине души я уже тогда догадывался, что такому великану мы совершенно безразличны и вряд ли наши крошечные тела придутся к столу. В заводи практически в каждом тёмном углу кто-то прятался, и мы были ещё слишком малы, чтобы дать отпор. Нам помогали страх и вибрации воды: мы чувствовали и слышали всё вокруг, что позволяло нам держать дистанцию. Первое, чему я научился в заводи, — дистанция — это жизнь. Самое безопасное место там, где нет ничего ценного для тех, кто может причинить тебе неприятности. Но мы сами по себе уже представляли ценность, следовательно, куда бы мы ни попали, там тут же становилось опасно, и, чем нас больше, тем привлекательнее мы были для хищника. Наверно, поэтому лучшие из нас давно ушли из дома. Природа наделила нас роковой особенностью: мы постоянно испытывали голод. Чтобы существовать, нужно было рисковать. Питаться мы могли только в средней воде, и каждый день для нас представлял новую цепь испытаний на подъёме и спуске. Тогда нас было семеро.

Господин Первый был, пожалуй, лучшим из нас. Он был силён, смел, красив. Он прекрасно чувствовал мир вокруг себя, был всегда озабочен свежими идеями, редко терзал себя печалью и почти не сомневался в себе. Первый был тем из нас, кто мог добыть себе пищу быстрее всех, его куски водорослей были самыми вкусными, он добывал их на границе средней и высшей воды, в самом правильном месте, которое поразительно точно чувствовал, и он был пока единственным из нас, кто уже вкушал плоть, а ещё он всегда ускользал первым, если становилось жарко. Казалось, он был самым универсальным из нас и каждый день это доказывал. Ещё будучи совсем малышом, он нередко отдалялся от группы, изучая окружающий мир, и ему удавалось рисковать без последствий, возможно, ему просто везло… Словно с ним была связана какая-то волшебная сила — там, где Первый, там всегда всё хорошо заканчивалось, точно мать-природа подвязала на его спинной плавник браслет с самой удачей. Некоторые из нас тоже пытались отплыть в сторону от дома, но такие путешествия длились до момента, пока их не пугало что-то постороннее, этого было достаточно, чтобы больше не повторять подобных подвигов. Господин Первый же действовал на опережение, постоянно практиковался и даже в трудные моменты выполнял всё на особом контроле, с долей изящества — у него всегда всё получалось. Когда-то, когда мы были ещё очень маленькими, произошёл неприятный случай. В то время мы держались огромным облаком: стаей из братьев и сестёр, практически не покидая водяного куста. Этот куст мы называем Домом и по сей день. Ночью мы зарывались в ил меж стеблей, а днём поднимались к многочисленным веткам в поисках частичек еды. В один из таких дней, когда все поднялись выше, на нас впервые напали. Многие ещё не знали, как себя вести в таких случаях, и растерялись. Несколько агрессивных пришельцев искусно разбили наше облако на части, отделив небольшую группу, в числе которых был и совсем ещё юный Господин Первый. Именно тогда я и заметил его, наблюдая за ним со стороны из безопасного места. Как и все остальные - отрезанные от укрытия, он тоже бросился ко дну, но совсем в другую сторону. Хищники принялись расправляться с паникующим потоком растерявшихся, но Господин Первый уже имел хороший опыт путешествий поодаль от кустарника. Напавшие прекрасно понимали повадки молодняка, тогда мы действительно больше всего на свете боялись покинуть наш куст, агрессоры на это и рассчитывали, даже перед страхом смерти жертвы держались веток, где и были съедены. Первый был единственным, кто сразу бросился в сторону от куста, и по длинной траектории, двигаясь уверенно и изящно, словно даже с неким удовольствием и азартом, он устремился в укрытие так, что ни один вторженец его даже не заметил. В тот день он был не только единственным, отрезанным от своей группы, кто не испугался отдалиться от Дома, но и единственным, кто остался в живых. После этого случая он стал чувствовать себя ещё увереннее и не раз заявлял о себе с хорошей стороны. Именно он собрал нас однажды и увёл из облака. Думаю, сейчас он мог бы быть превосходным одиночкой, в какой-то мере мы даже были для него обузой, но что-то держало его в группе. Он привык быть лидером, и это несомненно вдохновляло его, и со временем он начал совершать несколько неоправданные поступки, лишь бы превзойти себя самого и произвести ещё большее впечатление на остальных. Словно он был озабочен единственным правилом: сегодня я должен быть лучше, чем вчера.

Он все время твердил: «Господа, мы это точно сможем!»

Господин Второй тоже был силён и ловок. Они вместе с Первым друг друга стоили и нередко шли наравне. Он был так же крепок и умён, был дерзким, но в меру. Так было долгое время, но всё же однажды Второй уступил в постоянной борьбе, и, что важно, никто, кроме него самого, этому не придал такого значения. Все почти позабыли о том случае, но только не Господин Второй. А было вот что: когда-то, когда все мы достаточно повзрослели, чтобы отплывать от родного куста, нередким делом стали посещения самого края мели. Место это называли Старой Лужей. Там всегда было чем поживиться, и было там безопасно, так как хищник не мог ходить близко к берегу. Интересно это место было ещё тем, что время от времени, когда уходила вода, часть водоёма оставалась отрезана от основной заводи, причём надолго — на ночь. В тот день, насытившись вдоволь и наигравшись, наш косяк поспешил покинуть Лужу, так как вода уже начала опускаться, и только Первый со Вторым всё никак не спешили домой. Смысл заключался в том, что вода уходила постепенно, а тот участок суши, что проявлялся, отделяя заводь от Старой Лужи, расширялся медленно. Парочка задумала немыслимое: они оба остались в Луже уже после того, как она заблокировалась, и, пока мы ожидали их в стороне, эти двое изводили друг друга, соревнуясь, кто позже совершит трюк. Они ждали и ждали, прикидывая траекторию прыжка, а вода всё уходила и уходила. Глупая, и волнительная затея! Наконец господин Первый созрел. Он набрал запаса в расстоянии, дал скорости что есть мочи и вырвался во внешний мир без труда, преодолев препятствие, громко плюхнувшись в воду по ту сторону лужи. И, казалось бы, господин Второй уже выиграл пари, доказав свою смелость. Но он ещё не совершил тот самый прыжок. Он отплыл подальше, прицелился, потом набрал больше расстояния, потом ещё больше и вдруг замешкался: что-то останавливало его, он решался раз за разом, но всё никак не мог прыгнуть. Дважды еще он разгонялся впустую. В какой-то момент дурацкая игра переросла в очень тревожную сцену. Расстояние между лужей и заводью увеличилось настолько, что, казалось, перемахнуть через него не получится уже никак. Наконец господин Второй собрался с силами в третий раз, устремился к препятствию, но всё же свернул в сторону. Всем стало понятно, что Второго мы не увидим до следующего дня. Он был первым и единственным из всего косяка, кто остался ночевать в одиночестве в Старой Луже. В одиночестве, но не в абсолютном — с ним остался и его позор. После этого что-то изменилось. Поселилось в нём некое качество, которое постоянно забирало в себя чуточку сил и сосредоточенности. Именно от этой, его вновь приобретённой черты, и стал он на йоту медлительнее и на каплю менее сообразительным. Что-то постоянно отвлекало его, какая-то мания своей неполноценности, часто неоправданная, он и сам это понимал, перфекционизм терзал Господина Второго, и со временем он ушёл в глубокую защиту. Он почти перестал принимать чужое мнение, мало слушал других. Весы пошатнулись, но кое-что само собой встало на опустившуюся чашу. Господин Второй прекрасно знал себе цену и легко выправил баланс внутреннего состояния, напитав себя чувством собственной значимости. Теперь он во всём был прав, и ему было довольно того, что только сам он это и понимал. С тех пор ему всегда недоставало чего-то незначительного, чтобы превзойти Господина Первого, и стал он от этого, раздражительным и злым. Его настроение часто прыгало, иногда его трудно было понять. Мы все всегда радовались, когда Первый доставал самые лучшие части водорослей из средней воды, он часто делился и с нами. Мы были очень благодарны Первому за его щедрость, особенно актуальную в голодные дни, и лишь Второй никогда не выказывал восторга. Он всегда отказывался от таких угощений, преувеличивая свои натянутые доводы, лишь бы отказаться, даже если голодал не один день, часто осуждал действия Первого, причём прилюдно, и, самое главное, что можно о нём сказать, — он никогда не был доволен. Словно что-то отравляло его, он редко смеялся и постоянно так странно смотрел на Первого, с каким-то сдержанным и умеренным презрением.

Его частые слова были такие: «Господа! Я не вижу в этом ничего особенного!»

Господин Третий был чрезмерно активным и доверчивым… Он принимал решения молниеносно и часто шёл на риск необдуманно, отчего нередко страдал. Однажды его чуть не сцапал кто-то там, наверху, предположу, что от смерти его спасли не скорость и проворство, а банальное везение. Он поднялся чересчур высоко — туда, где было слишком тесно, чтобы оставаться незамеченным, и где он казался слишком юным, чтобы внушать страх и уж тем более уважение. Исход — Третий получил серьёзные раны обоих боковых плавников. Удивительно, но уже на следующий день Господин Третий вёл себя так, словно ничего не случилось. Не думаю, что это его чему-то научило — впоследствии Третий совершал такую ошибку повторно, а судьба всё щадила его. Мне кажется, он редко задумывался об окружающем мире с критической точки зрения, он действовал спонтанно и совершенно необдуманно, и, главное, события словно проплывали мимо него, не оставляя особенных переживаний и воспоминаний. Это удивительно — бывают же такие! Я даже ему завидовал. Думаю, он жил сердцем, уж точно не разумом. Третий часто задавал необдуманные вопросы, ответы на которые, как мне кажется, в глубине души знал сам, казалось, он так зависел от общения с остальными, что просто искал повод для разговора, при этом попытки завести беседу раздражали окружающих, особенно Господина Второго. Тот даже нередко позволял себе фирменные грубости в сторону Господина Третьегои скабрезные фамильярности. Третий же привык к роли того, кого не воспринимают всерьёз. Он словно ленился пытаться понять мир, редко о чём-либо задумывался более чемна минуту, просто жил в моменте, при этом он совершенно не обижался на других, хотя, как он переживал это внутри, сказать было трудно, Третий вёл себя так, словно не понимал, что над ним подшучивают или считают не особо умным. В результате его никто не уважал, и никто особо не считался с его мнением, но мы его любили, любили его как обязательную часть себя, живущую в каждом из нас, — ту часть, которой не гордятся и которую тщательно скрывают, но ту, без которой в безопасности и покое было бы безмерно тоскливо. Третий был как талисман, поднимающий настроение, — самый младший, хотя мы все и родились в один день. Господин Третий стал нашим нерадивым братом. Думаю, он был глубокой личностью на самом деле, но что-то в нём породило роль, которую он смиренно играл изо дня в день, обесценивая все ценное, что несомненно в нем присутствовало, все больше становясь куклой собственной иллюзии того, как его воспринимают остальные, казалось, единственное, что его интересовало, — это внимание других, короткие вспышки восторга, из чего и вытекали эти его постоянные экспрессивные выходки и необдуманные действия.

Его частые слова, которые он вплетал почти в любой ситуации, были следующими: «Господа! А какая, в сущем, разница?»

Господин Четвёртый был предельно сложным в выборе из перечня жизненных предпочтений. Он был прозрачным, но не показывая все в себе а наоборот - не показывая ничего. Аккуратность и сдержанность были визитными карточками Господина Четвёртого. Он был молчалив, часто был в себе, наверняка его внутренний мир был богат, но Четвёртый редко делился мыслями и, если и говорил раньше всех, то, как правило, лишь о том, что его беспокоит, думаю, с ним произошло что-то важное когда-то, но точно сказать, что именно, не могу. Он словно однажды слегка разочаровался в каждой детали, созданной миром, и, разумеется, во всех тех деталях, что миру ещё предстояло создать, ему было трудно контролировать происходящее, и конечно он постоянно не успевал за нами. Думаю, он сильнее всех зависел от нас. Ему было сложно принимать решения, и он примыкал к большинству, если возникали спорные моменты, задумываясь, создавая паузу, демонстративно набивая себе цену... Всегда в одну и ту же сторону — в сторону очевидного. В вопросах поверхностных и лёгких он часто вёл себя нерешительно, когда же речь заходила о важных вещах, особенно связанных с безопасностью, Господин Четвёртый и вовсе абсолютно терялся, а иногда и впадал в панику, все это происходило по причине его некой хронической оторванности . В заводи важна скорость — задумался, и тебя уже нет. Часто бывало, Господин Четвёртый безмолвно висел в воде, казалось, в этот момент он исчезал, я даже представить не могу, что при этом происходило в его голове. Думаю, мы все знали лишь его малую часть, так как основа его личности обитала в гораздо более глубоких мирах, даже более отдалённых, чем сама чернота богатств великой большой воды. Господин Четвёртый был отъявленным скептиком и часто проводил жизнь в апатит. Он не мог решиться на то, чтобы подняться достаточно высоко, чтобы покормиться, и почти всегда недоедал, он тратил совсем мало сил, экономил каждое движение, и с каждым днём ему было всё сложнее совершать путь наверх. Он был незаметным среди нас, редко обращал на себя внимание, был слабее многих, часто трусил.

В редких случаях, когда он что-то произносил, мы слышали, как правило, одну и ту же фразу: «Господа! Вы уверены в этом? Не думаю, что это хорошая идея!»

Господин Пятый был ни на кого не похож. Он справлялся со всем нормально, не был отстающим, но и не был среди лидеров, но при этом каждое своё действие он почти всегда любил отметить. Ему было очень важно доказать каждому, что у него на всё всегда есть своё мнение. Он ни с кем и никогда не соглашался. У него были длинные и красивые плавники, его чешуя переливалась особенно яркими разводами, когда редкие лунные лучи пробивались сквозь тину. Он любил себя больше всего на свете и никогда и ни при каких обстоятельствах не признавал ничьей правды до конца. Пятый двигался несколько наигранно, с чрезмерной грацией, часто обращал внимание на детали, не замечая простых и важных моментов. Господин Пятый был верен лишь себе, и даже когда откровенно ошибался, признать этого не желал, с ним было трудно. Он часто спорил там, где спора, по сути, и быть не должно, его настроение прыгало, порой он выказывал неожиданные вспышки ярости на ровном месте, а местами его наполняла внутренняя нежность, и он мог выходить на, казалось, не совсем уместные откровения. Он то открывался то закрывался - мы привыкли. Он был довольно непредсказуемым, а ещё он был привередлив, иногда в пользу голода отказывался от не особенно вкусных листьев водорослей, зарывался в ил чуть в стороне от остальных, терпеть не мог прикосновений. Любопытно, что в конфликтных моментах он часто делал ставку на тонкости обольщения: мог резко начать льстить, даже кокетничать, проявляя чрезмерную харизму, что нередко действовало. При этом он терял причинно-следственные связи в суждениях, мог противоречить себе и совершать различные неуместности. Он был чертовски красив, и это давало ему многое. Мы любили его за это, но особенной, несколько нездоровой любовью, так как каждый из нас в глубине души хотел иметь что-то, что было у него и чего нам никогда не получить. Странно, но даже в блеклом и прозаическом мире опасной заводи нам всем хотелось быть чуточку другими, чуть более разными и яркими. Иногда мне казалось, что Господин Пятый был как бы не с нами, а над нами. Словно он был рядом, неподалёку, но не являлся частью нашей стаи, что-то мешало ему ощущать себя наравне с остальными, в каждом его слове, адресованном в нашу сторону, расшифровывались некие черточки снисхождения и каприза.

Его частая фраза: «Господа! Полагаю, оно того не стоило!»

Господин Шестой и предпоследний из нас был весьма небольшим по размеру, но при этом ему всегда было всего мало. Он был мельче остальных потому, что в раннем детстве недоедал, и бедняге приходилось соперничать с более прожорливыми и сильными собратьями. Шестой был чрезвычайно запаслив. Он собирал водоросли и постоянно прятал их в ил, при этом вкладывая в это слишком много драгоценных сил. Его зарытые в вязкие просторы дна припасы часто воровали черноспинные жуки плавунцы и водяные долговязые мокрицы, и его это страшно злило: мокрицы пукали губами и щёлкали задницами, поглощая ворованную еду, а жуки торопливо и стыдливо убегали, волоча запасы за собой, а Шестой гневно нависал над ними, нервно дергаясь и бранился что было сил. Он ничего не мог сделать но подобные ситуации наполняли его особой силой и уверенностью. Гнев был сладок и он действительно жил в такие моменты. Бывало, он даже забывал, куда именно припрятал излишки добычи, и, когда находил их, те уже не были годны в пищу. Он любил поворчать, и его страсть как раздражало, если кто-то намеревался завладеть тем, на что он положил глаз. Я никогда не кормился рядом с Господином Шестым. Он чётко держал свою территорию, даже когда речь шла об откровенных избытках. Господин Шестой считал в порядке вещей защищать своё даже от нас, хотя остальные такой привычки не имели. Ему постоянно казалось, что всем нам что-то нужно от него. Иногда мы смотрели на него с непониманием. С ним бывало не просто, но он был наш брат, он был свой. Мы любили его по-своему, старались уважать его личное пространство и уж точно никогда ничего у него не просили. Однажды Господин Третий имел неосторожность совершить эту ошибку, попросив Господина Шестого о маленькой услуге, только у Третьего могло хватить мозгов на такое. Шестой всё же помог, но после несколько дней требовал различные услуги и поощрения взамен. Наивный третий трижды пожалел. Если Господин Шестой что-то давал, он всегда старался забирать в ответ в разы больше, и, что интересно, открыто это проговаривал. Он явно придавал значение материальному в разы больше, чем духовному. Однажды был случай, когда мы поднялись в среднюю воду и к нам на небезопасное расстояние приблизился хищник. Мы все тут же побросали свои дела и пулей кинулись ко дну, но Господин Шестой, ко всеобщему удивлению, отказался бросать добычу, он начал спускаться с листом во рту, что сильно замедлило его путь. Опасный гость заинтересовался нашими вибрациями и бросился в атаку. Господин Шестой тогда сильно рисковал, за что и поплатился — агрессор опасно ранил Шестого, но тот всё же извернулся и улизнул, спасая не только себя, но и полезное добро, ведь добытое им лакомство он так и не смог бросить. Со временем раны затянулись, но даже тот случай не сильно изменил его. Ему всегда нужно было добыть больше, чем он мог съесть, и он ничего не мог с этим поделать, такой была его натура. Он не верил в дружбу — он верил в еду, еда не обманет.

Его частые слова были такие: «Господа! Я думаю, этого недостаточно…»

Седьмым был я. Каким я был? Сложно говорить о себе… Я видел больше остальных. Я был осторожным, всегда держался посередине, не лез в конфликты, но и не давал себя в обиду, не брал много инициативы на себя, много интересовался окружающим миром, но часто ограничивал себя в этом из-за опасностей. Я много знал, так как внимательно за всем наблюдал, следил за мелочами. Иногда я просчитывал некоторые события наперёд, хотя и нередко ошибался. Но главное качество моё было вовсе не мудрость. С самого своего появления я особо чётко испытывал странное чувство, словно переданное мне откуда-то из глубоких и тёмных углов заводи, из тех страшных мест, о которых мы даже боялись думать. Это чувство лёгким трепетом вращалось, слегка цепляя и царапая внутренности где-то в глубине живота, каждый раз, когда я видел опасность. Оно поддерживало меня позади остальных, тянуло первым вниз, когда мы задерживались в средней воде, не давало мне заплывать слишком далеко. Чувство это было неприятным, но всё же оно стало моим лучшим другом и верным союзником — оно не раз выручало меня. Я точно знал, что его испытывают все, каждый без исключения, даже самый большой и могучий. Это чувство словно вездесущее поле пронизывало всё живое, это была универсальная сеть, связывающая весь живой мир, чьи сигналы я ощущал особенно чётко. Иногда это чувство пробирало меня от хвоста и до кончиков губ, тогда я терял контроль над собой, в такие моменты я мог плыть быстрее всех, а после, закопавшись в ил, я ещё долго слушал своё сердце, которое колотилось как сумосшедшее. Я был зависим от этого, но со временем научился это контролировать. Раньше я просто слушал это чувство и словно раб всячески подчинялся, часто, в моменты ярких вспышек этого ощущения, я словно давал управлять собой кому-то другому, обезумевшему. Я даже не успевал понять, что происходило с моим телом. Но со временем я понял: подчиняться этому чувству бездумно — совершенно неэффективно. Я начал подавлять это в себе, работать с этим — контролировать. И у меня стало получаться! Теперь я мог сдерживать себя, и при этом у меня имелся новый, сверхмощный слух, словно сама природа шептала мне в уши, и я вдумчиво и внимательно вслушивался. За всё время моей жизни в заводи я ни разу не попадал в действительно опасную ситуацию, по-настоящему опасную — ни единого раза! И да!

Я всё чаще повторял: «Не думаю, что это безопасно…»

Нас было семеро, мы были братьями, и для нас настало время уходить из заводи. Почему? Куда ? — мы не знали… Мы знали ли то, что нас ждал длинный путь, путь, который проходили наши предки сотни тысяч раз. Были ли мы готовы? Сложный вопрос — одно можно было с уверенностью сказать про нас всех, и это было бы совершенно справедливо по поводу каждого в отдельности: мы были юны и даже не предполагали о существовании столь извращённых и ужасающих особенностей этого тёмного и богатого мира. Ах, если бы мы только знали, что с нами будет дальше…