Типичная романтика

Глава 0

Посвящается моему Майклу, а также Ленке

Глава 1

Четверг, 5 октября

Дорогой дневник,

сегодня он снова на меня посмотрел.

Нет, вру. Если бы посмотрел — я бы написала об этом первым предложением, с восклицательным знаком и, наверное, с сердечком на полях. На самом деле он просто скользнул взглядом по моему ряду, когда входил в столовую. Этого хватило, чтобы я чуть не подавилась булкой и просидела с красными ушами до конца перемены. Ленка сказала, что у меня лицо стало как помидор, и предложила выйти на улицу — проветриться. Я не пошла. Проветриваться — значит уйти, а уйти — значит не видеть его ещё пятнадцать минут. Лучше уж помидором.

Господи, мне шестнадцать лет. Через месяц семнадцать. По паспорту я взрослый человек. А по факту — сижу и пишу в дневнике про мальчика, который даже не знает моего имени.

Майкл Папавер.

Даже фамилия у него красивая. Я когда это узнала, весь вечер ходила и улыбалась как дурочка, пока Ленка не спросила, не влюбилась ли я часом. Я сказала: «Нет, просто хорошее настроение». И сразу убежала к себе. Потому что врать у меня не получается — уши выдают.

Он приехал из Штатов в начале года. Вернее, его семья вернулась: папа русский, мама американка, что-то связанное с работой отца, я не особо вникала. Главное — что теперь он учится в нашей школе, и каждый день я вижу его в коридоре. Каждый. День.

Расскажу по порядку, потому что иначе мысли разбегаются и я начинаю перескакивать с одного на другое, а ты, дневник, наверное, хочешь понять, что вообще происходит.

В первый раз я увидела его второго сентября. Линейка уже прошла, все разошлись по классам, и я опаздывала — мама долго не могла найти мою сменку, хотя я точно помнила, что положила её в пакет и оставила в прихожей. Оказалось, папа случайно унёс пакет в гараж, перепутал с мусором. Короче, я влетела в школу на десять минут позже звонка и неслась по пустому коридору второго этажа, потому что кабинет истории был в самом конце.

И врезалась в него.

Ну как врезалась — задела плечом, когда он выходил из-за угла. У него из рук выпала тетрадь, у меня из рук — сменка и телефон. Мы оба присели поднимать, извинялись хором, а потом он посмотрел на меня и сказал: «My bad». И улыбнулся.

Дневник, ты не понимаешь. У него такая улыбка, что у меня внутри всё перевернулось и упало куда-то в пятки. Не как в кино — с музыкой и замедленной съёмкой. А просто — раз, и мир стал немножко другим. Как будто кто-то добавил яркости, как на телефоне, когда крутишь настройки фото.

Он тогда ушёл, а я осталась стоять в коридоре с дурацким пакетом в одной руке и телефоном в другой. И даже не спросила, как его зовут.

Потом я узнала. На следующий день Ленка прибежала на перемене — Ленка у нас главный источник всех новостей, она знает всё про всех раньше, чем они сами про себя узнают, — и затараторила: «У нас новенький, из Америки, зовут Майкл, учится в одиннадцатом "Б", представляешь, он по-русски говорит почти без акцента, только "л" иногда мягко произносит, и глаза у него зелёные, нет, даже не зелёные, а какие-то серо-зелёные, с жёлтыми крапинками».

Я спросила: «Ты что, специально глаза разглядывала?»

Ленка фыркнула: «А ты как думаешь?»

Вот такая у меня подруга. Ничего не упустит.

После того разговора я начала его замечать. Не то чтобы я специально высматривала — хотя кого я обманываю, конечно, специально. Просто раньше он был для меня незнакомым парнем, каких сотни в школе, а теперь стал… Майклом. У него действительно мягкий акцент — он говорит «молоко» чуть протяжно, и звучит это так, будто он не слово произносит, а пробует его на вкус. Он носит простые вещи — джинсы, футболки, толстовки, — но на нём они сидят иначе. Может, потому что он высокий. Может, потому что двигается неспешно, без нашей школьной дёрганости. Я много раз пыталась понять, в чём дело, но так и не поняла.

Теперь о важном. Я знаю про него примерно всё, что можно узнать, не разговаривая лично.

Он ходит на баскетбол по средам и пятницам. Я узнала это случайно: у нас как раз по средам дополнительный русский, и окно кабинета выходит на спортплощадку. Если сесть у окна и чуть повернуть голову, видно, как они играют. Майкл не то чтобы суперзвезда — он нормально играет, не хуже и не лучше других, — но смотреть на него всё равно приятно. Он, когда бросает мяч, чуть щурится и закусывает губу. Я заметила это недели через две и теперь каждый раз жду этого момента. Это мой маленький секрет. Даже Ленке не рассказывала.

Ещё я знаю, что он любит. Он всегда берёт в столовой одно и то же — куриную котлету с картофельным пюре и яблочный сок. Никогда не берёт суп и рыбное. Он сидит за одним и тем же столом у окна, обычно с двумя парнями из своего класса, но иногда один — тогда надевает наушники и ест, глядя в телефон.

Я тоже сижу у окна, только с другой стороны. Между нами четыре столика и одна колонна. Я специально выбрала это место — хороший обзор, и колонна меня немного прикрывает. Ленка говорит, что это похоже на сталкерство, но Ленка вообще любит всё преувеличивать. Никакое это не сталкерство. Просто… наблюдение. Невинное.

Ладно, может, чуть-чуть сталкерство. Но совсем чуть-чуть.

Иногда я представляю, как подхожу к нему. Просто встаю и подхожу. «Привет, Майкл». И он смотрит на меня и тоже говорит «привет». И мы знакомимся. И оказывается, что у нас куча общего — например, он тоже любит осень больше других времён года. Или что он тоже смотрел «Сумерки» три раза. Или что он терпеть не может, когда учителя говорят «а сейчас работаем в парах». Откуда я это знаю? Не знаю. Просто мне кажется, что у нас может быть много общего. Потому что когда я на него смотрю — не как сейчас, издалека, а когда мы случайно встречаемся взглядами в коридоре, — у меня такое чувство, будто он тоже хочет что-то сказать. Но не говорит.

Хотя это, наверное, я просто придумываю. Я вообще много придумываю.

Вот вчера, например. Мы шли из школы после седьмого урока. На улице было холодно, ветер ледяной, пробирает до костей. Я вышла чуть позже, потому что переписывала домашку по алгебре (спасибо Ленке, которая забыла скинуть в чат), и когда спускалась по ступенькам, увидела его. Он стоял у входа. Один. Без шапки, хотя все нормальные люди уже ходят в шапках. Наушники на шее. Смотрит на тучи и будто о чём-то думает. Я замедлила шаг. Потом вообще остановилась — сделала вид, что проверяю телефон.

А он стоял и смотрел на небо. Ветер трепал ему волосы. Было в этом что-то такое… не знаю. Очень спокойное. Как будто ему всё равно, холодно или нет, идёт снег или дождь, смотрит на него кто-то или нет. Он просто был.

Я простояла минуты две. Потом он надел наушники и пошёл в сторону остановки. А я осталась.

И знаешь, что самое дурацкое? Я ведь могла подойти. Реально. Он был один. Я была одна. Мы стояли в трёх метрах друг от друга. Три метра — это же не расстояние. Это четыре шага. Я могла просто сказать: «Привет. Холодно, да?» И всё. И мы бы пошли вместе до остановки, и, может быть, даже заговорили бы о чём-то.

Но я не подошла.

Потому что у меня внутри как будто кнопка какая-то заедает. Я вижу его — и всё. Язык прилипает к нёбу, мысли разбегаются, а сердце начинает колотиться так, что, кажется, он услышит за три метра. Ленка говорит, что это нормально. Что у всех так бывает, когда по-настоящему нравится. Но мне от этого не легче.

Сегодня я снова его видела. Он заходил в столовую, и наши взгляды пересеклись — буквально на секунду. Он не улыбнулся. Просто посмотрел — и отвёл взгляд. А я потом добрых десять минут не могла сосредоточиться на геометрии, хотя Васильевна вызывала меня к доске и я что-то там решала, сама не понимая, что именно.

Наверное, нужно что-то менять. Нельзя же так бесконечно. Столько прошло, а я всё ещё для него пустое место. Нет, даже не пустое место. Просто… никто.

С другой стороны — что я теряю? Если я подойду и скажу «привет», а он ответит «привет», и мы познакомимся — это же хорошо. Если он ответит холодно или вообще не заметит — ну, я хотя бы буду знать, что попыталась. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Сейчас я даже не знаю, как звучит его голос, когда он говорит больше одного слова. Только «My bad» на бегу, да и то почти стёрлось из памяти.

Ладно. Хватит на сегодня нытья. Завтра пятница, баскетбол. Я сяду у окна и буду смотреть, как он закусывает губу перед броском. Это, конечно, не знакомство, но тоже неплохо.

А может, завтра я всё-таки решусь. Может, после баскетбола, когда он будет идти домой, я окажусь рядом. Случайно. Ну, почти случайно. Скажу что-нибудь про погоду. Про то, как он хорошо играл. Или, может, про сменку — помнишь, как мы столкнулись в коридоре? Можно с этого начать. «Привет, помнишь, я в тебя врезалась с пакетом и уронила телефон? С тех пор ношу его в кармане». Нет, глупо. «С тех пор ношу его в кармане» — это звучит как признание в любви.

Придумаю что-нибудь.

Спокойной ночи. Завтра важный день. Наверное. Или мне просто кажется. Я допишу.

Глава 2

Пятница, 6 октября

Дорогой дневник,

я это сделала. То есть не сделала. То есть сделала, но не то, что планировала.

Ладно, по порядку, иначе я сейчас запутаюсь в собственных мыслях и ты вообще ничего не поймёшь.

Сегодня с утра я твёрдо решила: после баскетбола подойду. Не «может быть», не «если получится», не «посмотрю по обстоятельствам». Твёрдо. Как отрезала. Я даже Ленке сказала — ну, не прямо про Майкла, а так, намёком: «Слушай, а если бы тебе нужно было подойти к незнакомому человеку и заговорить, с чего бы ты начала?» Ленка на меня посмотрела, как на инопланетянина, и сказала: «Ты чего, совсем уже со своей алгеброй?» Я сказала, что да, алгебра во всём виновата, и мы пошли на историю.

Кстати, об истории. Мартынова сегодня рассказывала про восстание декабристов, и я честно пыталась слушать, честно. Но у меня в голове крутился сценарий. Я его продумывала с вечера — оказывается, если очень нервничаешь, мозг начинает работать как сценарный отдел какого-то дурацкого сериала.

Сценарий был такой: он выходит после тренировки, чуть уставший, с рюкзаком на одном плече. Я иду мимо — случайно, конечно, просто совпало, что я задержалась после уроков. Наши пути пересекаются у выхода на школьный двор. Я смотрю на него, он смотрит на меня. Я говорю: «Привет. Ты Майкл, да? Из одиннадцатого "Б"?» Он говорит: «Да. А ты?..» И тут начинается разговор. Просто, легко, как будто мы сто лет знакомы. Может быть, я даже пошучу про тот случай в коридоре — помнишь, второго сентября, когда мы столкнулись и он сказал «My bad»? «Кстати, я тогда телефон чуть не разбила, так что ты мне должен моральную компенсацию». Нет, это слишком нагло. «До сих пор ношу телефон в кармане» — нет, это прозвучит как «я думала о тебе целый месяц». Что, в общем-то, правда, но ему об этом знать не обязательно.

Короче, сценарий был готов. Я прорепетировала его в голове раз восемь. Потом ещё три. На геометрии Васильевна вызвала меня к доске, и я решила задачу неправильно — перепутала синус с косинусом, представляешь? Я, у которой по геометрии пятёрка! Ленка часто подмечает, что я типичный физмат. Но всё равно решила задачу неправильно Просто потому что в голове был не треугольник, а Майкл. Майкл, который закусывает губу перед броском. Майкл, который говорит «молоко» так, будто пробует его на вкус.

Ленка после урока спросила, что со мной. Я сказала, что не выспалась.

День тянулся бесконечно. Никогда ещё уроки не были такими длинными — даже литература, которую я обычно люблю, показалась мне бесконечной. Мы проходили «Обломова», и Маргарита Павловна пол-урока рассуждала о том, что Обломов — трагическая фигура. Я думала: «Трагическая фигура — это я, потому что я сижу и не могу подойти к человеку, а до конца уроков ещё три часа». Но вслух, конечно, не сказала.

На шестом уроке, когда до конца оставалось пятнадцать минут, начался дождь.

Я сначала не поняла, почему в классе стало темнее, а потом посмотрела в окно — и обмерла. Небо затянуло тучами, и по стеклу уже вовсю хлестали капли. Не мелкий осенний дождик, а настоящий ливень с ветром. Деревья гнулись, лужи на асфальте вздувались пузырями, а люди на улице бежали кто куда, накрываясь куртками и сумками.

Я забыла зонт.

Нет, вы просто не понимаете. Я смотрела прогноз. В прогнозе было «облачно, без осадков». Облачно! Без осадков! Я специально проверила утром, чтобы решить, надевать ли шапку потеплее. Зонта у меня не было. Капюшона на куртке тоже. Я сидела и смотрела в окно с таким лицом, что Ленка спросила: «Ты что, привидение увидела?»

Я не увидела привидение. Я увидела, как мой идеальный план разваливается на куски.

Потому что какой баскетбол в такой дождь? Мяч скользкий, площадка мокрая, все нормальные люди после уроков сразу бегут домой. Никакой тренировки не будет. И он не выйдет после неё, уставший и с рюкзаком. И я не смогу случайно оказаться рядом.

Я расстроилась так, что даже на оставшиеся пятнадцать минут перестала слушать учителя. Просто сидела и смотрела на капли, которые стекали по стеклу. Ленка толкнула меня в бок и спросила, что случилось. Я сказала: «Дождь». Она пожала плечами и сказала: «Ну дождь и дождь, переживёшь». Ленка хорошая подруга, но иногда ей не хватает… глубины понимания, скажем так.

После седьмого урока я поплелась к выходу. Настроение было ниже плинтуса — мама говорит так, когда у папы что-то не получается на работе. Я надела уличные ботинки и потащилась к дверям. В рюкзаке лежали учебники, которые намокнут через пять минут такого дождя. В голове было пусто и обидно.

Я вышла на крыльцо и остановилась.

Дождь шёл стеной. Серьёзно, это был не дождь, а какой-то водопад. Люди выбегали из школы, раскрывали зонты и исчезали в серой пелене. Кто-то вызывал такси. Кого-то встречали родители на машинах. А я стояла и думала: вот она, расплата за то, что я целый месяц не покупала новый зонт, хотя старый сломала ещё в прошлом мае.

Я уже почти решилась бежать до остановки — ну промокну, ну подумаешь, не сахарная, — как вдруг кто-то вышел из школы и встал рядом.

Я не сразу поняла, кто это. Просто боковым зрением заметила: высокий, без шапки, рюкзак на одном плече. И только когда он повернул голову в мою сторону, до меня дошло.

Майкл.

Сердце ударило так, что я чуть не подпрыгнула. Он стоял в метре от меня. В метре! Не в трёх, не в четырёх, а в одном. Если бы я протянула руку, я бы дотронулась до его куртки. До его рукава. До него.

Я замерла. Сценарий, который я репетировала весь день, мгновенно испарился из головы. Вообще. Как будто его и не было. Я не помнила ни одной фразы, ни одного слова. Только пустота — и Майкл, который стоял рядом и смотрел на дождь с таким же потерянным выражением лица, как, наверное, было у меня.

Он тоже был без зонта. Я заметила это краем глаза и чуть не рассмеялась — не от радости, а от нервов. Мы оба стояли под крышей школьного крыльца, как два идиота, и смотрели на ливень. Он не уходил. Я не уходила. Между нами был метр. Один метр. И тишина.

Я думала: «Скажи что-нибудь. Скажи. У тебя была куча вариантов. Про погоду. Про дождь. Про то, что он тоже без зонта. Просто открой рот и скажи».

И я почти сказала. Честное слово. Я уже набрала воздух и повернула голову в его сторону.

И в этот момент он повернулся ко мне.

Мы встретились взглядами. Прямо. Не в столовой через четыре столика и колонну, не в коридоре на бегу. Прямо. Глаза в глаза.

У него действительно серо-зелёные глаза. С жёлтыми крапинками. Ленка не врала.

Я открыла рот.

И тут — ты не поверишь — он улыбнулся. Не так, как тогда, в коридоре, когда мы столкнулись, — широко и открыто. По-другому. Чуть заметно. Одним уголком рта. И сказал:

— Дождь.

Просто одно слово. «Дождь». Как будто мы с ним уже говорили о погоде и он продолжал разговор. Как будто это было самое естественное, что можно сказать. Он произнёс это с тем самым акцентом — «дож-ж-ждь», чуть протяжно, — и у меня внутри всё перевернулось и рассыпалось, как пазл, который собирал кто-то очень криворукий.

Я хотела ответить что-то умное. Что-то остроумное. Что-то, что заставит его улыбнуться ещё раз.

Я сказала:

— Ага.

Ага.

Из всех слов русского языка, из всех фраз, которые я репетировала, я выбрала «ага». Самое тупое, самое короткое, самое невыразительное слово в истории человечества.

Но он, кажется, не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он просто кивнул и снова посмотрел на дождь. А потом — я не успела понять, как это произошло, — сказал:

— Я без зонта.

— Я тоже, — ответила я. На этот раз уже быстрее. Уже почти нормально.

Он посмотрел на меня — теперь дольше, не просто взглядом, а внимательно, будто запоминал — и спросил:

— Ты из десятого, да? Мы, кажется, виделись.

«Виделись»! Он сказал «виделись»! Я чуть не закричала, но сдержалась. Вместо этого я кивнула и сказала:

— Да. Я Алиса.

Вот так. Просто «я Алиса». Без подготовки. Без репетиции. Само вылетело.

Он улыбнулся — теперь уже чуть шире — и сказал:

— Майкл.

Как будто я не знала. Как будто я не выучила его имя наизусть за последний месяц. Как будто я не писала его в дневнике уже раз двадцать.

— Знаю, — сказала я и тут же поняла, что это прозвучало странно. — Ну, в смысле… школа маленькая. Все про всех знают.

Он засмеялся. Негромко, коротко. Но засмеялся.

— Это точно, — сказал он. — Я до сих пор путаю имена, а про меня, кажется, уже все всё выяснили.

Я хотела сказать: «Ты даже не представляешь, насколько». Но, конечно, не сказала. Вместо этого я пожала плечами и сказала:

— Ну, не всё. Например, я не знаю, зачем ты стоишь под дождём без зонта.

Он посмотрел на меня — теперь уже с интересом, как будто я сказала что-то неожиданное, — и ответил:

— Я думал, может, переждёт. А ты?

— Тоже думала.

— И как, переждало?

Я посмотрела на дождь. Он стал ещё сильнее — теперь это был не ливень, а какой-то тропический ураган. Лужи перед крыльцом превратились в одно большое озеро. Ветер швырял капли прямо под крышу, так что нас обоих уже слегка обрызгало.

— Кажется, нет, — сказала я.

— Кажется, да, — согласился он.

И мы снова замолчали. Но это было другое молчание. Не неловкое, не напряжённое — как в автобусе с чужими людьми. А такое… уютное. Как будто мы оба понимали, что торопиться некуда. Дождь всё равно не закончится. Зонта всё равно нет. Можно просто стоять и ждать.

Я украдкой посмотрела на него — по-настоящему посмотрела, а не как в столовой, прячась за колонной. У него тёмные мокрые волосы. С кончиков капало. Ресницы слиплись от влаги. Он не сутулился, как многие высокие парни в школе, а стоял прямо, спокойно. Рюкзак висел на одном плече, и я подумала: там же учебники, они же намокнут. Но ему, кажется, было всё равно.

— Слушай, — сказал он вдруг, — а ты до какой остановки?

— До «Школьной», — ответила я. Это было не совсем правдой: моя остановка — «Садовая», но до «Школьной» мы бы шли в одну сторону.

— Я тоже до «Школьной», — сказал он. И тут же добавил: — Может, побежим? В смысле, вместе. Если ты не против. А то мы тут до вечера стоять будем.

Я чуть не подавилась воздухом. Он предложил бежать вместе. Вместе. Под дождём. До остановки.

— Давай, — сказала я. Постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — На счёт три?

Он кивнул.

— Раз.

Я надела рюкзак на оба плеча.

— Два.

Он поправил лямку.

— Три.

И мы побежали.

Это было ужасно и прекрасно одновременно. Дождь хлестал по лицу, вода была везде — в волосах, в кроссовках, за шиворотом. Я почти ничего не видела перед собой, только серую стену дождя и его спину впереди. Майкл бежал чуть быстрее — у него ноги длиннее, — но иногда оборачивался, проверяя, не отстала ли я.

Мы пробежали мимо школьного забора. Мимо ларька с шаурмой, где обычно тусовались старшеклассники — сейчас там никого не было, все попрятались. Мимо сквера, где деревья гнулись под ветром. Я дышала через раз, кроссовки хлюпали, а волосы прилипли к лицу. Но мне было всё равно. Мне было хорошо. Так хорошо, как не было уже давно.

У остановки мы встали под козырёк. Оба мокрые насквозь. Оба тяжело дышим. Я посмотрела на него — он был похож на вымокшего кота: капли на ресницах, куртка блестит от воды. И он улыбался.

— Ну что, — сказал он, переводя дыхание, — добежали.

— Добежали, — выдохнула я.

— Ты быстро бегаешь, — сказал он. — Спортом занимаешься?

— Только физкультурой, — честно ответила я. — И то через раз.

Он снова засмеялся — на этот раз громче. И я вдруг поняла, что мне нравится его смех. Он был негромким, но каким-то открытым.

Подошёл автобус. Мой автобус — я узнала номер сквозь пелену дождя. Двери открылись. Майкл пропустил меня вперёд и зашёл следом.

В автобусе было тепло и почти пусто — несколько человек с мокрыми зонтами, какая-то бабушка с сумкой на колёсах. Мы сели рядом, у окна. Вернее, он сел у окна, я — рядом. Наши плечи почти соприкасались. Я чувствовала, как от него пахнет дождём и чем-то ещё — не духами, не гелем для душа, а просто… чистотой, что ли. Свежестью.

— У тебя учебники не намокли? — спросил он, глядя на мой рюкзак.

— Какая разница, — сказала я. — Всё равно уже.

Он кивнул — будто понял что-то, чего я не сказала.

— Слушай, Алиса, — сказал он и посмотрел на меня. Мне понравилось, как он произнёс моё имя — с лёгким акцентом, чуть мягче обычного. — А ты давно в этой школе?

— С первого класса, — сказала я. — С тех пор как её построили, я тут.

— Тогда ты, наверное, тут всё знаешь, — сказал он. — Я до сих пор путаю, где какой кабинет. Третий этаж — это вообще лабиринт.

— Третий этаж — это кабинеты физики и химии, — сказала я. — Если ты на физику, то налево от лестницы. Если на химию — направо. Главное — не перепутать, а то однажды один парень из девятого зашёл на физику вместо химии, и его заставили решать задачи про электромагнитное поле. Он потом говорил, что это был самый страшный день в его жизни.

Майкл снова засмеялся. Я подумала: «Господи, я его смешу. Я. Его. Смешу». И от этой мысли стало так тепло, что дождь за окном показался совсем не страшным.

Автобус ехал медленно. За окном всё было серым и мокрым, но внутри было светло. Мы болтали — о школе, об учителях, о том, что Васильевна по геометрии слишком строгая. Он сказал, что у них геометрию ведёт другой учитель, и он тоже строгий, но хотя бы шутит иногда. Я сказала, что наша Васильевна шутит только раз в году — первого апреля, и то это страшная шутка про контрольную, которую никто не оценил.

Он спросил, какие предметы я люблю. Я сказала — литературу и историю, хотя я и планировала стать инженером. Он сказал, что любит биологию. Что в Штатах у него был хороший учитель, который показывал опыты с растениями, и с тех пор ему нравится. Я чуть не ляпнула, что его фамилия — как раз про цветы, но вовремя прикусила язык. Это было бы слишком. Слишком очевидно, что я про него всё знаю.

Автобус подъехал к «Школьной». Я встала. Он тоже.

— Тебе куда? — спросил он, когда мы вышли.

Я на секунду замешкалась. Вообще-то мне в другую сторону, но я не хотела, чтобы разговор заканчивался. Поэтому я махнула рукой куда-то вперёд и сказала:

— Мне прямо.

— А мне налево, — сказал он.

Мы постояли ещё пару секунд. Дождь почти закончился — теперь это была просто морось, мелкая водяная пыль. На остановке было пусто. Асфальт блестел.

— Ну, — сказал он, — спасибо за компанию. Если бы не ты, я бы, наверное, до сих пор стоял на крыльце.

— Я тоже, — сказала я.

— Может, — он чуть помедлил, — ещё как-нибудь пересечёмся? В школе. Или не в школе. Ну, ты поняла.

Я кивнула. Кажется, слишком быстро.

— Да. Давай. В смысле — конечно.

Он улыбнулся, поправил рюкзак и пошёл налево. А я пошла прямо. И только когда он отошёл метров на двадцать, я поняла, что иду не в ту сторону. Пришлось разворачиваться и идти обратно. Хорошо, что он уже не видел.

Дома я первым делом сняла мокрую куртку и мокрые кроссовки и села на пол в прихожей. Просто села. Вода с волос капала на ламинат. Мама выглянула из кухни, а после исчезла обратно.

Сегодня я сказала ему своё имя. И он его запомнил. Он произнёс его — «Алиса» — с мягкой «л» и лёгким акцентом. Он спросил, не намокли ли мои учебники. Он смеялся моим шуткам — даже тем, которые были не очень смешными. Он сказал «ещё как-нибудь пересечёмся».

Это не «давай встретимся» и не «может, сходим куда-нибудь». Это даже не намёк. Но для меня это больше, чем всё, что было за последний месяц.

Я до сих пор сижу и улыбаюсь как дурочка. Ленка, если узнает, скажет: «Ты опять». И будет права.

Завтра суббота. В школу не идти. Я не увижу его два дня. Но теперь у меня есть что вспоминать. Как он стоял на крыльце. Как сказал «дож-ж-ждь». Как мы бежали под ливнем. Как он оборачивался, проверяя, не отстала ли я. Как мы сидели в автобусе, и наши плечи почти соприкасались.

Наверное, я преувеличиваю. Наверное, для него это вообще ничего не значило. Просто дождь. Просто остановка. Просто разговор.

Но для меня — значило.

Спокойной ночи, дневник. У меня мокрые волосы и дурацкая улыбка, которую я не могу снять уже час. Может быть, даже придумаю, что сказать ему в понедельник. Что-нибудь получше, чем «ага».

Глава 3

Понедельник, 9 октября

Дорогой дневник,

выходные прошли, а я до сих пор не могу понять, приснилось мне всё это или нет.

Серьёзно. Я два дня прокручивала в голове каждую секунду пятничного вечера. Как он стоял на крыльце. Как сказал «дождь» — вот так, с протяжной «ж», будто пробовал слово на вкус. Как мы бежали под ливнем, и я видела только его спину и мокрый асфальт под ногами. Как он обернулся проверить, не отстала ли я. Как в автобусе спросил про учебники. Как сказал «Алиса» — с мягкой «л», чуть иначе, чем говорят все вокруг.

Я вспоминала это столько раз, что теперь уже сама не уверена, где настоящие воспоминания, а где я что-то додумала. Он правда улыбнулся вот так, одним уголком рта? Или мне показалось? Он правда сказал «ещё как-нибудь пересечёмся»? Или это было «может, ещё увидимся» — что звучит совсем по-другому, менее… многообещающе?

В субботу я проснулась поздно. За окном всё ещё моросило, но это был уже не ливень, а так, осенняя пыль. Я лежала под одеялом и смотрела в потолок. Волосы после вчерашнего были в ужасном состоянии — я легла спать с мокрой головой, и теперь они торчали во все стороны. Мама, когда увидела меня на кухне, спросила, не дралась ли я с кем. Я сказала, что попала под дождь. Она покачала головой и налила мне чай.

Весь день я провела дома. Сделала алгебру — представляешь, даже алгебру, хотя обычно оставляю её на воскресенье. Потом читала «Обломова», но не потому что надо, а просто чтобы чем-то занять голову. Потому что если голова не занята, она сразу начинает думать о Майкле. А если она начинает думать о Майкле, я перестаю соображать, где нахожусь.

В воскресенье приехала Ленка. Она вернулась от бабушки на два часа раньше, чем планировала, и сразу позвонила мне с вопросом «ты дома?». Через двадцать минут она уже сидела у меня на кухне и пила чай с маминым печеньем. Ленка — единственный человек, который может заявиться без приглашения и при этом не вызвать у меня желания спрятаться в шкафу. Мы дружим с четвёртого класса, и за это время я к ней привыкла. Как привыкают к хорошей погоде.

Она рассказывала про бабушку — та снова перекапывала огород и заставила Ленку помогать. В октябре. Огород. Ленка сказала: «Я думала, меня заставят картошку копать, но там уже всё замёрзло, так что я просто стояла и подавала ей какие-то палки». Я смеялась. Мне было хорошо.

А потом Ленка посмотрела на меня и спросила:

— Ты какая-то странная. Что случилось?

Я хотела рассказать. Уже открыла рот. Но что-то меня остановило. Может быть, то, что всё это было слишком свежим. Может быть, страх, что Ленка начнёт задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Что я ей скажу? «Мы стояли под дождём, а потом бежали до остановки, а потом он сказал "пересечёмся" — это что-то значит?» Ленка, конечно, скажет «да», но она скажет это просто чтобы меня поддержать. Она не знает Майкла. Она не знает, какой он на самом деле.

Или знает? Она же первая рассказала мне про него. Может, у неё есть ещё какая-то информация, которой она не делилась?

Я решила отложить этот разговор. Сказала Ленке, что просто не выспалась. Она, кажется, не поверила — Ленка вообще редко верит в мои отмазки, — но настаивать не стала. Мы допили чай, и она ушла домой.

А вечером я снова лежала и думала. И поняла, что, наверное, зря не рассказала. Потому что Ленка — единственная, кто может выслушать и не осудить. Ну, или осудить, но так, что это будет смешно. И потом, если я не расскажу ей, то кому? Маме? Мама начнёт волноваться, задавать вопросы, может, даже захочет познакомиться. Нет, маме пока рано.

В общем, я решила: в понедельник расскажу Ленке всё. С самого начала. Со второго сентября и до пятничного дождя. Пусть знает.

И вот сегодня — понедельник.

Я пришла в школу на пятнадцать минут раньше. Специально. Во-первых, хотела застать Ленку до первого урока, пока она ещё не включила свой режим «всех-обсудить-на-перемене» и может слушать. Во-вторых, честно говоря, я надеялась увидеть Майкла в коридоре. Ну, случайно. Просто пройти мимо, встретиться взглядами и понять — помнит ли он? Узнает ли? Или сделает вид, что ничего не было?

Его в коридоре не оказалось. Только несколько младшеклассников, которые что-то вешали на доске объявлений, и охранник дядя Коля, который пил чай и ни на кого не обращал внимания.

Я прошла в класс. Ленка уже сидела на своём месте — у окна, предпоследняя парта, — и листала что-то в телефоне. Увидела меня, отложила телефон и сказала:

— Ты сегодня рано. Что, не спалось?

Я села рядом. Поставила рюкзак на парту. Посмотрела на Ленку. Она смотрела на меня выжидающе.

— Лен, — сказала я, — мне нужно тебе кое-что рассказать.

Она тут же оживилась. Ленка обожает, когда ей рассказывают секреты. У неё даже поза меняется: она чуть наклоняется вперёд, прищуривается и начинает напоминать детектива из какого-то старого сериала. Я иногда думаю, что ей надо идти не в юридический, как она планирует, а в журналистику. Или в разведку.

— Я слушаю, — сказала она. — Очень внимательно.

— Только ты не перебивай, ладно? Я сначала всё расскажу, а потом ты скажешь, что думаешь.

— Договорились.

Я набрала воздуха.

И рассказала.

Всё. С самого начала. Как столкнулась с ним второго сентября в коридоре, и он сказал «My bad», и у меня внутри всё перевернулось. Как потом Ленка сама рассказала мне про новенького из Америки, и я поняла, что это он. Как я начала замечать его в столовой, в коридоре, на баскетболе. Как выяснила, что он берёт куриную котлету с пюре и никогда не берёт рыбное. Как садилась у окна на дополнительном русском, чтобы видеть, как он играет. Как он закусывает губу перед броском — Ленка тут хмыкнула, но, как и обещала, не перебила.

А потом — про пятницу. Про то, как я решилась подойти после баскетбола. Про дождь. Про то, как план провалился, потому что какой баскетбол в ливень. Про то, как я стояла на крыльце и уже собиралась бежать до остановки, и тут вышел он.

— Он встал рядом, — сказала я, и голос у меня чуть дрогнул. — Просто встал. В метре. И сказал: «Дождь». Как будто мы с ним сто лет обсуждали погоду.

Ленка молчала. Глаза у неё были огромные.

Я рассказала про то, как он спросил про остановку. Про то, как мы побежали вместе. Про автобус, про разговор о школе, про кабинеты на третьем этаже. Про то, как он смеялся над моей шуткой — не над той, которая реально смешная, а над той, которая была так себе, но он всё равно засмеялся. Про то, как он сказал «Алиса» — и моё имя прозвучало по-другому.

— А потом, — сказала я, — когда мы вышли на «Школьной», он сказал: «Может, ещё как-нибудь пересечёмся».

Ленка выдохнула. До этого она, кажется, вообще не дышала.

— Это всё? — спросила она.

— Всё.

— То есть ты хочешь сказать, что вы познакомились, пробежали под дождём, проехали вместе в автобусе, и он сказал «пересечёмся» — и ты молчала всё воскресенье?!

— Я не молчала. Я думала.

— Думала она! — Ленка всплеснула руками так, что чуть не сбила мой пенал с парты. — Алиса, ты вообще понимаешь, что это значит?

Я молчала. Потому что, честно говоря, не понимала. То есть понимала, но боялась поверить.

— Это значит, — сказала Ленка, — что ты ему нравишься.

— Или он просто вежливый.

— Вежливые люди не предлагают бежать вместе под дождём. Вежливые люди говорят «извините» и уходят. А этот остался. И разговаривал с тобой. И смеялся. И сказал «пересечёмся». Это не вежливость. Это интерес.

— Ты думаешь?

— Я знаю. — Ленка посмотрела на меня с выражением, которое бывает у людей, объясняющих простую истину. — У меня чутьё. Я же сразу тебе сказала — у него глаза серо-зелёные с крапинками. Я таких вещей просто так не запоминаю.

— Ты запоминаешь всё, — сказала я.

— Не всё. Только важное.

Я замолчала. В классе постепенно собирались остальные — приходили, здоровались, рассаживались. Кто-то включил свет, потому что за окном было всё ещё серо. Осень в этом году вообще не радовала солнцем. Но мне сейчас было всё равно на погоду. Внутри у меня что-то тихо светилось.

Ленка ещё немного помолчала, а потом спросила:

— Ты теперь что будешь делать?

— Не знаю. Ждать понедельника, наверное.

— Так сегодня уже понедельник.

— Я знаю.

— Вы в одном коридоре ходите. Ты можешь просто подойти и сказать «привет». Вы теперь знакомы. Это нормально. Знакомые люди здороваются друг с другом.

— Знакомые, — повторила я. — Мы теперь знакомые.

— Именно.

Прозвенел звонок. Вошла Васильевна с журналом под мышкой и своим обычным выражением лица — «я уже устала, хотя урок ещё не начался». Ленка повернулась к доске, но перед этим успела шепнуть:

— Если он сегодня на тебя посмотрит — значит, точно не просто вежливость.

Я кивнула. И весь урок геометрии думала только об этом. Смотрит. Не смотрит. Если смотрит — что тогда? А если не смотрит — что тогда?

На перемене мы с Ленкой пошли в столовую. Я шла и старалась не крутить головой по сторонам. Потому что если я начну его высматривать, Ленка заметит. А если Ленка заметит, она начнёт комментировать. А если она начнёт комментировать, я покраснею и выдам себя с головой.

Но я всё равно смотрела. Краем глаза. Быстро. Как будто просто разглядываю стенды с расписанием.

Его не было.

В столовой он тоже не появился. Его столик у окна пустовал. Я взяла чай и булку с маком — Ленка сказала: «С маком, серьёзно?» — и села на своё место, за колонной. Ленка села напротив и болтала про что-то, но я почти не слушала. Я смотрела на пустой столик и думала: «Где он? Почему его нет? Может, заболел? Может, уехал? Может, его вообще не существует, и я всё придумала?»

Потом я вспомнила, как он обернулся, проверяя, не отстала ли я. Как с него капала вода. Как он смеялся.

Нет. Не придумала.

После столовой мы поднимались на третий этаж — у нас была физика. И вот там, на лестнице, я его увидела. Он спускался навстречу с каким-то парнем из своего класса — кажется, с тем, с кем сидит в столовой. Я заметила его за секунду до того, как он заметил меня. Успела подумать: «Вот. Сейчас. Сейчас всё решится».

Он посмотрел на меня. Узнал. И — ты не представляешь — улыбнулся.

Не так, как в пятницу, — не одним уголком рта. Шире. Открыто. И сказал:

— Привет, Алиса.

Просто «привет, Алиса». Просто два слова. Но я чуть не споткнулась на ступеньке.

— Привет, — сказала я и улыбнулась в ответ. Кажется, улыбка получилась немного кривая, но я старалась.

Он прошёл мимо. Его друг что-то спросил — я не услышала, что именно, — но Майкл обернулся на секунду, ещё раз посмотрел на меня и только потом ответил.

Мы поднялись на третий этаж. Ленка схватила меня за руку повыше локтя и прошипела:

— Ты видела?!

— Видела, — сказала я.

— Он улыбнулся. И сказал «привет». По имени. Он помнит твоё имя.

— Мы же познакомились в пятницу.

— Это ничего не значит! — Ленка почти трясла меня. — Познакомиться — одно. А помнить имя в понедельник утром — совсем другое.

Я не ответила. Потому что если бы я открыла рот, я бы, наверное, закричала. Или засмеялась. Или и то и другое одновременно.

Остаток дня прошёл как в тумане. Я не могла сосредоточиться ни на одном уроке. На физике меня спросили про закон Ома, и я ответила что-то такое, от чего учитель нахмурился и сказал: «Эфер, вы сегодня не с нами». Он был прав. Я была не с ними. Я была всё ещё там, на лестнице, где Майкл сказал «привет, Алиса» и улыбнулся.

На литературе Маргарита Павловна разбирала образ Ольги Ильинской, и я подумала: интересно, а Майкл читал «Обломова»? Он же только в этом году перевёлся. Может, он любит читать. Или не любит. Я ничего про него не знаю. Кроме того, что он любит биологию, ест куриную котлету с пюре и говорит «молоко» так, будто пробует его на вкус. И ещё он запомнил моё имя.

Наверное, для обычного человека это мелочь. Ну подумаешь, запомнил имя. Мы же час вместе провели — можно и запомнить. Но для меня — нет, не мелочь. Потому что теперь мы не просто «девочка из класса младше» и «новенький из Америки». Мы Алиса и Майкл. Люди, которые знакомы.

После уроков мы с Ленкой шли домой. Вернее, Ленка шла, а я почти летела. Она что-то рассказывала про то, что скоро контрольная по истории и Мартынова обещала сложные вопросы. Я кивала и даже иногда вставляла «да» и «угу», но на самом деле думала совсем о другом.

Уже у выхода из школы Ленка остановилась и посмотрела на меня.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она.

— Что?

— Что ты ему нравишься. Но это мы уже проходили. А ещё я думаю, что он не знает, как к тебе подойти. Потому что он новенький. Потому что он из другой страны. Потому что, может быть, он тоже стесняется.

— Он не похож на человека, который стесняется.

— Никто не похож. Все притворяются.

Я задумалась. Может, Ленка права. Может, он действительно не знает, как ко мне подойти. Может, его «пересечёмся» — это был такой же осторожный шаг, как моё «привет» в пятницу. Может, мы оба ходим кругами и боимся сделать лишнее движение.

Но сегодня он сказал «привет». Сам. Первым. В коридоре, при всех.

Может, это уже не круги. Может, это первый шаг по прямой.

Дома я села писать в дневник. И пока писала, поняла: я больше не хочу ждать. Не хочу сидеть за колонной в столовой и смотреть на него издалека. Не хочу притворяться, что иду в ту сторону, когда мне в другую. Не хочу отвечать «ага» и потом жалеть.

Я хочу узнать его. По-настоящему. Какой он, когда не в школе. Что он слушает в наушниках. Какие книги читает — или не читает. Почему он выбрал биологию, а не что-то другое. Как он жил в Штатах. Что ему здесь нравится, а что — нет. Почему он не носит шапку, даже когда холодно.

Я хочу, чтобы он узнал меня. Не «Алису со школы», не «девочку, с которой мы попали под дождь». А меня. Какая я на самом деле. Что я люблю осень, но мёрзну. Что я читаю «Обломова» и мне не стыдно. Что я неплохо решаю алгебру, если не думаю о посторонних вещах. Что я боюсь первой подходить к людям, но всё равно подхожу, если очень надо.

Наверное, это и есть то, что называют «влюбилась». Не просто «нравится». Не просто «красивый мальчик». А по-настоящему.

Завтра вторник. Я снова его увижу. И на этот раз я не буду ждать, пока он скажет «привет». Я скажу первая.

Глава 4

Понедельник, 16 октября

Дорогой дневник,

ладно. Я немного соврала.

Помнишь, в прошлый раз я написала — «я скажу первая»? И ещё про то, что больше не хочу ждать, и что хватит прятаться за колонной, и что завтра же к нему подойду. Ну вот. Прошла неделя. Целая неделя. Семь дней. И я не подошла.

Не то чтобы я совсем ничего не делала. Я здоровалась. Каждое утро, когда мы встречались в коридоре, я говорила «привет», и он говорил «привет, Алиса», и это было прекрасно, и у меня внутри всё подпрыгивало, как будто кто-то нажал на невидимую кнопку. Но дальше «привет» дело не шло. Мы обменивались этими двумя словами, как теннисисты перекидываются мячом перед игрой, а сама игра всё не начиналась.

В понедельник (это было девятое, я как раз писала тебе вечером) я думала: ну всё, сегодня. Сегодня я скажу что-то ещё. Например: «Как дела?» Или: «Как прошли выходные?» Что угодно. Но на каждой перемене что-то мешало. То он был с друзьями, и я не решалась подходить при них. То он шёл в противоположную сторону, и бежать за ним было бы странно. То я сама опаздывала на урок и неслась по коридору, а он просто шёл навстречу и говорил «привет», и я отвечала «привет» — и всё.

Во вторник я думала: может, в столовой. Он иногда сидит один, в наушниках. Я могла бы подсесть. Ну, не вплотную, а за соседний столик. Или через один. И сказать что-нибудь невзначай. Но когда я вошла в столовую, его столик был занят — там сидели две какие-то девочки из десятого, которых я не знала. Майкла вообще не было. Я взяла чай, села на своё место и просидела всю перемену, глядя на чужой столик, за которым смеялись чужие люди.

В среду была контрольная по истории. Я всю ночь зубрила даты — честное слово, дневник, я даже «Обломова» отложила, хотя там оставалось всего две главы. На контрольной Мартынова дала вопрос про реформы Александра Второго, и я написала всё, кроме одного года, который перепутала с годом отмены крепостного права, хотя это вообще-то одно и то же, просто я зачем-то написала 1862 вместо 1861. После контрольной у меня болела голова, и я думала только о том, чтобы дойти до дома и лечь. Майкла я видела мельком, на второй перемене, он стоял у окна с теми же двумя парнями, и я прошла мимо и сказала «привет», и он ответил, и я пошла дальше, хотя внутри всё кричало: «Остановись! Скажи что-нибудь ещё! Ты же хотела!»

В четверг ничего не произошло. Вообще. Я пришла в школу, отсидела уроки, ушла. Майкла не видела ни разу — ни в коридоре, ни в столовой, ни на лестнице. Ленка сказала, что, наверное, заболел. Я сказала: «Наверное». Но внутри что-то неприятно шевельнулось. Когда человек болеет, об этом обычно кто-то говорит — его друзья, одноклассники, да та же Ленка в конце концов. А тут — тишина. Будто его просто не было. Я даже заглянула в столовую на большой перемене, хотя обычно в это время сижу в классе. Его столик пустовал. Не так, как бывает, когда человек отошёл за чаем и сейчас вернётся, — а по-другому. На столешнице не было ни подноса, ни сока, ни крошек. Как будто за ним никогда не сидели. Я постояла пару секунд и ушла. Глупости. Просто он заболел.

В пятницу он появился снова. Я увидела его на первой же перемене — он стоял у кабинета биологии с каким-то парнем, и я прошла мимо, сказала «привет», и он ответил, и всё было как обычно. Кроме одного: я заметила, что парень, с которым он стоял, даже не посмотрел в мою сторону. Вообще. Как будто я прошла мимо молча. Может, он просто задумался. Может, ему было всё равно. Но это было странно — когда кто-то рядом с тобой с кем-то здоровается, ты обычно хоть краем глаза смотришь на того, с кем здороваются. А этот — ничего. Я потом убедила себя, что просто напридумывала. У меня тогда вообще настроение было дёрганое — пятница, конец недели, усталость накопилась.

Сегодня я проснулась с мыслью: «Если я не сделаю это сегодня, я не сделаю никогда». Не знаю, откуда взялась эта мысль. Может, от того, что прошла уже неделя с последнего разговора. Может, от того, что Ленка уже третий день смотрит на меня с выражением «ну и когда ты уже?». Может, от того, что я сама себе надоела.

За завтраком мама спросила, почему я такая хмурая. Я сказала, что из-за контрольной. Мама поверила — она всегда верит, когда я говорю про учёбу. Если бы я сказала правду — «мам, я влюбилась и не могу подойти к человеку уже полтора месяца», — она бы, наверное, села и долго со мной разговаривала. Но я не была к этому готова. Хотя, может быть, она бы также ничего не сказала.

В школе сегодня было шумно. В актовом зале что-то репетировали — кажется, осенний концерт, — и по коридорам носились девятиклассники с какими-то декорациями. Я шла через всю эту суету и думала: может, сегодня? Может, прямо сейчас, пока все заняты и никто не обратит внимания?

Майкла я увидела на большой перемене. Он стоял у расписания и что-то высматривал. Один. Без друзей. Без наушников. Просто стоял и смотрел на листок с расписанием, как будто там было написано что-то невероятно интересное.

Я прошла мимо. Сказала «привет». Он ответил «привет, Алиса» — и снова уткнулся в расписание.

И я пошла дальше.

Понимаешь, в чём дело? Я не боюсь с ним разговаривать. Когда он начинает первым — как тогда, на крыльце, — я отвечаю. Я даже шучу иногда. Но начать самой… Это как прыгнуть в холодную воду. Я стою на берегу уже полтора месяца и не могу заставить себя оттолкнуться.

Ленка, видимо, это заметила.

После уроков мы сидели в раздевалке — я переобувалась, а Ленка ждала меня, листая что-то в телефоне. И вдруг она сказала:

— Всё. Хватит.

Я подняла голову.

— Что хватит?

— Хватит того, что ты ходишь вокруг него кругами и ничего не делаешь.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Ленка не дала мне вставить ни слова.

— Я смотрю на это уже полторы недели. Ты с ним познакомилась. Вы бегали под дождём. Вы ехали в автобусе. Он улыбается тебе каждое утро и говорит «привет, Алиса» таким голосом, каким не говорят просто знакомым. И ты до сих пор не спросила его номер? Алиса. Ты серьёзно?

Я молчала. Кроссовок в руке вдруг стал очень тяжёлым.

— Я не знаю, как спросить, — сказала я наконец.

— А что тут знать? Подходишь и спрашиваешь.

— Это не так просто.

— Это ровно так просто, как ты себе представляешь. Всё остальное ты придумываешь сама.

Я хотела ответить, что она не понимает. Что у неё никогда такого не было — она всегда легко знакомилась с людьми, всегда знала, что сказать. Но я не успела. Ленка уже стучала по экрану телефона.

Через секунду мой телефон завибрировал в кармане.

Я достала его. Сообщение от Ленки. В сообщении был номер телефона. И подпись: «Майкл Папавер. Да, я серьёзно».

Я уставилась на экран.

— Откуда?.. — начала я.

— У меня есть свои источники, — сказала Ленка с таким видом, будто она как минимум руководит разведкой. — Не спрашивай. Просто пиши ему.

— Что писать?

— Что угодно. «Привет». «Как дела». «Ты всё ещё без шапки ходишь». Ты сама говорила, что хотела спросить его про шапку. Вот и спроси.

Я смотрела на номер. Обычные цифры. Код оператора, одиннадцать знаков. Ничего особенного. Но у меня дрожали руки — по-настоящему дрожали, как будто я держала не телефон, а что-то опасное.

— Я не могу, — сказала я.

— Почему?

— Потому что это странно. Откуда у меня его номер? Мы не обменивались. Он поймёт, что я его искала. Или что ты искала. Это выглядит как… сталкерство.

— Алиса, — Ленка вздохнула и села рядом на скамейку, — ты уже полтора месяца наблюдаешь за ним в столовой из-за колонны. Ты знаешь, что он ест на обед, когда у него баскетбол и как он закусывает губу перед броском. И ты переживаешь, что номер телефона — это слишком?

Она была права. Мне нечего было ответить.

— Просто напиши ему. Если он спросит, откуда номер — скажешь, что у кого-то спросила. Это нормально. Люди так делают.

— Кто? Кто так делает?

— Все. Все так делают. Кроме тебя.

Я посмотрела на телефон. На номер. На мигающий курсор в строке ввода.

— Я подумаю, — сказала я.

Ленка закатила глаза так выразительно, что я чуть не рассмеялась.

— Думай быстрее, — сказала она. — А то он уедет обратно в Америку, а ты так и будешь сидеть и думать.

Мы вышли из раздевалки. На улице было холодно и серо, но без дождя. Ленка свернула к своему дому, а я пошла к остановке. Всю дорогу я смотрела на телефон. Открывала чат. Закрывала. Снова открывала.

«Привет. Это Алиса».

Нет, слишком просто.

«Привет. Ленка дала мне твой номер, надеюсь, ты не против».

Нет, не надо приплетать Ленку.

«Привет. Как дела?»

Нет.

«Привет. Ты всё ещё без шапки ходишь?»

Нет. Боже, нет.

Я просидела над телефоном весь вечер. Сделала алгебру (кое-как). Почитала «Обломова» (наконец-то дочитала, кстати, и даже всплакнула в конце, хотя Ленке не признаюсь). Поужинала.

А потом я легла в кровать, уставилась в потолок и снова взяла телефон.

Номер всё ещё был там.

И я поняла: если я не напишу сегодня, я не напишу никогда. Ленка права. Всё остальное я придумала сама. Страх, неловкость, «он подумает», «это странно» — всё это есть только в моей голове. А в реальности есть просто мальчик по имени Майкл, который улыбается мне каждое утро.

Я открыла чат. Набрала.

Стёрла.

Набрала снова.

И нажала «отправить».

Глава 5

Виктор Эфер закрыл глаза. Обложка дневника всё ещё жгла ему грудь сквозь футболку. Он провалился в темноту, и почти сразу проснулся от тишины.

Не от шума — от его полного, абсолютного отсутствия. В доме всегда что-то жило. Старый холодильник «Минск», доставшийся ещё от родителей, гудел басом — низко, утробно, с перерывами ровно в двенадцать секунд. Вентиляция в ванной тихо выла на одной ноте, и звук этот был таким привычным, что Виктор переставал его замечать через минуту после пробуждения. Настенные часы в коридоре — дурацкий подарок коллег на старую работу, пластиковая имитация под дерево, — тикали с лёгким металлическим привкусом, и по ночам их стрекот разносился по всей квартире, как шаги крошечного человека. А за стеной, у соседей, почти каждую ночь бормотал телевизор — приглушённо, неразборчиво, но достаточно громко, чтобы Виктор засыпал под этот далёкий, чужой шум и чувствовал себя не таким одиноким.

Теперь — ничего.

Тишина стояла такая плотная, что уши закладывало, будто он резко нырнул на глубину. Она давила на барабанные перепонки, затекала в голову, и Виктору казалось, что он слышит, как бьётся его собственное сердце — не изнутри, а снаружи, будто оно лежало на подушке рядом. Хотелось открыть рот и заорать — просто чтобы услышать хоть что-то, разбить эту тишину вдребезги, убедиться, что он ещё существует.

Он не заорал. Просто лежал неподвижно, глядя в потолок.

Потолок был старый, с едва заметными трещинами, расходящимися от люстры, как паутина. Виктор знал каждую: вот эта, самая длинная, появилась три года назад, когда соседи сверху залили квартиру, и на стене в углу до сих пор осталось жёлтое пятно. Вот эта, поменьше, была всегда — он помнил её ещё с детства, когда лежал вот так же на спине и смотрел вверх, только тогда в соседней комнате спала мать, и в квартире пахло чем-то тёплым и живым.

Глаза давно привыкли к темноте, но темнота не собиралась отступать. Она была густой, почти осязаемой — как будто кто-то залил комнату чёрной водой, и она теперь висела в воздухе, не двигаясь.

И тогда он увидел свет.

Тонкую, острую щель под дверью ванной. Жёлтый, тёплый, совершенно неуместный свет.

Виктор не помнил, чтобы оставлял его включённым. Он никогда не оставлял. Это была одна из тех мелких, почти болезненных привычек, которые остались после матери. «Свет горит только тогда, когда в комнате есть человек, — говорила она, стоя в дверях его детской. — Если ты вышел — выключи. Свет не должен гореть для пустоты». Его матери не было уже восемь лет, а привычка осталась — въелась в пальцы, в позвоночник, в ту часть мозга, которая отвечает за ритуалы. Он всегда проверял перед сном. Всегда.

Сейчас свет горел.

Сердце сделало тяжёлый, глухой толчок где-то в основании горла. Виктор медленно сел. Пружины кровати — старой, продавленной, с облезлым металлическим изголовьем — даже не скрипнули. Будто тоже боялись нарушить эту тишину.

Он смотрел на щель и чувствовал, как внутри него что-то сворачивается в тугой, холодный узел. Не страх пока. Предчувствие страха. То, что бывает за секунду до того, как в пустой квартире ты слышишь шаги и понимаешь — ты не один.

Дверь в ванную была закрыта. Белая, старая, с облупившейся краской у ручки и царапиной внизу — он задел пылесосом, кажется, прошлой весной. Закрыта. Он точно помнил, как перед сном закрыл её. Помнил даже, как латунь холодила пальцы, пока он нажимал на ручку и дожидался щелчка. Он проверял. Дважды.

Ноги сами встали на пол. Ламинат был ледяным — отопление ещё не включили, а ночи в этом году стояли холодные, и пол выстывал до такого состояния, что ступни немели через пару шагов. Каждый шаг отдавался слишком громко. Этот звук — шлёп-шлёп босых ног по ламинату — в нормальной квартире был бы почти не слышен. Но сейчас, в этой противоестественной тишине, он гремел, как удары молотка.

Виктор шёл медленно, почти крадучись, хотя сам не понимал, кого пытается не разбудить. В коридоре было темно — окно выходило во двор-колодец, и свет уличного фонаря едва пробивался сквозь немытые стёкла. На вешалке висела старая куртка — в темноте она походила на сгорбленную фигуру, и Виктор, проходя мимо, на секунду задержал на ней взгляд, хотя знал: это просто куртка. Просто куртка. Он сам её повесил.

Остановился в полуметре от двери.

Свет всё ещё сочился сквозь щель. Жёлтый, старый, как в дешёвых лампах накаливания — тех, что греются так, что можно обжечь пальцы, если неосторожно коснуться. Ручка блестела тускло, зеленоватая латунь с потёртостями по краям. Виктор смотрел на неё и не мог пошевелиться.

И в этот момент тело поняло раньше разума.

За дверью кто-то стоял.

Не услышал. Не увидел. Просто внезапно, всем позвоночником, кожей, волосками на руках — понял. Там, в десяти сантиметрах от него, за тонкой деревянной перегородкой, находилось что-то живое. Оно не двигалось. Возможно, даже не дышало. Но оно было там. И оно знало, что Виктор тоже здесь.

Ручка под ладонью была обжигающе холодной.

Он не поворачивал её. Просто стоял, прижав к ней вспотевшую ладонь, и ждал. Ждал, что сейчас что-нибудь случится. Что ручка дёрнется с другой стороны. Что он услышит тихий, влажный выдох прямо напротив своего лица.

По белой полоске кафеля, видимой в щели, медленно прошла тень.

Очень медленно. Будто человек переступил с ноги на ногу, не желая, чтобы его услышали.

Виктор отдёрнул руку так резко, будто его ударило током. Сделал шаг назад. Сердце колотилось уже не в груди — оно било прямо под кадыком, мешая дышать. Ладонь горела от холода.

— Кто там? — голос вышел хриплый, чужой, будто принадлежал другому человеку.

Тишина ответила ему так густо, что казалось, она проглотила вопрос целиком.

Он стоял ещё секунду, потом сделал то, чего делать не хотел. Поднял руку и постучал. Три раза. Коротко. По-деловому. Как будто это могло что-то изменить.

Тишина стала ещё тяжелее.

Виктор почувствовал, как по позвоночнику медленно стекает холодная капля пота. Он знал этот дом. Знал каждую скрипучую доску — вот эта, у порога, всегда скрипит, если наступить на левый край; вот эта, в углу, немного прогибается. Знал каждую щель. Знал, что в ванной нет окна. Знал, что оттуда некуда деться.

Он сделал шаг вперёд, снова положил руку на ручку.

И в этот момент услышал.

Очень тихий, едва различимый звук. Словно кто-то медленно, осторожно втянул воздух сквозь зубы. Прямо напротив него. Так близко, что казалось — разделяет их только толщина краски на двери.

Виктор замер.

Звук повторился. Медленный, влажный вдох. А потом — такой же осторожный выдох.

Ручка в его ладони начала поворачиваться сама.

Не резко. Не быстро. Очень медленно. Миллиметр за миллиметром. Кто-то поворачивал её с той стороны.

Виктор не отдёрнул руку. Он не мог. Тело отказывалось подчиняться. Он просто стоял и смотрел, как его собственные пальцы, побелевшие от напряжения, держат ручку, которую медленно, но неотвратимо поворачивает кто-то другой.

За дверью раздался тихий щелчок.

Защёлка отошла.

Глава 6

Понедельник, 16 октября

Дорогой дневник,

...

Набрала снова.

И нажала «отправить»

«Привет. Это Алиса. Помнишь, мы попали под дождь?»

Всё. Три предложения. Я перечитала их раз десять, пока сообщение висело с одной серой галочкой. «Привет. Это Алиса. Помнишь, мы попали под дождь?» Звучит как начало дурацкого анекдота. Или как завязка фильма ужасов. «Помнишь, мы попали под дождь?» — конечно, он помнит, это было чуть больше недели назад, а не десять лет. Я представила, как он читает это сообщение и думает: «Что за странная девочка, зачем она мне пишет, откуда у неё вообще мой номер».

Я чуть не удалила сообщение. Уже палец занесла над кнопкой. Но тут галочка стала двойной и загорелась синим.

Прочитано.

Я замерла. Телефон лежал на одеяле, экран светился, и я смотрела на него, как на бомбу. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Прошло пять секунд. Десять. Он не отвечал.

«Ну всё, — подумала я, — он прочитал и не ответил. Потому что не знает, что ответить. Потому что я написала глупость. Потому что я ему не нравлюсь, а он просто вежливый, и теперь ему неловко».

Прошло тридцать секунд.

Я перевернула телефон экраном вниз. Потом обратно. Ничего.

Прошла минута.

А потом пришло сообщение.

«Привет, Алиса :) Конечно, помню. Ты как?»

Я перечитала его раз пять. Потом ещё раз. Там был смайлик. Он поставил смайлик. Не точку, не скобочку, а нормальный такой смайлик с двоеточием и скобкой, как ставят люди, которые правда рады, что ты им написала. И он спросил «ты как?». Не «что ты хотела», не «зачем ты мне пишешь», а «ты как?». Как будто мы давно общаемся и это нормально.

Я набрала: «Нормально. А ты?» И сразу пожалела. «Нормально» — это вообще не ответ. Это даже не разговор. Но я не знала, что ещё написать. Я не готовилась. Я весь вечер готовилась к тому, чтобы отправить первое сообщение, но совершенно не подумала, что будет после.

Он ответил почти сразу: «Тоже норм. Домашка по биологии убивает».

И всё. Просто. Легко. Как будто мы переписывались уже сто раз.

Я написала: «А что по биологии?»

Он написал: «Строение клетки. Я уже третий час сижу, уже мерещатся эти митохондрии повсюду. Ты в биологии шаришь?»

Я не шарила в биологии от слова совсем, но написала: «Немного. У нас в том году была хорошая учительница, мы проходили клетку». И это было почти правдой. То есть учительница правда была хорошая, а про клетку мы правда проходили. То, что я ничего не помнила, — это уже детали.

Майкл прислал голосовое.

Я чуть не выронила телефон.

Голосовое. От него. В моём чате. Я нажала на кнопку воспроизведения с таким чувством, будто открывала подарок, про который не знала, хочу я его или нет.

«Слушай, а ты не помнишь, чем отличается растительная клетка от животной? У нас в учебнике написано как-то запутанно, а в интернете вообще ерунда какая-то».

Его голос. В моей комнате. Он говорил чуть быстрее, чем обычно, и акцент был заметнее — наверное, потому что он устал и не старался говорить правильно. «Растительная» у него прозвучало как «раститэльная», с мягкой «т», и «ерунда» как «ерунда-а», с протяжной «а» в конце.

Я прослушала сообщение два раза. Потом ещё раз. Вдруг в висках резко и больно застучало, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Наверное, я просто слишком долго смотрела в экран в темноте. Я отложила телефон и потёрла переносицу.

Потом я опомнилась и быстро загуглила про клетки. Благо интернет был быстрым, и через минуту я уже писала: «У растительной есть клеточная стенка и вакуоли большие, а у животной нет. И ещё у растительной хлоропласты». Я переписала это почти дословно с первого попавшегося сайта, но выглядело так, будто я всё помню.

«Ты гений», — написал он.

Гений. Он назвал меня гением. Я прекрасно понимала, что это шутка, и что любой, кто умеет гуглить, справился бы не хуже, но всё равно — он написал «ты гений» мне. Алисе Эфер. Которая ещё полторы недели назад стояла под дождём и не могла выдавить из себя ничего, кроме «ага».

Вместо того чтобы просто рассказать о школе, мы вдруг перескочили на всё подряд.

«Знаешь, я вообще очень боялся сюда переезжать. Другая страна, другая школа. Я думал, на меня будут смотреть как на инопланетянина и никто со мной не заговорит» Я замерла. Майкл Папавер? Парень, на которого смотрит половина девчонок в школе? Боялся, что с ним не заговорят? «Да ладно? Ты же вроде сразу вписался. Баскетбол и всё такое» «Это сейчас. Но в первые дни я реально нервничал. Но тут все оказались такими добрыми. Меня очень быстро приняли. Даже как-то неожиданно» Я смотрела на это сообщение и чувствовала странный укол где-то внутри. «Все оказались добрыми». Мне вдруг захотелось написать ему, что школа — это не всегда про доброту. Что здесь можно годами ходить по коридорам, и никто даже не вспомнит, как тебя зовут. Что можно быть невидимкой. Но я не стала этого писать. Зачем портить ему впечатление? «Я рада, что тебе повезло с классом. Нам иностранцы не каждый день попадаются, вот все и обрадовались» «Может быть. Но я рад, что мы переехали. Иначе мы бы не столкнулись в коридоре»

Я лежала на животе, экран светился в темноте комнаты, и я не могла перестать улыбаться. «Знаешь, к чему я до сих пор не могу привыкнуть? К вашему расписанию. В Штатах первый урок начинался позже, а тут я каждое утро чувствую себя зомби» Я чуть не рассмеялась в подушку. Буквально вчера я жаловалась Ленке на то же самое. «Я каждую зиму торжественно клянусь себе ложиться в десять вечера. И каждую зиму нарушаю клятву» Он набирал ответ довольно долго. Полоска «печатает…» то появлялась, то исчезала. Я затаила дыхание. «А что ты вообще любишь? Ну, кроме как нарушать клятвы по утрам. Какой любимый предмет?» Я набрала «литература», но палец завис над кнопкой. А вдруг для него это слишком скучно? Вдруг он ответит «ясно» и диалог заглохнет? Я стёрла. Потом разозлилась на себя и написала снова. «Литература» «Серьёзно? Уважаю. А мне в прошлом году задали «Преступление и наказание». Я читал этот кирпич целый месяц» Я хотела написать: «Я "Обломова" два месяца мучила», но вовремя остановилась. Не всё сразу. Надо оставить хоть какую-то загадку. Мы переписывались ещё час. Обо всём и ни о чём. В какой-то момент я посмотрела на время — на часах было 23:45. Время пролетело так быстро, как будто его вообще не было. «Ладно, я пойду спать, а то завтра на первый урок вообще не встану. Спокойной ночи, Алиса :)»

Спокойной ночи. Он пожелал мне спокойной ночи. Снова этот смайлик. Я ответила: «Спокойной ночи». И потом ещё долго смотрела на переписку.

Она была настоящей. Вот она — прокручивается вверх, если провести пальцем. Его сообщения. Его голосовое — я запомнила его на всю жизнь.

Я уснула где-то в час ночи, с телефоном в руке.

Утром я проснулась и первым делом проверила чат. Новых сообщений не было — он же спал, как нормальный человек, — но переписка всё ещё была там. Мне приснилось, что всё это мне приснилось, а на самом деле я ничего не отправляла. Но нет. Чат существовал. Сообщения были настоящими.

В школе я увидела его на первой же перемене. Он стоял у кабинета биологии — ирония судьбы — и разговаривал с тем самым парнем, с которым всегда сидит в столовой. Я хотела пройти мимо и просто сказать «привет», как обычно. Но Майкл, увидев меня, вдруг улыбнулся и сказал:

— Спасибо за клетку, кстати. Я вчера дописал всё, ты меня спасла.

Его друг посмотрел на меня. Не сквозь, не мимо, а прямо. И ничего не сказал. Просто кивнул — почти незаметно — и отвернулся.

— Не за что, — сказала я. — Гугл спас. Не я.

— Гугл — это тоже навык, — сказал Майкл. — Не все умеют им пользоваться.

Я хотела ответить что-то остроумное, но прозвенел звонок, и он, махнув мне рукой, пошёл в класс. А я осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед.

За обедом Ленка допрашивала меня с пристрастием. Я рассказала про переписку — опуская детали вроде сохранённого голосового и того, что я перечитывала его сообщения раз двадцать, — и Ленка слушала, подперев щёку ладонью, с таким выражением лица, будто смотрела любимый сериал.

— Он спросил у тебя про биологию, — сказала она задумчиво, когда я закончила. — Это интересно.

— Что интересного?

— Он мог спросить у кого угодно. У своих друзей. У одноклассников. В конце концов, у него есть интернет. Но он спросил у тебя.

— Потому что я первая написала.

— Нет. Потому что он хотел с тобой поговорить. Биология — это был повод. Неужели ты не понимаешь?

Я понимала. Но всё равно боялась поверить.

Остаток дня прошёл как в тумане. На литературе мы разбирали «Обломова» — я наконец-то могла участвовать в обсуждении с чистой совестью, потому что дочитала, — но мысли всё время улетали к телефону в кармане. Я ждала, что он напишет. Не знаю, почему ждала — мы не договаривались, мы вообще ничего не договаривались, — но всё равно ждала.

Он написал вечером. В восемь часов, когда я уже сделала домашку и сидела с книгой, делая вид, что читаю, а на самом деле каждые две минуты проверяя телефон.

«Как прошёл день?»

И всё началось снова.

Мы переписывались часа полтора. Я рассказала ему про «Обломова» — не удержалась, — и он сказал: «Расскажи, о чём там, может, я тоже прочитаю». И я рассказала. Честно, я, наверное, никогда в жизни так хорошо не пересказывала сюжеты. Я описывала Обломова и Штольца, и Ольгу, и этот дурацкий халат, и диван, и всё это так, что Майкл в конце написал: «Тебе надо быть учителем литературы». Я ответила, что подумаю над этим. На самом деле я просто хотела, чтобы он продолжал писать.

В какой-то момент он снова прислал голосовое. Я включила его и услышала:

«Слушай, а может, встретимся как-нибудь? Не в школе. Ну, там, погулять или в Sёrf Coffee сходить. Если хочешь, конечно».

Если я хочу.

Если я хочу!

Я четыре раза начинала набирать ответ и четыре раза стирала. Пятый раз получился.

«Давай. В субботу?»

«В субботу. В три ;)»

«Договорились», — написала я.

«Договорились», — написал он.

И я отложила телефон и уставилась в потолок.

Мы договорились встретиться. В субботу. В Sёrf Coffee. В три часа. Это свидание? Я не знаю. Может, он просто хочет погулять как друзья. Может, для него это вообще ничего не значит. Но он написал «если хочешь». И снова этот подмигивающий смайлик.

Я увижу его в школе. Мы поздороваемся в коридоре, как обычно, но теперь между нами будет что-то новое. Что-то, чего никто, кроме нас двоих, не знает. Что-то про субботу и Sёrf Coffee и «если хочешь, конечно».

Мне кажется, я не усну.

Я не знаю, что надеть. У меня же целый шкаф одежды, и ни одной подходящей вещи. Ладно, об этом подумаю завтра. Сегодня я просто лежу и улыбаюсь потолку.

Спокойной ночи. Кажется, это лучший день в моей жизни.

Глава 7

Суббота, 21 октября

Дорогой дневник,

я пришла на пятнадцать минут раньше. Знаю, знаю — это уже стало привычкой, но ничего не могу с собой поделать. Лучше прийти раньше и посидеть, чем опоздать и влететь в кафе с красным лицом и сбитым дыханием. Мама говорит, что пунктуальность — это вежливость королей. Я не королева, но принцип понимаю.

Sёrf Coffee сегодня был почти пуст. Суббота, три часа дня — самое тихое время: утренние посетители уже разошлись, а вечерние ещё не подтянулись. За стойкой стояла девушка-бариста с короткой стрижкой и усталым лицом, которая, кажется, работала здесь каждую смену. Она протирала кофемашину и не обращала на меня внимания.

Я села за наш столик у окна. За тот самый, где мы сидели с Ленкой, где я представляла, как когда-нибудь окажусь напротив Майкла. Теперь это «когда-нибудь» наступило. Странное чувство. Как будто я ждала этого так долго, что сам момент стал казаться нереальным. Или как будто я столько раз прокручивала эту сцену в голове, что теперь настоящая встреча должна была отличаться от воображаемой — а я не знала, чем именно.

Я заказала какао. Не кофе — кофе я не очень люблю, если честно, но в кафе обычно беру какао, потому что это безопасно и вкусно. Бариста кивнула и через пару минут принесла высокий стакан с шапкой взбитых сливок. Я обхватила его ладонями — горячий, приятно.

За окном было серо, но без дождя. Октябрь в этом году вообще странный: то ливень стеной, то сухо и ветрено, то солнце выглянет на полчаса и снова спрячется, как будто передумало. Сейчас небо было ровного серого цвета — не мрачного, а спокойного, как старая простыня. Люди на улице шли по своим делам, и никто не знал, что я сижу здесь и жду Майкла Папавера. Что у меня сегодня, возможно, свидание. А возможно, и нет — я до сих пор не определилась, как это называть.

Колокольчик над дверью звякнул.

Я подняла голову быстрее, чем собиралась. Но это была не он — какая-то женщина с коляской, которая долго заезжала в дверь и извинялась перед баристой. Я выдохнула и снова уставилась в стакан.

Колокольчик звякнул ещё раз.

Майкл.

Он стоял в дверях — в той же куртке, что и всегда, без шапки (конечно), с рюкзаком на одном плече. Увидел меня — и улыбнулся. Не дежурно, не вежливо. По-настоящему. Как будто он правда был рад меня видеть.

— Привет, — сказал он, подходя к столику. — Ты уже здесь.

— Я пришла рано, — честно сказала я.

— Я тоже, вообще-то. — Он снял рюкзак и сел напротив. — Просто гулял вокруг последние десять минут.

— Почему?

— Не знаю. — Он чуть смутился — или мне показалось? — Боялся опоздать, наверное. А когда пришёл раньше, не хотел заходить первым. Это странно?

— Нет, — сказала я. — Я бы тоже так сделала.

Он засмеялся — тихо, коротко, — и я снова поймала себя на том, что мне нравится его смех. Он был негромким, но каким-то очень настоящим.

Подошла бариста. Майкл заказал капучино — «просто капучино, без всего», — и она ушла, оставив нас вдвоём. За окном проехала машина. Где-то на заднем плане играла музыка — что-то спокойное, без слов, — и я подумала, что это идеальный саундтрек к тому, что сейчас происходит.

— Ну что, — сказал Майкл, откидываясь на спинку стула, — вот мы и встретились не под дождём.

— Да, — сказала я. — В этот раз без экстрима.

— Жаль. Мне понравилось тогда. Ну, не то чтобы я люблю мокнуть, но… было весело.

— Мне тоже, — сказала я.

Это было правдой. Но сейчас, в тепле и под музыку, говорить было почему-то сложнее. Не как в переписке, где можно подумать над ответом. Здесь надо отвечать сразу.

Бариста принесла его капучино. Майкл сделал глоток, и у него над верхней губой осталась полоска пены. Он не заметил. Я хотела сказать — и не сказала. Это было слишком… не знаю. Слишком близко. Как будто я обратила внимание на что-то, на что не должна была.

— Расскажи про «Обломова», — сказал он вдруг. — Ты в переписке так интересно рассказывала, что я правда задумался. Что там в конце?

И я рассказала. Сначала немного скомканно, а потом — разошлась. Рассказала про финал, про то, как Обломов женился на Пшеницыной и тихо угас, про то, как Штольц пытался его спасти и не смог. Майкл слушал. Реально слушал — не просто кивал, а задавал вопросы. «А почему он не уехал?», «А Ольга его правда любила или просто хотела переделать?»

Майкл отпил капучино и вдруг спросил:

— А тебе кто больше нравится — Обломов или Штольц?

— Обломов, — ответила я почти сразу.

— Почему?

— Потому что он хотя бы честный. Он не притворяется, что хочет чего-то другого. А Штольц… он слишком правильный. Слишком идеальный. Как будто его специально таким придумали.

Майкл кивнул, будто я сказала что-то очевидное.

— Согласен. Таких людей не бывает.

Я открыла рот, чтобы ответить, и вдруг почувствовала, как внутри что-то странно дёрнулось. Будто я стояла на самом краю ступеньки и чуть не сделала шаг в пустоту.

«Но ты же существуешь», — подумала я.

Мысль была глупой. Почти смешной. Я быстро её прогнала.

— Что? — спросил Майкл, заметив, что я замолчала.

— Ничего, — улыбнулась я. — Просто задумалась.

Майкл задумался. Отпил капучино. Полоска пены всё ещё была у него над губой, и я наконец не выдержала.

— У тебя тут… — Я показала на свою верхнюю губу.

Он потёр губу салфеткой и усмехнулся.

— Спасибо. Я всегда так. Вечно хожу в пене.

— Лучше в пене, чем без шапки, — сказала я.

Он посмотрел на меня — сначала удивлённо, а потом рассмеялся. Громче, чем раньше. На нас обернулась бариста, но тут же отвела взгляд.

— Ты мне уже второй раз про шапку говоришь, — сказал он.

— Потому что ты без неё ходишь. А на улице холодно.

— У меня нет шапки.

— Как нет?

— Ну, не купил. Я когда приехал, было тепло. А потом начался октябрь, и я подумал: «Ну, ещё недельку без шапки, потом куплю». И так каждую неделю.

Я чуть не сказала «я тебе подарю», но вовремя прикусила язык. Это было бы слишком. Подарки — это для людей, которые уже встречаются. Или для друзей. Мы пока не были ни теми, ни другими.

— Ладно, — сказала я. — Тогда я просто буду напоминать.

— Договорились.

Мы помолчали. Но это было не неловкое молчание — скорее, пауза, которая бывает в хорошем разговоре, когда оба понимают, что можно не говорить. Он смотрел в окно, я смотрела на него. Точнее, на его отражение в стекле. Так было проще.

— Алиса, — сказал он вдруг, не поворачиваясь.

— Что?

— Ты рада, что мы встретились?

Вопрос был неожиданным. Не в лоб — он не смотрел на меня, — но от этого ещё более честным.

— Да, — сказала я. — Очень.

Он повернулся. Улыбнулся — теперь уже чуть иначе, мягче.

— Я тоже.

За окном начало темнеть. Серый свет сменился синим, зажглись фонари. Мы просидели в Sёrf Coffee почти два часа — я даже не заметила, как пролетело время. Говорили о музыке, о книгах, о том, как он учил русский язык в Штатах (оказывается, дома они говорили на смеси русского и английского, и он до сих пор иногда путает слова). Я рассказала про Ленку, про то, как она добыла его номер. Он сказал: «Передай ей спасибо». Я сказала: «Обязательно».

Когда мы вышли на улицу, было уже совсем темно. Фонари отражались в мокром асфальте, ветер гонял листья, но холода я почти не чувствовала. Мы стояли у входа в кафе и не решались разойтись.

Он кивнул, но не двинулся с места. Переступил с ноги на ногу, поправил рюкзак и вдруг сказал:

— Не хочешь пройтись немного? А то погода вроде ничего.

Я посмотрела на небо. Дождя не было. Ветер утих, и воздух был таким, каким бывает только в середине осени — влажным, чуть горьковатым от опавших листьев, с примесью чьего-то печного дыма. Фонари вдоль улицы горели жёлтым, и асфальт блестел после дневной мороси.

— Давай, — сказала я. — Пройтись.

Мы пошли вдоль улицы в сторону набережной. Народу почти не было — только парочка с собакой прошла навстречу да какой-то мужчина выгуливал ребёнка на самокате. Субботний вечер, все сидели по домам или по кафе. А мы шли.

Сначала молчали. Но это было приятное молчание — когда не надо заполнять паузу словами. Мы просто шли рядом, и наши шаги постепенно подстроились друг под друга. Я заметила это не сразу, а когда заметила — улыбнулась. Он шёл чуть медленнее обычного, чтобы я не отставала.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О шагах, — честно сказала я.

— О шагах?

— Мы идём в ногу. Я только сейчас заметила.

Он посмотрел вниз, на наши ноги, и хмыкнул.

— Точно. Я даже не старался.

— Я тоже. Оно само.

Мы свернули на аллею вдоль сквера. Здесь было тише. Деревья стояли наполовину голые, но кое-где ещё держались жёлтые и красные листья. Под ногами шуршало. Я люблю этот звук — как будто идёшь по сухим письмам, которые деревья сбросили на землю. Майкл пинал камешек, и тот скакал впереди нас, пока не улетел в траву.

— Знаешь, чего мне не хватает? — сказал он вдруг.

— Чего?

— Осени. Настоящей. В прошлом году я был в Штатах, а там, где мы жили, осень другая. Листьев много, но они быстро убирают, и всё ровное, чистое. А здесь — как будто природа специально всё разбросала и не хочет прибираться.

— Здесь — да, — сказала я. — Здесь осень как человек, который дал себе обещание навести порядок и забыл.

Он засмеялся.

— Это ты хорошо сказала. Я, наверное, тоже такой человек.

— Я тоже, — призналась я. — У меня комната такая же.

Мы прошли ещё немного. Камешек кончился, и Майкл просто шёл, засунув руки в карманы куртки.

— Твоё любимое время года — осень, — сказала я.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Ты говорил, — добавила я, пока он не спросил, откуда я знаю. — Кажется, в автобусе. Или в переписке. Не помню точно.

— Я не помню, — сказал он. — Но ты права. Осень. А ты откуда запомнила?

Я пожала плечами.

— Просто запомнила.

На самом деле я не была уверена, что он это говорил. Я прокрутила в голове нашу переписку, разговор в автобусе, даже тот первый диалог на крыльце — нигде не было про осень. Но откуда-то я это знала. Как будто всегда знала. Может, Ленка сказала? Может, я сама додумала? Странно. Но я не стала зацикливаться — Майкл уже сменил тему.

— А у тебя какой любимый цветок? — спросил он.

— Что?

— Ну, цветок. У всех есть любимый цветок. У моей мамы — розы. У папы — кактус, хотя это не совсем цветок.

— Красный мак, — сказала я.

— Мак? Почему мак?

— Потому что он яркий. И потому что он... не знаю. Независимый. Растёт где хочет. В поле, у дороги, даже на заброшенных стройках.

Майкл улыбнулся — как-то особенно. Я не поняла, что его развеселило.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

Мы прошли через сквер и вышли к небольшому мостику через овраг. Под мостом было темно, только где-то далеко внизу блестела вода. Мы остановились посередине, опёрлись на перила и стали смотреть в темноту. Где-то лаяла собака. Где-то гудел автомобиль.

— Алиса, — сказал он.

— Что?

— Я рад, что ты мне написала.

Я повернула голову. Он не смотрел на меня — смотрел вниз, на тёмную воду.

— Правда? — спросила я.

— Правда. Я сам бы, наверное, долго решался. Я вообще не очень умею подходить к людям. Особенно когда... ну, когда это важно.

Я хотела спросить: «Важно?» — но не стала. Не хотела, чтобы он замолчал.

— Я тоже не умею, — сказала я. — Если бы не Ленка, я бы до сих пор сидела и ждала.

— Передай ей спасибо.

— Обязательно.

Мы ещё постояли. Ветер снова поднялся, и я почувствовала, как холод пробирается под куртку. Пора было идти домой.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного.

— Тогда давай провожу до остановки.

— Уже провожаешь, — сказала я.

Он улыбнулся и ничего не ответил.

Мы дошли до остановки. Автобус подошёл через пару минут — пустой, тёплый, с одинокой бабушкой на переднем сиденье. Я зашла и обернулась. Майкл стоял на остановке и смотрел на меня.

— До понедельника? — сказал он.

— До понедельника.

Двери закрылись. Автобус тронулся. Я села у окна и смотрела, как его фигура становится всё меньше, пока не исчезла за поворотом.

Всю дорогу домой я думала о том, что он сказал: «Когда это важно». И о том, что я так и не спросила, что он имел в виду. Может, спрошу в следующий раз. Если решусь.

Дома я сразу села писать. Потому что если не запишу всё это сейчас — забуду детали. А мне не хочется забывать. Мне хочется помнить каждую минуту.

Кажется, это всё-таки было свидание.

Спокойной ночи, дневник. У меня завтра, наверное, будут болеть щёки — я улыбалась весь вечер.

Глава 8

Понедельник, 23 октября

Дорогой дневник,

сегодня Ленка сказала, что я «сияю как начищенный самовар». Это её выражение — она иногда выдаёт такое, что я даже не пытаюсь понять, откуда она это берёт. Но в целом она права. Я сияла. И продолжаю сиять, хотя с субботы прошло уже два дня.

В понедельник утром я шла в школу и думала: как странно устроен мир. Ещё две недели назад я сидела за колонной в столовой и боялась поднять глаза на Майкла. Теперь я иду по тому же коридору и знаю, что он мне улыбнётся. Что он скажет «привет, Алиса» — так, как говорит только он. Что у нас было свидание. Что мы гуляли по скверу и болтали о какой-то ерунде, и это было самое важное событие месяца.

Ленка ждала меня в классе. Она сидела на своём месте — предпоследняя парта у окна — и что-то быстро печатала в телефоне. Увидела меня, отложила телефон и сложила руки на груди с таким выражением лица, будто она следователь на допросе.

— Ну? — сказала она вместо приветствия.

— Что «ну»?

— Не прикидывайся. Я ждала всё воскресенье. Ты не написала ни слова. Я уже решила, что ты либо умерла от счастья, либо всё прошло ужасно и ты не хочешь об этом говорить.

— Всё прошло не ужасно, — сказала я, садясь рядом.

— А подробнее?

Я вздохнула и сделала паузу — ровно настолько, чтобы Ленка начала ёрзать.

— Мы встретились в Sёrf Coffee. Он пришёл даже раньше меня — ну, почти. Гулял вокруг, потому что боялся зайти первым. Представляешь?

— Представляю, — сказала Ленка. — Дальше.

— Мы сидели часа два. Говорили про «Обломова». Про биологию. Про осень. Про то, что у него нет шапки.

— У него до сих пор нет шапки?

— До сих пор.

— Это уже не смешно. На улице холодно.

— Я ему сказала то же самое.

Ленка удовлетворённо кивнула и сделала жест рукой — мол, продолжай. Я рассказала ей почти всё. Про какао и капучино. Про пену над губой. Про мостик и тёмную воду внизу. Про то, как он сказал: «Я рад, что ты мне написала». Ленка слушала не перебивая, только иногда хмыкала в особо важных местах.

Когда я закончила, она откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с таким выражением, будто я сдала экзамен, к которому она меня готовила.

— Ну что ж, Эфер, — сказала она, — можешь считать, что у тебя есть парень.

— Мы не договаривались...

— А вам и не надо. Вы уже встречаетесь. Просто ты ещё не поняла.

Я хотела возразить, но прозвенел звонок, и в класс вошла Васильевна. Вид у неё был ещё более усталый, чем обычно, — кажется, она проверяла наши контрольные и результаты её не обрадовали. Она положила журнал на стол и обвела класс взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

— Должна вас огорчить, — сказала она. — Контрольную по геометрии написали отвратительно. Две пятёрки на весь класс. Четыре двойки. Остальные — тройки.

Класс загудел. Кто-то спрашивал, можно ли переписать, кто-то утверждал, что задания были слишком сложные. Васильевна подняла руку, и все замолчали.

— Переписать можно будет в четверг после уроков. Кто хочет — подойдите ко мне на перемене, запишу.

Я посмотрела на Ленку. Она посмотрела на меня. Мы обе знали, что у меня точно не пятёрка. После того случая на прошлой неделе, когда я перепутала синус с косинусом из-за Майкла, на чудо рассчитывать не приходилось.

Васильевна начала раздавать тетради. Моя легла на парту с тихим шлепком. Я открыла последнюю страницу. Тройка. Ну, хотя бы не двойка. Ленка заглянула через плечо и хмыкнула.

— Могло быть хуже, — шепнула она. — У меня вообще два.

— Как два? Ты же готовилась.

— Я готовилась к другому. К реформам Александра Второго. А это геометрия.

Васильевна начала урок. Мы решали задачи на построение сечений — тему, которую я более или менее понимала, если не отвлекаться. Я честно пыталась не отвлекаться. Но мысли всё время возвращались к субботе. К тому, как он сказал: «Я рад, что мы встретились». Не в переписке — вслух, глядя в окно. Как будто говорил не мне, а самому себе.

На перемене мы с Ленкой пошли в столовую. Школа гудела как улей — понедельник, все обсуждали контрольные, домашку, кто что делал на выходных. В столовой пахло выпечкой и чем-то подгоревшим — кажется, сегодня опять неудачный день у поваров. Очередь была небольшая, и мы быстро взяли по чаю и булочке.

— Слушай, — сказала Ленка, когда мы сели за наш столик у окна, — а ты не боишься?

— Чего?

— Ну... — она замялась, что было на неё совсем не похоже. — Что он уедет. Обратно в Штаты. Или ещё куда-нибудь. Он же ненадолго здесь, наверное?

Я задумалась. Мысль об этом действительно приходила мне в голову — пару раз, краем, — но я всегда её отгоняла. Потому что думать о том, что Майкл уедет, было страшно. Даже не страшно — пусто. Как будто из комнаты выключали свет.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Мы никогда об этом не говорили. Может, он и сам не знает.

— Может, спросишь?

— Может. Когда-нибудь.

Ленка кивнула и откусила булочку. Потом вдруг сказала с набитым ртом:

— У меня тоже кое-что случилось.

Я чуть не поперхнулась чаем. Ленка никогда не говорит «у меня кое-что случилось». Она либо сразу вываливает новость, либо молчит.

— Что? — спросила я.

— Помнишь Артёма из одиннадцатого «А»? Ну, высокий такой, в очках, вечно с книжкой ходит.

— Который на истории всех заваливает вопросами?

— Он самый. Короче, он мне написал.

Я поставила стакан.

— Когда?!

— В пятницу вечером. Просто «привет» и спросил, что я делаю на выходных.

— И ты молчала?!

— Я не молчала. Я думала.

— О господи, — сказала я. — Теперь ты понимаешь, каково мне было.

Ленка усмехнулась и отпила чай. Потом сказала:

— Мы просто переписывались. Ничего особенного. Он спросил, какие книги я люблю. Я сказала, что не очень люблю читать, если честно. Он сказал: «Я так и думал, ты больше на практике». Не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты ему нравишься.

— Не факт.

— Факт. Ты сама мне говорила то же самое про Майкла.

Ленка замолчала и уставилась в окно. Я видела, что она смущена — насколько Ленка вообще может быть смущена. Она не привыкла быть в центре таких разговоров. Обычно это она расспрашивает, анализирует, даёт советы. А теперь роли поменялись.

— Он странный, — сказала она наконец. — Артём. Ходит вечно один. На переменах читает. На физкультуре стоит в стороне, пока все играют. Но когда он мне написал, он был... не знаю. Нормальный. Смешной даже.

— Вот видишь, — сказала я. — Все притворяются. Ты сама говорила.

Ленка посмотрела на меня и улыбнулась — не своей обычной ехидной улыбкой, а как-то по-другому. Мягче.

— Ладно, — сказала она. — Посмотрим, что будет.

Прозвенел звонок. Мы допили чай и пошли на литературу.

Маргарита Павловна сегодня была в ударе — она рассказывала о Тургеневе, и делала это с таким жаром, что даже те, кто обычно спит на задних партах, проснулись и слушали. Я люблю, когда учителя рассказывают о том, что им самим интересно. Это заражает. Маргарита Павловна говорила о Базарове так, будто он был её старым знакомым, с которым она когда-то спорила и до сих пор не простила ему его цинизма.

— Базаров считал, что любовь — это химия, — говорила она, расхаживая между рядами. — Что всё можно объяснить с точки зрения физиологии. Но Тургенев показывает нам, что Базаров ошибается. Что есть вещи, которые нельзя разложить на формулы.

Я слушала и думала о Майкле. О том, как он спрашивал про растительную клетку. О том, что биология — это тоже про жизнь, только с другой стороны. Может быть, мы с ним не такие уж разные.

После литературы была история. Мартынова устроила опрос по реформам Александра Второго — видимо, решила добить тех, кто плохо написал контрольную. Я отвечала третьей, и на этот раз ничего не перепутала. Даже год отмены крепостного права назвала правильно. Мартынова кивнула и поставила плюс в журнале. Ленка показала мне большой палец под партой.

На большой перемене я увидела Майкла. Он стоял у окна на втором этаже с тем самым парнем — кажется, его зовут Дэн или Денис, я до сих пор не запомнила. Я хотела подойти, но они о чём-то оживлённо говорили, и я не стала вмешиваться. Просто прошла мимо и сказала «привет». Майкл обернулся и улыбнулся мне — той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор всё переворачивается внутри.

— Привет, Алиса, — сказал он. — Как контрольная?

— Тройка.

— У меня тоже.

Мы оба засмеялись. Дэн — или как его там — стоял рядом и смотрел в окно, как будто нас не существовало. Я уже привыкла.

После уроков мы с Ленкой вышли на крыльцо. Погода была серая, но сухая — в кои-то веки. Ветер гонял по асфальту сухие листья, и они шуршали, как бумага. Я вдохнула холодный воздух и почувствовала, как голова наконец проясняется после долгого дня.

— Не хочешь прогуляться? — спросила Ленка.

Я посмотрела на неё. Обычно это она тащит меня куда-то, а я отнекиваюсь — уроки, устала, мама ждёт. Но сегодня мне не хотелось домой. Хотелось ещё немного побыть в этом дне.

— Давай, — сказала я. — Куда?

— Не знаю. Просто пройдёмся. До сквера и обратно. Заодно расскажешь, что ты ещё не рассказала про субботу.

— Я вроде всё рассказала.

Ленка прищурилась.

— Ты что-то не договариваешь. Я же вижу.

Я вздохнула. Ленка всегда видит.

— Ладно, — сказала я. — Пошли.

Мы спустились с крыльца и пошли по аллее в сторону сквера — того самого, где мы с Майклом гуляли в субботу. Я не говорила этого Ленке, но она, кажется, сама догадалась.

— Ну? — сказала она. — Что ты мне не рассказала?

Я вздохнула. С Ленкой бесполезно притворяться — она чувствует недосказанность, как акула чувствует кровь в воде.

— Там был один момент, — сказала я. — Мы говорили про «Обломова», про Штольца. И он сказал: «Таких людей, как Штольц, не бывает. Слишком идеальный». А я чуть не ответила: «Но ты же существуешь».

Ленка остановилась.

— И? Ответила?

— Нет. Осеклась.

— Почему?

Я пожала плечами. Мы пошли дальше. Листья шуршали под ногами. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Не знаю. Как будто я не имела права это говорить. Как будто это было бы неправдой.

— Но ты же так не думаешь, — сказала Ленка. — Ты же знаешь, что он существует. Ты с ним в кафе сидела два часа.

— Знаю. Но в тот момент... не знаю. Странное чувство.

Ленка помолчала. Потом сказала:

— Может, ты просто испугалась.

— Чего?

— Что он не такой, каким ты его придумала. Ты же его сначала придумала, а потом уже узнала. А теперь, когда он настоящий, надо заново с ним знакомиться. Это страшно.

Я задумалась. В чём-то она была права. Я действительно придумала Майкла задолго до того, как мы впервые заговорили. Я знала его меню в столовой, его расписание баскетбола, его привычку закусывать губу перед броском. Я знала про него то, что можно узнать, только если смотреть очень долго и очень внимательно. А теперь он стоит передо мной — живой, настоящий, с капучино и пеной над губой — и я не знаю, что с этим делать.

Мы свернули на аллею. Здесь было пусто — только пара пенсионеров на скамейке кормила голубей, да какой-то мужчина бежал трусцой в наушниках. Деревья стояли почти голые, но кое-где ещё держались жёлтые листья.

— Знаешь, — сказала Ленка вдруг, — я тебе немного завидую.

Я чуть не споткнулась.

— Ты? Мне?

— Ну да. У тебя всё как в кино. Дождь, кафе, мостик. Вы бегали под ливнем. Он сказал «я рад, что ты мне написала». Это же идеально.

— Ничего не идеально. Ты забыла про то, что я месяц не могла к нему подойти. И про «ага» под дождём.

— Это как раз делает всё настоящим, — сказала Ленка. — Если бы ты подошла и сразу сказала что-то остроумное, это было бы не ты.

Я хмыкнула. Ленка иногда выдавала такое, что я не знала, обижаться мне или говорить спасибо.

— А ты? — спросила я. — С Артёмом. Ты же тоже...

— Что я?

— Ну, он тебе нравится?

Ленка долго молчала. Мы прошли ещё пол-аллеи, прежде чем она ответила.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Он странный. Серьёзно. Я не могу его понять. Он говорит про книги так, будто они живые. Он помнит цитаты из «Войны и мира». Наизусть. Кто вообще помнит цитаты из «Войны и мира»?

— Ты, кажется, говорила, что это мило.

— Я не говорила «мило». Я сказала «странно».

— Это одно и то же. Когда ты говоришь «странно» про парня, это значит «мило».

Ленка фыркнула и пихнула меня локтём в бок. Я чуть не свалилась в кусты.

— Не умничай, Эфер. Ты сама ещё неделю назад не могла набрать «привет».

— А теперь могу. Люди меняются.

— Да, я заметила, — Ленка усмехнулась. — Ты уже не та Алиса, которая давилась булочкой при виде Майкла. Теперь ты Алиса, которая ходит с ним на свидания и спорит о литературе.

— Я не спорю. Я рассказываю.

— Рассказываешь, споришь — какая разница. Главное, что ты с ним говоришь. А я вот с Артёмом даже в столовой не могу нормально поздороваться. Он сидит со своими книжками, я сижу с тобой, и мы делаем вид, что незнакомы.

— Может, тебе тоже надо было под дождь попасть.

— С моим везением в тот день у меня был зонт. И капюшон. И такси.

Я засмеялась. Ленка тоже. Мы дошли до конца аллеи и сели на скамейку, где мы с Майклом не сидели, но которая была очень похожа. Перед нами был пруд — небольшой, заросший по краям камышом. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражалось серое небо.

— Слушай, — сказала вдруг Ленка, и голос у неё стал серьёзным. — Ты правда не боишься?

— Ты уже спрашивала. Про то, что он уедет.

— Нет. Другое. — Она замялась, подбирая слова. — Он же у тебя идеальный. Вежливый. Слушает, как ты про Обломова рассказываешь. Помнит твоё имя. Улыбается. И ты говоришь — он даже не пытался тебя поцеловать, хотя вы два часа сидели в кафе. Это странно.

— Почему странно? Может, он просто уважает мои границы.

— Может. А может, он слишком правильный. Слишком гладкий. Таких не бывает. Вдруг он ещё с кем-то гуляет, пока ты не видишь? Или врёт про Штаты. Или...

— Или?

Ленка посмотрела на пруд. Ветер рябил воду, и отражения дрожали.

— Или ты его придумала, — сказала она тихо. — Не специально. Просто... ты так долго на него смотрела, так долго о нём думала, что он стал настоящим. А теперь боишься перестать думать — и он исчезнет.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Ленка вдруг тряхнула головой и улыбнулась — уже по-своему, привычно, ехидно.

— Ладно, забей. Это я философствую. Просто будь осторожнее, хорошо? А то, если он тебя обидит, мне придётся его убить, а у меня завтра контрольная.

Я смотрела на неё и думала: мы дружим с четвёртого класса, а она до сих пор умеет меня удивить. Иногда мне кажется, что Ленка знает обо мне больше, чем я сама.

Глава 9

Алиса вернулась домой в девятом часу.

В прихожей было темно — она нащупала выключатель, и старая лампочка под потолком зажглась с тихим гудением. Свет был жёлтый, тёплый, но какой-то усталый — будто лампочка тоже прожила долгий день и хотела только одного: чтобы её наконец выключили и оставили в покое.

Она сняла куртку. Повесила на крючок — крайний справа, который всегда был её, сколько она себя помнила. Куртка пахла улицей: мокрыми листьями, холодным ветром, чуть-чуть автобусом. Алиса провела ладонью по рукаву — ткань была влажной от вечерней мороси, которая началась, когда они с Ленкой уже возвращались через сквер.

Ботинки она поставила на полку внизу. Левый носком к стене, правый — чуть наискосок, как всегда. Мама говорила: «Ставь ровно». Алиса ставила ровно, когда помнила. Сегодня она помнила.

В квартире было тихо. Не той тишиной, которая пугает — а обычной, вечерней. Мама, судя по свету в гостиной, уже была дома, но не вышла встречать: наверное, сидела с книгой или смотрела что-то в телефоне. Из кухни тянуло чем-то тёплым — кажется, супом. Кажется, грибным.

Алиса прошла в ванную. Включила свет. Здесь лампочка была ярче — холодная, белая, почти больничная. Она задержала взгляд на ванне. Белый эмаль, капли воды на кране, полотенце, не совсем ровно висящее на крючке. Всё как всегда. И всё-таки она стояла и смотрела чуть дольше обычного — будто ждала, что что-то изменится. Что вода в кране дёрнется. Что полотенце соскользнёт. Что из сливного отверстия донесётся какой-нибудь звук — не страшный, просто… какой-нибудь.

Ничего не произошло.

Она включила воду. Струя ударила в раковину громче, чем обычно. Алиса подставила ладони и вдруг почувствовала, как холод поднимается не от воды, а откуда-то снизу — из сливного отверстия. Как будто там, в трубах, стояла очень холодная и очень старая вода, которая давно уже не должна была быть жидкой.

Она быстро выключила кран. Тишина вернулась мгновенно, будто только и ждала этого.

В зеркале её лицо выглядело бледнее обычного. Под глазами лежали тени. Она попыталась улыбнуться — просто так, чтобы проверить. Улыбка получилась неправильной. Как будто это улыбался кто-то другой, а она только повторяла за ним.

Она вымыла руки. Смотрела, как вода уходит в слив — спиралью, закручиваясь вокруг невидимой оси.

Вытерла руки. Вышла в коридор.

В гостиной горел торшер. Мама действительно сидела в кресле с книгой — кажется, что-то из современной прозы, Алиса не разглядела обложку.

Она прошла на кухню. Включила свет. Поставила чайник. Вода в прозрачном окошке задрожала, пошла пузырьками — сначала мелкими, у дна, потом крупнее. Она смотрела на эту воду дольше, чем обычно смотрят на закипающий чайник. В том, как пузырьки отрывались от дна и поднимались вверх, было что-то завораживающее. Что-то почти красивое. Почти живое.

Чайник щёлкнул и затих. Алиса насыпала заварку в кружку — старую, с трещиной на ободке, которую давно пора было выбросить, но рука не поднималась. Залила кипятком. Села за стол.

Кухня была маленькая — два шага от плиты до окна. За окном горел фонарь, и его свет ложился на подоконник жёлтым прямоугольником. Алиса пила чай и смотрела в этот прямоугольник. На улице было пусто. Только ветер гонял сухие листья, и они перекатывались через асфальт с тихим шорохом, которого она не слышала, но могла себе представить.

В комнате было темно — она не включала верхний свет, только настольную лампу на прикроватной тумбочке. Лампа горела мягким оранжевым, и от этого комната казалась меньше и уютнее, чем была на самом деле. На подоконнике стоял стакан с карандашами. На стене — полка с книгами, которые она читала и которые собиралась прочитать. На спинке стула висела школьная форма — юбка и жилетка, аккуратно сложенные с вечера. Всё на своих местах.

Алиса поставила кружку на стол. На поверхности чая дрожал маленький масляный круг — отражение лампы. Она смотрела на него и вдруг ясно, до мурашек, почувствовала: в квартире кто-то есть. Не мама. Не она сама.

Кто-то стоял очень тихо. Возможно, в коридоре. Возможно, прямо за её спиной. И этот кто-то тоже смотрел на отражение лампы в её чае.

Она резко обернулась.

На пороге кухни никого не было. Только тёмный прямоугольник коридора и закрытая дверь в ванную в самом конце.

Алиса достала дневник.

Он лежал в ящике тумбочки — потёртый, с мягкой обложкой и закладкой-ленточкой, которая когда-то была красной, а теперь выцвела до бледно-розового. Красивый нарисованный красный мак украшал обложку. Она открыла дневник на чистой странице. Почерк у неё был неровный — в начале страницы буквы круглые и аккуратные, а к концу, когда рука устаёт, они мельчают и наклоняются вправо. Она знала это за собой и иногда пыталась писать медленнее, но сегодня не старалась.

Комната была тихой. Лампа гудела почти неслышно. За стеной мама перевернула страницу — бумажный шорох. За окном — ничего. Даже ветер стих.

Алиса писала. О Майкле. О Ленке. О том, что сегодня Ленка сказала странную вещь — что всё, во что мы перестаём верить, исчезает. И о том, что Алиса никогда не перестанет верить в Майкла. Она услышала шаги в коридоре и подняла голову, не успев стереть улыбку. Отец прошёл мимо её открытой двери с телефоном, даже не повернув головы в её сторону. Алиса выпрямилась, готовая позвать его. Слова уже горели на языке: «Пап, я сегодня была на свидании». Но он, не замедляя шага, бросил на ходу: — Алис, сделай чай, я по работе совсем не успеваю. Дверь на балкон закрылась, и он принялся что-то обсуждать по телефону. Улыбка исчезла медленно, будто её стёрли ластиком. Тепло, которое весь вечер разливалось по груди, мгновенно свернулось в маленький холодный комок где-то под рёбрами. Она ещё несколько секунд смотрела на пустой дверной проём, словно надеялась, что отец вернётся и спросит, почему она улыбается. Он не вернулся. Алиса опустила взгляд на открытый дневник. Буквы вдруг показались ей слишком яркими и чужими.

Перечитала последнюю строчку. Потом подняла голову и посмотрела в окно.

Там, за стеклом, горел фонарь. Его свет падал на мокрый асфальт и отражался в нём размытым жёлтым пятном. На скамейке у подъезда никого не было. Деревья стояли голые. Небо было серым, хотя ночью оно должно быть чёрным — но город никогда не спит по-настоящему, и небо над ним всегда чуть светится, даже в самую глухую полночь.

Она смотрела в окно и думала о том, что завтра вторник. Что она снова увидит Майкла в коридоре. Что он скажет «привет, Алиса». Что они, может быть, договорятся встретиться снова. Что всё хорошо.

Но где-то глубоко — так глубоко, что сама она этого почти не замечала, — сидела крошечная, холодная мысль.

Она отогнала эту мысль. Потому что это была глупость.

Разве можно такое придумать?

Алиса закрыла дневник. Завязала ленточку. Положила его обратно в ящик. Погасила лампу. Комната погрузилась в темноту — не густую, не страшную, а обычную, прорезанную светом фонаря из окна. Она легла под одеяло. Закрыла глаза. За стеной мама тоже гасила свет — щёлкнул выключатель, и в квартире стало совсем тихо.

Она лежала и слушала эту тишину. Обычную. Домашнюю. С тихим гудением холодильника и далёким шумом проехавшей машины.

И всё-таки — совсем чуть-чуть — было в ней что-то неуютное. Что-то, чего Алиса не могла назвать. Как будто в комнате чего-то не хватало. Или, наоборот, что-то было, чего быть не должно.

Она повернулась на бок. Посмотрела на стену. На полоску света от фонаря. На тень от ветки за окном, которая медленно качалась от ветра.

Она закрыла глаза.

Тишина. Лампа не горела. Скамейка под фонарём была пуста. Вода в кране не двигалась. Полотенце висело ровно. Всё было как всегда. И это было самое странное — что всё было как всегда. Как будто ничего не происходило. Как будто ничего и не было.

Завтра вторник. Она увидит Майкла. Он скажет «привет, Алиса». Всё будет хорошо.

Кажется, ещё немного — и она допишет новый день.

Домой вернулся отец.

Глава 10

Строчки расплывались перед глазами. Виктор уронил голову на грудь, проваливаясь в тяжелое забытье. И проснулся от дождя.

Капли били по жестяному отливу за окном — часто, нервно, как будто кто-то барабанил пальцами по металлу и не мог остановиться. За окном было черно. Ни луны, ни фонаря — только вода, которая текла по стеклу сплошной пеленой, искажая очертания комнаты, превращая знакомые предметы в дрожащие тени.

Он лежал на спине. Одеяло сбилось в ногах. Простыня была влажной — не от пота, а от сырости, которая, казалось, просочилась в комнату вместе с дождём. Воздух пах мокрой штукатуркой и чем-то ещё — сладковатым, затхлым, как в подвале, который не проветривали годами.

Часы на тумбочке показывали 3:14. Красные цифры горели ровно, не мигая. Три четырнадцать. Время, когда ничего не происходит. Или происходит всё.

Дверь в ванную была закрыта. Из-под неё сочился жёлтый свет — узкой, острой полоской, которая ложилась на пол и упиралась в край ковра. Та же самая лампочка, что и в прошлый раз. Та же самая щель. Тот же самый свет, который он не включал.

Виктор сел. Сердце уже билось где-то в горле — тело помнило. Тело знало, что будет дальше.

Он встал. Ламинат под босыми ногами был ледяным и влажным — не мокрым, но будто отсыревшим, как если бы вода поднялась из-под пола и теперь стояла тонким, невидимым слоем. Каждый шаг отдавался тихим, чавкающим звуком.

Дождь за окном не стихал. Он то усиливал свой ритм, то почти замирал, то снова обрушивался на отлив — как будто дышал. Как будто прислушивался.

Он подошёл к двери. Остановился. Свет из-под неё горел ровно, без мерцания. Но сегодня в нём было что-то другое. Он не просто горел — он словно ждал. Словно знал, что Виктор смотрит на него.

Ручка блестела в темноте. Та же самая латунь с зеленоватым налётом. Он не прикасался к ней. Просто стоял и смотрел. А потом услышал.

Тихий, мокрый звук. Как будто кто-то провёл мокрой ладонью по кафелю с той стороны. Медленно. Очень медленно. Виктор представил, как пальцы скользят по белой плитке, оставляя влажный след. Звук повторился — теперь ближе к двери, на уровне ручки.

Он отступил на шаг.

Дверная ручка даже не шевельнулась. Но звук из-за двери изменился. Теперь это было похоже на дыхание — влажное, с присвистом, как у человека, который пытается вдохнуть через воду. Оно то появлялось, то исчезало, и в паузах между вдохами Виктор слышал, как что-то капает. Будто кран не закрыли до конца. Или будто что-то другое капало на пол.

А потом из-под двери потекла вода.

Сначала тонкой струйкой — как если бы кто-то пролил стакан. Потом быстрее. Вода была тёмной, почти чёрной в жёлтом свете лампы. Она растекалась по ламинату, затекала в щели между досками, и Виктор чувствовал, как она касается его пальцев — ледяная, густая, пахнущая чем-то, чему нет названия. Не канализация. Не водопровод. Что-то органическое. Что-то живое.

Он отступил ещё на шаг. Вода текла быстрее, как будто что-то за дверью опрокинуло ведро — или как будто кто-то, кто стоял там, наконец отпустил то, что держал в себе.

И в этот момент Виктор услышал плач.

Тихий. Сдавленный. Детский или женский — он не мог разобрать. Звук казался слишком знакомым. Родным. Плач был приглушённым, как будто плачущий зажимал себе рот ладонью. Как будто не хотел, чтобы его услышали. Но его услышали.

Вода коснулась пяток. Плач становился громче. Он доносился из-за двери, из-под двери, из самой воды, которая уже покрыла весь пол в коридоре тонким, ледяным слоем. Виктор стоял босиком в этой воде и чувствовал, как холод поднимается по щиколоткам, по голеням, выше.

Он хотел отойти, но вода держала. Не сильно. Не как хватка. Просто — холодом. Как будто холод парализовал мышцы.

Дверь не открывалась. Ручка не двигалась. Свет горел. Вода текла. Плач не умолкал.

Виктор закрыл глаза.

И тут за дверью — прямо напротив его лица, на расстоянии толщины дерева, — плач оборвался. И тихий, мокрый голос сказал:

— Ты… почему… ты…

Он не дослушал. Рванулся назад, поскользнулся на мокром ламинате, упал. Вода сомкнулась над лицом — на секунду, не больше, — но он успел почувствовать её вкус. Солёный. Как слёзы. Как море. Как что-то, что никогда не должно быть внутри квартиры.

Он вскочил. Вода стекала с волос, с ресниц, с подбородка. В коридоре было темно — только жёлтая полоска под дверью и красные цифры на часах в комнате. 3:15. Прошла минута. Всего минута.

Вода перестала течь. Плач стих. Дверь была закрыта. Свет горел.

И тишина. Только дождь за окном — теперь тихий, почти ласковый, как будто ничего не произошло. Как будто ничего и не было.

Виктор стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как вода медленно впитывается в его одежду. Он не решался пошевелиться. Не решался включить свет. Не решался посмотреть вниз, туда, где по ламинату всё ещё расходились тёмные разводы.

Он не знал, сколько простоял так — прижавшись спиной к холодной стене, чувствуя, как намокшая футболка липнет к лопаткам. Вода на полу перестала растекаться. Она замерла тёмным зеркалом, в котором отражалась жёлтая полоска под дверью, и от этого казалось, что свет идёт не только из-под двери, но и снизу — из-под пола, из самой глубины.

Дождь за окном стихал. Капли уже не били по отливу — они падали редко, по одной, как будто кто-то считал секунды.

Виктор оттолкнулся от стены. Ноги слушались плохо — мышцы задеревенели от холода и напряжения. Он прошёл в комнату, стараясь не смотреть на дверь ванной, хотя свет всё ещё горел, и тёмная вода всё ещё стояла на полу. Достал из шкафа сухую футболку. Старую, выцветшую, с логотипом какого-то давно забытого фестиваля. Стащил мокрую через голову — ткань неприятно скользнула по лицу, пахнущая солью, — и бросил в угол. Она упала с влажным шлепком.

Сухая футболка пахла порошком и домом. И этот запах — чистый, тёплый, обычный — вдруг резанул сильнее, чем холодная вода.

Он сел на край кровати. Полоска света от фонаря лежала на том же месте, что и всегда, — пересекала подушку, сползала на простыню, упиралась в тумбочку. Ничего не изменилось. И от этого было хуже.

Он сидел и смотрел на свои руки. Они дрожали — не от холода. На ладони, у большого пальца, остался след. Тонкая белая полоска — шрам, которому было лет пятнадцать. Он порезался, когда готовил ужин Алисе.

За дверью было тихо. Вода не текла. Свет не гас. Но Виктор знал — знал каждой клеткой, каждым нервом, — что тот, кто плакал, всё ещё там. Не ушёл. Не исчез. Просто замолчал. Как замолкают те, кто понял, что их не услышат.

Он закрыл глаза. И перед внутренним взором встала картинка — не воспоминание, а что-то другое, что-то, чего он никогда не видел, но что было правдой.

Он открыл глаза. Картинка исчезла. Но дверь осталась. И за ней — тишина. Не прощающая. Не понимающая. Просто — тишина. Которая помнит.

Виктор встал. Медленно, очень медленно — как будто каждое движение могло что-то сломать, — он подошёл к двери. Вода под ногами была ледяной. Он чувствовал, как холод поднимается по щиколоткам, по голеням, и понимал: эта вода ничего не смывает. Она не очищает. Она просто — есть. Как память. Как то, что нельзя исправить.

Он опустился на колени. Прямо в воду. Она намочила джинсы, просочилась сквозь ткань, коснулась кожи — ледяная, чужая, равнодушная. Он стоял на коленях перед закрытой дверью и не мог произнести ни слова. Не потому что не хотел. А потому что слов не было. Никакие слова не имели значения. Они должны были быть сказаны тогда. Не сейчас.

Он поднял руку и коснулся двери. Не ручки. Двери. Ладонь легла на дерево — старое, крашеное, с облупившейся краской у косяка. Дерево было ледяным. Как всё вокруг. Как вода. Как воздух. Как он сам.

За дверью молчали.

Он просидел так долго. Час. Может, два. Красные цифры на часах сменились — 4:07, 4:28, 5:01. Свет за окном начал сереть. Дождь кончился. Где-то далеко, на соседней улице, загудела первая машина. Мир просыпался. А Виктор сидел на коленях перед дверью ванной и чувствовал, как что-то — тяжёлое, старое, скрученное в тугой узел где-то под сердцем — не ослабевает. Не уходит. Не исчезает. Лежит. Ждёт.

Он поднялся. Колени болели. Джинсы промокли насквозь. Он посмотрел на дверь. Свет всё ещё горел. Но теперь он казался не просто чужим. Он казался наблюдающим. Как глаз, который не моргает.

Виктор развернулся и пошёл на кухню. Налил воды из-под крана — обычной, чистой, холодной. Выпил. Поставил стакан на стол. Посмотрел в окно. Там, за мокрыми крышами, занимался рассвет — серый, тихий, безрадостный. Но рассвет.

Он не обернулся на дверь. Но знал: свет всё ещё горит. И вода никуда не делась. И то, что стоит за дверью, — не ушло. Оно просто ждёт. Следующей ночи. Или через ночь. Или через год. Ему некуда спешить. У него много времени. У него всё время мира.

Глава 11

Среда, 25 октября

Дорогой дневник,

сегодня я пришла в школу, а Ленки не было.

Сначала я не придала этому значения. Ленка иногда опаздывает — то автобус задержится, то будильник не сработает, то она решает, что первый урок не настолько важен, чтобы ради него бежать сломя голову. Я села на своё место, достала учебник геометрии и стала ждать.

Прозвенел звонок. Вошла Васильевна. Парта Ленки оставалась пустой.

Я достала телефон и написала ей: «Ты где?»

Сообщение ушло. Одна галочка. Я подождала минуту. Две. Галочка не становилась двойной.

Васильевна что-то объясняла про параллелепипеды, и я честно пыталась слушать, но мысли разбегались. Ленка не из тех, кто пропускает школу без предупреждения. Даже если она проспала, она всегда пишет: «Я проспала, буду к третьему». Даже если у неё садится телефон, она находит способ сообщить — через кого-то из класса, через старосту, через голубиную почту в конце концов.

А тут — ничего.

Я написала ещё раз: «Лен, всё в порядке?»

Ничего.

На перемене я вышла в коридор. Школа жила своей обычной жизнью — девятиклассники клеили какие-то плакаты про осеннее мероприятие, кто-то нёс глобус в кабинет географии, дядя Коля пил чай на своём посту. Всё было как всегда. Кроме того, что Ленки не было.

Я проверила телефон. Ничего.

И тут — я даже не поняла, откуда это пришло, — в голове всплыли её слова. Те самые, со скамейки у пруда. «Он слишком идеальный. Таких не бывает. Вдруг он ещё с кем-то гуляет, пока ты не видишь?»

Я тряхнула головой. Это глупость. Майкл не такой. Я знаю его. Ну, насколько можно знать человека, с которым ты общаешься две недели. Он не стал бы.

Или стал бы?

Я не знала, почему я вообще об этом думаю. Ленка просто опаздывает. У неё сел телефон. Или она заболела. Или забыла его дома. Причин может быть миллион. Но в голове крутилось другое: почему она сказала это тогда? Она ведь никогда не говорит просто так. У Ленки чутьё. Она первая узнала про Майкла. Она знает про него то, чего не знаю я? Или она что-то подозревает, но не хочет говорить прямо?

Второй урок — литература. Маргарита Павловна рассказывала про Тургенева. Я пыталась слушать, но перед глазами стояла пустая парта Ленки и её последняя фраза: «Вдруг он врёт про Штаты. Или...» И вот это «или». Она не закончила. Что она хотела сказать?

На второй перемене я снова проверила телефон. Ленка не ответила. Я написала: «Я волнуюсь. Напиши, как сможешь». Отправила. И пошла в столовую.

В столовой пахло выпечкой и чем-то кислым — кажется, сегодня давали щи, которые никто не любил, и их запах пропитал всё помещение. Я взяла чай и уже собиралась идти к нашему столику за колонной, когда услышала его смех.

Я бы узнала этот смех из тысячи. Негромкий, открытый — тот самый, который мне так нравился.

Я обернулась.

Майкл сидел за столиком у окна. Не за своим обычным — за другим, ближе к выходу. Он был не один. Рядом с ним сидела девушка.

Я не знала её. То есть, может, видела в коридорах — наверное, из десятого или одиннадцатого, — но не знала. У неё были длинные чёрные волосы, распущенные, хотя по школьным правилам нужно собирать, и она то и дело убирала их за ухо — быстрым, машинальным жестом, который я тут же возненавидела. Она сидела, чуть наклонившись к Майклу, и что-то говорила — я не слышала, что, — и он смеялся. Она тоже смеялась. Они сидели близко. Не вплотную, но ближе, чем сидят просто знакомые.

Я стояла с чаем в руке и не могла пошевелиться.

Она положила руку на стол — не на его руку, просто на стол, — но её пальцы были в паре сантиметров от его пальцев. Майкл что-то ответил, и она снова засмеялась, и он засмеялся вместе с ней. Я смотрела на них и ждала — сама не знаю чего. Может, что он обернётся. Что заметит меня. Что наши взгляды встретятся, и он улыбнётся мне — той самой улыбкой, от которой у меня всё переворачивается внутри, — и я пойму, что всё в порядке.

Он не обернулся.

Девушка снова убрала волосы за ухо. Майкл наклонился к ней и сказал что-то — я не разобрала, что, — и они оба засмеялись громче, чем раньше. Какая-то часть меня ещё надеялась, что он почувствует мой взгляд. Говорят же, что человек чувствует, когда на него смотрят. Я смотрела очень сильно. Я вкладывала в этот взгляд всё, что могла.

Он не обернулся.

Я развернулась и вышла из столовой. Чай остался в руке — я даже не заметила, что всё ещё держу его. Прошла несколько шагов по коридору. Села на скамейку у окна. Поставила чай рядом. Посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Вообще. Я думала, в таких ситуациях руки должны дрожать. Но нет. Они были спокойны.

Внутри тоже было спокойно. Но как-то неправильно. Как будто меня заморозили. Как будто кто-то выключил свет.

«Вдруг он ещё с кем-то гуляет, пока ты не видишь».

Я не знаю, сколько я просидела. Минуту. Может, две. Потом встала и пошла на урок.

На истории Мартынова рассказывала про внешнюю политику Александра Второго, и я смотрела в учебник, но не видела ни строчки. Перед глазами стояла картинка: Майкл и эта девушка. Её волосы. Её рука на столе. Его смех.

Я прокручивала эту картинку снова и снова, пытаясь понять, было ли в ней что-то... особенное. Может, это просто знакомая. Может, одноклассница, с которой он делает проект по биологии. Может, она спросила у него домашку, и он просто вежливо ответил, и они случайно засмеялись над одной и той же шуткой. Может, я всё преувеличиваю.

Но пальцы. Её пальцы были так близко.

Я вспомнила, как мы сидели в Sёrf Coffee. Как он смотрел в окно и спрашивал: «Ты рада, что мы встретились?» Как он сказал: «Я рад, что ты мне написала». Как мы гуляли по мосту и он говорил: «Когда это важно».

Это было по-настоящему. Я знаю, что это было по-настоящему.

Тогда почему мне так плохо?

На большой перемене я снова пошла в столовую. Я не хотела. Но что-то меня тянуло — как тянет проверить, выключен ли утюг, хотя ты точно помнишь, что выключил. Я вошла и посмотрела на тот столик.

Их уже не было.

Я взяла булочку, хотя есть не хотела. Села за наш столик — за колонной, где меня не видно. Жевала булочку, которая была на вкус как бумага. И думала.

Ленка не отвечала. Майкл смеялся с другой девушкой. Я сидела одна за колонной и чувствовала себя так, будто вернулась на месяц назад. В то время, когда я ещё не знала его. Когда я просто смотрела издалека и придумывала.

Может, я придумала, и Майкл не говорил с ней. Может, я придумала, что я ему нравлюсь. Может, он со всеми такой — тёплый, внимательный, улыбчивый. Может, он каждой говорит «я рад, что мы встретились» и «когда это важно». Может, у него таких, как я, — три человека в параллельных классах. Или четыре.

Я отложила булочку.

Телефон завибрировал. Я дёрнулась и схватила его быстрее, чем нужно.

Это была не Ленка. Это был Майкл.

«Привет :) Как день?»

Я смотрела на сообщение. На смайлик. На «привет». Он писал мне. Как обычно. Как будто ничего не случилось. Потому что ничего не случилось. Он просто сидел с кем-то в столовой и смеялся. Это не преступление. Это нормально. Люди сидят с людьми в столовой. Люди смеются. Люди кладут руки на стол рядом с чужими руками. Это нормально.

Тогда почему у меня внутри всё сжалось?

Я набрала: «Нормально. А у тебя?»

Он ответил: «Тоже норм. Устал немного, но ничего. Может, в субботу сходим куда-нибудь?»

В субботу. Он хочет встретиться в субботу. Со мной. Не с той девушкой. Со мной.

«Давай», — написала я.

«Круто. Тогда спишемся ближе к делу»

Я отложила телефон. Внутри что-то медленно отпускало. Не до конца. Но отпускало.

Я всё ещё не знала, кто та девушка. Я всё ещё не знала, почему Ленка не отвечает. Но Майкл написал мне. Он предложил встретиться. Значит, я ему не безразлична. Значит, я что-то для него значу.

Наверное.

После уроков я вышла из школы одна. Ленки не было весь день — она так и не пришла и не ответила ни на одно моё сообщение. Я позвонила ей. Длинные гудки. Никто не взял трубку.

Я пошла к остановке. На улице было холодно. Ветер гонял листья, и они шуршали под ногами. Я смотрела на них и думала о том, как быстро всё может измениться. Утром ты идёшь в школу и думаешь, что всё хорошо. А к вечеру ты уже не уверена ни в чём.

Но Майкл написал. И мы встретимся в субботу. Может быть, я сама всё придумала — и ту девушку, и её пальцы, и этот смех. Может, если бы Ленка была сегодня в школе, она бы сказала: «Эфер, ты драматизируешь, это просто одноклассница, успокойся».

Но Ленки не было.

Я села в автобус. Прислонилась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза.

Может быть, Ленка придёт. Может быть, я расскажу ей про ту девушку, и она скажет: «Забей, это ерунда». Или она скажет: «Я же тебе говорила». Я не знаю.

Но я хочу, чтобы она была права. Насчёт «забей». Не насчёт «я же тебе говорила».

Глава 12

Пятница, 27 октября

Я стала детективом.

Нет, серьёзно. Если бы Мартынова видела, с какой дотошностью я собирала информацию последние два дня, она бы поставила мне пятёрку по истории автоматом. Потому что история — это работа с источниками. А я работала с источниками. У меня их было три: Ленка (которая наконец-то вернулась), собственные глаза и Андрея.

Про Андрея — отдельно. Это вообще случайно вышло.

Но давай по порядку, иначе я запутаюсь сама и запутаю тебя.

Четверг начался с того, что Ленка пришла в школу. Живая, здоровая и злая как чёрт. Оказалось, она подхватила какую-то желудочную инфекцию, и её буквально не выпускали из дома. Телефон она забыла на зарядке в гостиной, а сил доползти до него не было. Я ей поверила сразу — Ленка не стала бы врать про такое. Когда она сказала «меня тошнило двенадцать раз за сутки», я поняла, что обижаться на неё за молчание как-то глупо.

— Я чуть не сдохла, Эфер, — сказала она, садясь за парту. — А ты мне пишешь «ты где?» таким тоном, будто я тебя на концерт бросила.

— Я волновалась.

— Я заметила. Три сообщения и пропущенный звонок. Ты меня любишь.

— Люблю, — сказала я. И это была правда.

На первой перемене я рассказала ей всё. Про среду. Про столовую. Про девушку с чёрными волосами и дурацким жестом — она убирала их за ухо, представляешь? — и про то, как Майкл смеялся с ней и не обернулся. Ленка слушала молча, подперев щёку рукой, и глаза у неё были серьёзные.

— Чёрные волосы? — переспросила она, когда я закончила.

— Чёрные. Распущенные. Хотя по правилам нельзя.

— Кравиц, — сказала Ленка таким тоном, будто ставила диагноз.

— Что?

— Кристина Кравиц. Одиннадцатый «В». Я тебе говорила — у меня источники.

Я уставилась на неё.

— Ты знаешь её?

— Знаю. То есть не лично. Но знаю. Она из тех, кто везде участвует. Конкурсы, олимпиады, школьные мероприятия. У неё ещё привычка — она всегда опаздывает на первую перемену, потому что после урока подходит к учителям и задаёт вопросы. Не потому что ей интересно — потому что ей надо, чтобы её заметили.

— Ты следила за ней?

— Я слежу за всеми, Эфер. Это моя работа.

Я хмыкнула. Ленка выглядела почти гордой.

— А что ещё? — спросила я.

— Что ещё — узнаем. Я спрошу.

На следующей перемене Ленка уже исчезла в направлении одиннадцатого «В», а я осталась сидеть в классе. Честно говоря, я не знала, что делать с информацией о Кравиц. С одной стороны — ну что такого? Майкл сидел с кем-то в столовой и смеялся. Он имеет право. Мы не договаривались, что он не может разговаривать с другими людьми. С другой стороны — её пальцы были так близко. И он не обернулся.

После третьего урока Ленка вернулась с докладом. Она села за парту, сложила руки перед собой и начала загибать пальцы:

— Значит так. Кристина Кравиц. Одиннадцатый «В». Отличница. Участвует в олимпиадах по биологии.

Я чуть не подавилась воздухом.

— По биологии?

— По биологии. А ещё она ходит на дополнительные занятия к тому же преподавателю, что и твой Майкл.

— Откуда ты...

— У меня источники, Эфер. Не перебивай.

Я замолчала. Ленка загнула второй палец.

— Она староста класса. Всегда носит с собой ежедневник — розовый, в клеточку. Записывает туда всё подряд. Если ты спросишь её, какое домашнее задание было три недели назад, она найдёт за десять секунд.

Третий палец.

— Она поправляет волосы за ухо каждые полторы минуты. Я засекла на большой перемене.

Я вспомнила этот жест — быстрый, машинальный, который я возненавидела с первого взгляда. Значит, это привычка. Не случайность. Часть её.

Четвёртый палец.

— И ещё. Она носит с собой какое-то ожерелье.

— Что?

— Ожерелье. Небольшое из серебра. Наверно, это кот, но я так и не поняла

Я моргнула. Ожерелье. В виде кота У меня в голове что-то щёлкнуло. Это было... странно. Не плохо. Просто странно.

— Слушай, — сказала я, — а откуда ты всё это...

— Андрей, — Ленка пожала плечами. — Он с ней в одном классе. Я его на перемене поймала. Спросила: «Андрей, что ты знаешь про Кравиц?» А он говорит: «А что надо?»

— И ты сказала?

— Я сказала, что ты хочешь знать, с кем общается твой парень.

— Ленка!

— А что? Это же правда. И вообще — Раевский нормальный. Он не проболтается. Он даже добавил кое-что интересное.

— Что?

Ленка замялась — что было на неё совсем не похоже.

— Он сказал, что Кравиц и Майкл иногда вместе готовятся к олимпиаде. По биологии. После уроков. В библиотеке.

Я молчала. В библиотеке. После уроков. Вдвоём.

— И он сказал, — Ленка посмотрела на меня внимательно, — что Кравиц о нём спрашивала.

— О Майкле?

— Нет, Эфер, о президенте. Конечно, о Майкле. Спрашивала, из какого он города, как долго здесь будет и... есть ли у него кто-то.

У меня внутри всё сжалось.

— И что Андрей ответил?

— Что не знает. Но я бы на твоём месте... Эфер, ты меня слушаешь?

Я слушала. Но внутри было тихо и холодно. Как в тот момент в столовой. Она спрашивала, есть ли у него кто-то. Значит, она не просто знакомая. Не просто одноклассница по биологии. Она интересуется.

Остаток дня я провела в странном состоянии. Я видела Майкла на перемене — он стоял у окна с Дэном, и я прошла мимо и сказала «привет», и он улыбнулся мне, и всё было как обычно. Кроме того, что теперь я знала про Кристину Кравиц и её дурацкие повадки.

В пятницу, то есть сегодня, я продолжила наблюдение. У меня было преимущество: я знала эту школу с первого класса. Я знала, где какие кабинеты, где можно спрятаться на перемене и где лучше всего видно коридор. Я использовала каждую свободную минуту — не для того, чтобы следить за Майклом, нет. Чтобы понять, что из себя представляет Кристина Кравиц.

Я увидела её у кабинета биологии. Она стояла с каким-то парнем из своего класса и что-то обсуждала, размахивая руками. Розовый ежедневник торчал из сумки. Она говорила громко — не неприятно, но достаточно, чтобы её слышали окружающие. Она смеялась — у неё был красивый смех, звонкий, и я тут же возненавидела его, потому что представила, как Майкл слышит этот смех и смеётся в ответ.

Потом она сидела в столовой. Одна. Ела яблоко и листала учебник. Никакого Майкла рядом не было. Я прошла мимо — просто чтобы посмотреть на неё поближе. Она подняла голову, и наши взгляды встретились на секунду. У неё были тёмные глаза — не карие, а именно тёмные, почти чёрные. Она посмотрела на меня без всякого выражения и вернулась к учебнику. Я для неё — никто. Просто девочка из школы, которая прошла мимо.

На большой перемене я зашла в библиотеку.

Я не планировала. Честное слово. Просто так получилось. Я шла мимо, и дверь была открыта, и я заглянула.

Они сидели за столом у окна. Вдвоём. Перед ними лежал учебник биологии и какие-то листы с конспектами. Кристина что-то писала в своём розовом ежедневнике. Майкл читал учебник и иногда зачитывал вслух — я слышала обрывки фраз про митоз и мейоз. Они сидели не близко — через стол, — но что-то в их позах было такое... уютное. Как будто они делали это не в первый раз.

Я не стала заходить. Просто постояла пару секунд и пошла дальше. Но картинка осталась.

И вот теперь я сижу дома и думаю.

Что я знаю о Кристине Кравиц? Она отличница. Она ходит на олимпиады по биологии. Она носит с собой розовый ежедневник и ожерелье похожее на кота. У неё чёрные волосы, которые она поправляет за ухо. Она спрашивала у Андрея, есть ли у Майкла кто-то.

Что я знаю о Майкле? Он любит биологию. Он готовится к олимпиаде. Он смеётся с Кристиной в столовой. Он не обернулся, когда я на него смотрела. Но он пишет мне «Привет :) Как день?» и предлагает встретиться в субботу.

Я не знаю, что делать с этой информацией. Она как пазл, который отказывается складываться. Часть деталей говорит: «Всё нормально, они просто вместе готовятся». Другая часть говорит: «Она спрашивала, есть ли у него кто-то».

Если бы Ленка была мной, она бы уже пошла и спросила напрямую. Но я не Ленка. Я Алиса Эфер, которая полтора месяца не могла подойти к человеку и сказать «привет». Я не умею спрашивать напрямую. Я умею только собирать информацию. Смотреть. Ждать. Анализировать.

Завтра суббота. Мы договорились встретиться с Майклом. Может быть, я спрошу его про Кристину. Просто чтобы знать.

А может, и не спрошу. Потому что если ответ мне не понравится — что тогда?

Глава 13

Алиса пришла на десять минут раньше. Она всегда приходила раньше — это уже стало ритуалом, маленькой привычкой, о которой никто не знал, кроме неё самой. Лучше сидеть и ждать, чем влететь в кафе с красным лицом и сбитым дыханием, оправдываясь за то, в чём ты не виновата.

Sёrf Coffee был полупустым. Та же бариста с короткой стрижкой протирала кофемашину — или это была другая бариста, Алиса не присматривалась. У окна сидела пара — они пили кофе из одинаковых стаканов и о чём-то тихо говорили. Девушка показала парню свечу, а после почему-то расстроилась. В углу студент с ноутбуком что-то печатал, не поднимая головы. Играла музыка — что-то спокойное, без слов.

Она села за их столик. Заказала какао. Бариста кивнула и через пару минут принесла высокий стакан с шапкой взбитых сливок. Алиса обхватила его ладонями — горячий.

За окном было серо. Октябрь подходил к концу, и небо уже который день висело низкое, тяжёлое, будто кто-то натянул над городом старое одеяло и забыл убрать. Люди на улице шли, подняв воротники. Ветер гонял листья.

Алиса ждала.

Колокольчик над дверью звякнул. Алиса резко вскинула голову, чуть не задев стакан локтем. Женщина с ребёнком долго и неуклюже заезжала коляской, извиняясь перед баристой. Ребёнок громко тянул руку к витрине с десертами и повторял одно и то же слово. Алиса смотрела на них, пока они не отошли к стойке, потом снова перевела взгляд на дверь.

Сливки на какао медленно проседали, оставляя на стенках стакана белые разводы. Она провела пальцем по краю — уже не горячо. Стакан остывал быстрее, чем ей хотелось. Алиса переложила его из одной руки в другую, потом поставила на стол и вытерла ладони о джинсы. Ладони всё равно оставались липкими.

Прошло десять минут. Потом пятнадцать.

Она достала телефон. Сообщений не было. Майкл, наверное, просто опаздывает. Автобус задержался. Или он снова гулял вокруг, как в прошлый раз. Или…

Двадцать минут.

Колокольчик звякнул снова. Вошёл парень в толстовке, купил кофе навынос и ушёл, даже не посмотрев по сторонам. Алиса проводила его взглядом до двери, потом снова уставилась на пустой стул напротив. Она поймала себя на том, что начала раскачиваться на стуле — совсем чуть-чуть, вперёд-назад. Остановилась. Снова начала. Не могла усидеть спокойно.

Двадцать пять минут.

Она снова достала телефон. Открыла чат. Её палец завис над строкой ввода. «Ты скоро?» — набрала она и тут же стёрла. «Ты идёшь?» — набрала и стёрла. «Майкл, с тобой всё в порядке?» — набрала и стёрла.

Она то и дело доставала телефон, проверяла экран, клала обратно. Через минуту доставала снова. Пальцы оставляли влажные следы на стекле. Она вытерла телефон салфеткой, потом вытерла руки о края куртки. Куртка уже начала сползать со стула опять.

Тридцать минут.

Алиса поймала себя на том, что смотрит на пустой стул напротив. Она представила, как он сидит там — в своей обычной позе, чуть откинувшись на спинку. Как улыбается. Как говорит: «Привет. Ты уже здесь». Но стул был пуст. За окном проехала машина.

Когда студент в углу громко захлопнул ноутбук, Алиса вздрогнула. Пара у окна наконец встала и начала собираться. Кафе постепенно пустело. С каждым ушедшим человеком в зале становилось всё тише и холоднее.

Сорок минут.

Она больше не смотрела на дверь. Она смотрела в стакан. В остывшее какао, в котором не осталось ни одного пузырька.

Сорок пять минут.

Алиса встала. Ноги слегка затекли. Положила деньги на стол — она помнила, сколько стоило какао, и оставила чуть больше. Надела куртку. Вышла из кафе. Колокольчик звягнул за её спиной — как точка в конце предложения, которое она не дописала.

На улице было холодно. Ветер дул с той стороны, откуда он обычно приходил. Она постояла у входа минуту — просто на всякий случай. А вдруг он сейчас появится из-за угла? Запыхавшийся, с рюкзаком на одном плече? Скажет: «Прости, автобус задержался»? И она скажет: «Ничего», и они пойдут куда-нибудь, и всё будет как обычно.

Никто не появился.

Она пошла к остановке. Медленно. Не оборачиваясь. Листья шуршали под ногами. В витрине магазина мелькнуло её отражение — одинокая фигура в чёрной куртке, с пустым взглядом. Она посмотрела на себя и не узнала.

В автобусе она села у окна. Прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном плыли серые дома, голые деревья, люди с пакетами. Всё было как всегда.

Дома она сняла куртку. Повесила на крючок — крайний справа. Сняла ботинки и поставила их ровно — левый носком к стене, правый чуть наискосок, как учила мама. Прошла в свою комнату. Села на кровать. Достала дневник.

Красный мак на обложке смотрел на неё. Она открыла дневник на чистой странице. Взяла ручку.

И долго сидела так, не написав ни слова.

Он не пришёл.

Алиса закрыла дневник. Легла на кровать. Уставилась в потолок.

За окном темнело. Зажёгся фонарь. Его свет ложился на стену длинной бледной полосой. Где-то далеко лаяла собака. Где-то гудела машина. Всё было как всегда.

Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, чему она пока не могла найти названия.

Она закрыла глаза.

Глава 14

Понедельник, 30 октября

Дорогой дневник,

я больше никогда не буду ждать парня в кафе. Никогда. Даже если это будет сам Майкл Папавер с букетом красных маков и письменным извинением, написанным каллиграфическим почерком. Я встану и уйду. Наверное. Или хотя бы сделаю вид, что ухожу, чтобы он понервничал.

Ладно, вру. Если он придёт с маками — я растаю. Но ты меня не осуждай.

Сегодня утром я шла в школу с чётким планом: рассказать Ленке всё. Не так, как в прошлый раз — с придыханием и надеждой, — а с возмущением. С праведным гневом. Я репетировала речь всю дорогу. «Лен, ты представляешь, он просто не пришёл. Просто. Не. Пришёл. Ни сообщения, ни звонка, ничего. Я сидела в кафе сорок пять минут, как дура, и ждала. Сорок пять минут! За это время можно посмотреть две серии сериала, испечь пирог или, я не знаю, выучить таблицу Менделеева». В моей голове это звучало убедительно и драматично. Ленка должна была ахнуть, всплеснуть руками и сказать: «Эфер, какой кошмар, давай я ему позвоню и всё выскажу».

В реальности вышло немного иначе.

Я пришла в класс, села за парту и повернулась к Ленке. Она листала что-то в телефоне и даже не заметила моего настроения. Я подождала секунду. Потом сказала:

— Он не пришёл.

Ленка подняла голову.

— Кто?

— Майкл. В субботу. Я сидела в Sёrf Coffee сорок пять минут, и он не пришёл.

Ленка отложила телефон. Её брови поползли вверх — медленно, как будто она не могла поверить.

— В смысле — совсем не пришёл?

— Совсем. Вообще. Я заказала какао, оно остыло. Сливки растаяли. Я смотрела на дверь, как собака, которая ждёт хозяина. А он не пришёл.

— Он написал? Объяснил?

— Ничего.

— Ты ему написала?

— Нет.

— Эфер!

— Что «Эфер»? — я начала заводиться. — Это он должен был написать. Он пропал. Я не обязана бегать за ним и спрашивать: «Ой, а почему ты не пришёл? Ой, а с тобой всё в порядке?» Он взрослый человек. Ну, почти. Он мог бы предупредить.

Ленка скрестила руки на груди и посмотрела на меня с выражением, которое я слишком хорошо знала. Сейчас она скажет что-то, что я не хочу слышать.

— Ты не написала ему, потому что боишься.

— Ничего я не боюсь.

— Боишься. Ты боишься, что он ответит что-то, что тебе не понравится. Или — ещё хуже — не ответит вообще.

Я замолчала. Потому что она была права. Я не написала ему не из гордости. Я не написала, потому что каждая секунда, пока чат оставался пустым, была невыносима. Я лучше буду ждать и злиться, чем напишу и получу в ответ тишину.

— Ладно, — сказала я. — Может, ты и права. Но это не значит, что я должна его прощать.

— А он просил прощения?

— Нет.

— Тогда кого ты прощаешь?

Я не нашлась с ответом. Ленка вздохнула и откинулась на спинку стула. Потом вдруг сказала:

— Знаешь, у меня тоже новости. Про Артёма.

Я тут же забыла про Майкла.

— Что? Вы поговорили? Он тебе написал?

— Написал. Вернее, я ему написала. В пятницу вечером. Спросила, не хочет ли он погулять.

— И?..

— И он ответил: «Извини, я не могу».

— Что значит «не могу»?

— А то и значит. — Ленка говорила спокойно, но я видела, что спокойствие это напускное. — Я подумала: может, он занят. Спросила: «Может, на следующей неделе?» А он сказал: «Лен, у меня есть девушка. Мы встречаемся уже полгода. Извини, что не сказал раньше».

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— У него есть девушка?

— Да.

— Полгода?

— Да.

— И он молчал?

— Он сказал: «Извини, что не сказал раньше». Как будто это что-то меняет.

Я смотрела на Ленку. Она не плакала. Она не злилась. Она просто сидела и смотрела в парту, и в этом взгляде было что-то такое... пустое. Как будто она уже всё пережила и теперь просто констатировала факт.

— Лен...

— Не надо меня жалеть. Я в порядке. Ну, почти. Просто обидно. Я думала, он странный в хорошем смысле. А он оказался странным в плохом.

— Он тебе нравился?

Ленка пожала плечами.

— Наверное. Чуть-чуть. Я не успела сильно в него влюбиться. Но всё равно обидно. Как будто тебе показывают конфету, а потом говорят: «Извини, она не для тебя».

Я обняла её за плечи. Ленка напряглась — она не очень любит нежности, — но потом расслабилась.

— Мы с тобой две дуры, — сказала я.

— Это точно.

Ленка долго молчала. Потом сказала:

— Может, тебе всё-таки написать ему? Просто чтобы узнать, что случилось.

— Может.

— Но ты не напишешь.

— Не напишу.

Она вздохнула.

— Ладно. Тогда жди. Он же в школе появляется?

— Появляется.

— Ну вот. Подойди к нему. Спроси. Ты же хотела быть смелее.

Я хотела. Но одно дело — репетировать смелость перед зеркалом, и совсем другое — применить её на практике. Особенно когда практика — это парень, который не пришёл на свидание.

День тянулся медленно. На геометрии Васильевна рассказывала про объём параллелепипеда — я даже попыталась вникнуть, чтобы отвлечься. Получилось минуты на три. Потом мысли снова вернулись к Майклу. Где он был в субботу? Почему не написал? Может, с ним что-то случилось? Может, он заболел? Может, уехал?

На литературе Маргарита Павловна читала нам Тургенева — «Отцы и дети». Она дошла до сцены, где Базаров признаётся Одинцовой в любви, и я вдруг подумала: а Майкл вообще способен на такое? Признаться кому-то в любви? Или он из тех, кто говорит «ты мне нравишься» — и это звучит как диагноз?

На истории Мартынова рассказывала про народовольцев, и я пыталась слушать, честно пыталась. Но Ленка сидела рядом и рисовала чёрной ручкой на полях каких-то кошек — мелких, угловатых, непохожих на настоящих, но чем-то трогательных. Она всегда рисовала, когда ей было грустно.

После уроков мы вышли из школы вместе. На улице было холодно, но сухо. Ветер гонял листья по асфальту. Я смотрела на них и думала: октябрь заканчивается. Ещё чуть-чуть — и ноябрь. А я до сих пор не знаю, что происходит с Майклом. И, кажется, не узнаю никогда.

Ленка свернула к своему дому, а я пошла к остановке.

И тут я увидела его.

Майкл стоял у школьных ворот. Один. Без рюкзака. В своей обычной куртке и без шапки, конечно. Он смотрел прямо на меня — как будто ждал. Как будто знал, что я здесь буду.

Я остановилась.

— Привет, — сказал он.

Я не ответила. Просто смотрела на него.

— Ты можешь меня выслушать? — спросил он. — Я знаю, что виноват. Я всё объясню. Если ты захочешь.

Я не ответила. Просто смотрела на него.

Он выглядел иначе. Не так, как обычно, — не было той лёгкости в плечах, того спокойного выражения лица, которое я привыкла видеть. Под глазами залегли тени. Он стоял, засунув руки в карманы, но не расслабленно, а как-то напряжённо, будто держал себя за локти изнутри.

— Пожалуйста, — сказал он. — Я знаю, что всё испортил. Но я правда хочу объяснить.

Я всё ещё молчала. Во мне боролись два человека: один хотел развернуться и уйти — красиво, гордо, как в кино, — а второй хотел услышать, что он скажет. Второй победил. Как всегда.

— Хорошо, — сказала я. — Говори.

— Не здесь. Можно я провожу тебя до дома?

Я кивнула. Мы пошли. Сначала молча. Он не начинал говорить, а я не торопила. Я смотрела на тротуар, на листья, на лужи, в которых отражалось серое небо. Осень уже чувствовала себя хозяйкой: деревья стояли голые, воздух пах прелой листвой и близким ноябрём.

Мы прошли мимо ларька с шаурмой, где обычно тусовались старшеклассники. Сегодня там было пусто — только продавец сидел на стуле и смотрел в телефон. Прошли мимо сквера, где мы гуляли после нашего первого свидания. Я не сказала ни слова. Я ждала.

Наконец он заговорил:

— В субботу... я должен был прийти. Я собирался. Я даже из дома вышел.

— Но не дошёл.

— Не дошёл. — Он помолчал. — Мне позвонили. У отца случился сердечный приступ. Скорую вызвали соседи, но когда я приехал в больницу, было уже поздно.

Я остановилась. Он тоже остановился и посмотрел на меня — не так, как обычно. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не печаль. Скорее, пустота. Как будто кто-то выключил внутри него свет.

— Майкл... — начала я, но он перебил:

— Нет, подожди. Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала. Отец умер в субботу днём. Я должен был написать тебе. Должен был позвонить. Но я просто... забыл. Не про тебя — про всё. Про время, про день недели, про кафе, про наши планы. Я сидел в больнице и не мог вспомнить, какой сегодня день. Потом я поехал домой. Мама была... она до сих пор не в порядке. Мы всю ночь не спали.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то медленно, тяжело оседает. Не гнев — гнев прошёл. Стыд. Я злилась на него. Я сидела и думала: «Почему он не пришёл? Почему не написал? Он меня не уважает. Я ему не нужна». А у него умер отец.

— На следующий день, в воскресенье, я вспомнил про кафе, — продолжал он. — Хотел сразу написать. Но потом подумал: «Что я скажу? "Прости, у меня умер отец"? В сообщении?» Это неправильно. Такое не пишут. Такое говорят. Я решил подождать до понедельника и сказать тебе лично.

— Ты мог просто написать «прости, я не смогу прийти», — тихо сказала я.

— Мог. — Он опустил голову. — Я виноват. Я знаю.

Мы снова пошли. Я не знала, что сказать. «Соболезную»? Слишком официально. «Мне очень жаль»? Слишком мало. «Я злилась на тебя, а у тебя умер отец, и теперь мне стыдно»? Слишком честно.

— Ты не обязан был приходить сегодня, — сказала я наконец.

— Я хотел. Я должен был. Ты ждала меня. Я не мог просто исчезнуть.

— Ты не исчез, — сказала я. — Ты здесь.

Он слабо улыбнулся — уголком рта, совсем не так, как обычно. И от этой улыбки у меня внутри что-то сжалось.

Мы прошли ещё немного. Я думала о том, что он сказал. Отец. Сердечный приступ. Больница. Я ничего не знала о его семье. Вообще ничего. Он никогда не говорил о родителях — только вскользь, пару раз: «папа русский, мама американка», «у папы кактус, хотя это не совсем цветок». Я даже не знала, как зовут его отца. И теперь его нет. А я даже не знала, что он был.

— Можно вопрос? — сказала я. — Наверное, не очень уместно, но... ты никогда не говоришь о себе. И тем более о своих родителях.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул — как будто согласился с чем-то, что уже знал.

— Ты права. Я не говорил. Не знаю почему. Наверное, привык. Мы часто переезжали, когда я был маленьким. Из-за папиной работы. Он работал в нефтяной компании — инженером. Мы жили в Техасе, потом в Оклахоме, потом в Калифорнии. Каждые два-три года — новый город, новая школа, новые люди. Я привык не привязываться.

— А мама?

— Мама — художница. Она пишет картины. В основном пейзажи. Когда мы переехали сюда, она сказала: «Наконец-то нормальная осень. В Калифорнии нет нормальной осени». Она любит дождь. Говорит, что под дождь лучше всего пишется.

Я слушала и пыталась представить его жизнь. Техас, Оклахома, Калифорния. Школы, где он был новеньким. Друзья, которых он оставлял каждые два года. Мама, которая пишет пейзажи под дождь. Отец, который работал в нефтяной компании и выращивал кактус.

— А сюда вы зачем переехали?

— Папа сказал — хочет вернуться. Он сам из России, из Сибири. Уехал в Штаты ещё в девяностые, учиться, да так и остался. Встретил маму. Родился я. А потом он сказал: «Я хочу, чтобы сын знал русский язык не только по учебникам». И мы переехали. В августе. А теперь...

Он не закончил. Я и не требовала.

— Как его звали? — спросила я тихо.

— Алексей. Алексей Папавер. — Он усмехнулся.

Я улыбнулась. Он тоже — чуть-чуть.

Мы подошли к моему дому. Остановились у подъезда. На скамейке сидел соседский кот — чёрный, с белым пятном на груди, — и смотрел на нас с выражением полного безразличия. Фонарь над дверью уже горел, хотя было ещё не совсем темно.

— Спасибо, — сказала я. — Что рассказал.

— Спасибо, что выслушала.

Мы стояли и молчали. Я не знала, как закончить этот разговор. Сказать «пока»? «До завтра»? «Я рада, что ты пришёл»? Всё это было не то.

А потом он наклонился и поцеловал меня.

Это было не так, как я представляла. Я вообще много раз представляла наш первый поцелуй. В моих фантазиях это было красиво — на мосту, или под дождём, или в кафе, когда он тянется через стол и говорит что-то очень важное. В реальности всё вышло иначе. Я стояла у облезлой двери подъезда, замёрзшая, с красным носом. Рядом сидел кот с безучастным видом. Пахло прелой листвой и чьим-то ужином из открытой форточки.

И всё равно это было прекрасно.

Его губы были холодными — наверное, от ветра. Но сам поцелуй был тёплым. Осторожным. Он не давил, не спешил. Как будто давал мне время передумать. Я не передумала.

Когда он отстранился, я открыла глаза (я даже не заметила, что закрыла их) и посмотрела на него. Он улыбался — теперь уже по-настоящему. Не широко, не открыто. Чуть-чуть. Одним уголком рта. Но этого было достаточно.

— Я завтра приду в школу, — сказал он.

— Я тоже.

— Тогда до завтра?

— До завтра.

Он развернулся и пошёл. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом зашла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь.

Дома пахло ужином. Мама что-то готовила на кухне. Я сняла куртку, повесила на крючок — крайний справа. Сняла ботинки и поставила их ровно.

На кухне сидели родители, они пришли раньше меня. Я не слышала их разговор, но то и дело слышала, как мама ласково называет папу «Витенька». Наверно, ему нравилось слышать такой вид своего имени, так как на работе его звали только «Виктор Эфер». В последнее время родители стали уделять мне меньше времени, но я могу их понять. Работа, дела, ещё какая-то ерунда. Я перестала замечать, что они всё меньше разговаривают со мной. Но я не скучаю, у меня есть Ленка. А теперь и Майкл. Майкл...

Я прошла в свою комнату и села на кровать. В голове крутился весь разговор — от начала до конца. Я думала о его отце. Алексее Папавере. Инженере из Сибири, который выращивал кактус. Я думала о его матери. Художнице, которая любит дождь. Я думала о том, как он сказал: «Я привык не привязываться». И о том, что сегодня он поцеловал меня.

Я достала дневник. Красный мак на обложке смотрел на меня — тот самый мак.

Я открыла дневник и начала писать. И чем дольше я писала, тем яснее понимала: сегодня что-то изменилось. Не между нами — хотя между нами тоже. Что-то изменилось во мне. Как будто я перестала смотреть на него из-за колонны и наконец увидела по-настоящему. Не идеального парня из параллельного класса, не мальчика, которого я придумала. А человека. С болью, с прошлым, с мамой-художницей и мёртвым отцом.

И он поцеловал меня у подъезда. А кот смотрел.

Я закрыла дневник и улыбнулась.

Завтра вторник. Я увижу его в школе. Он скажет «привет, Алиса». И всё будет хорошо. Не идеально. Не как в кино. Но хорошо.

Кажется, это и есть то, что называют «влюбилась». Не когда смотришь издалека и придумываешь. А когда слушаешь. Когда узнаешь. Когда он говорит о мёртвом отце, а ты стоишь и понимаешь: вот он. Настоящий. Живой.

И ты хочешь знать о нём всё. Даже то, что он пока не готов рассказать.

Глава 15

Виктор Эфер проснулся от того, что комната тонула.

Не от звука. Не от холода. От ощущения, что воздух стал жидким. Он лежал на спине, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как что-то густое, тяжёлое и живое медленно поднимается по его телу — от пяток к коленям, от коленей к бёдрам, обволакивая, проникая, заполняя.

Дождь за окном лил так, будто небо решило наконец утопить весь этот проклятый город. Капли били по жестяному отливу с бешеной, истеричной частотой, но даже они звучали приглушённо, будто находились за толстым слоем воды. Комната была полностью погружена во тьму, если не считать одной-единственной тонкой жёлтой полоски света, которая сочилась из-под двери ванной.

Тот же свет. Всегда тот же.

Виктор медленно сел. Простыня под ним была мокрой насквозь. Не пот. Не конденсат. Что-то другое. Густое. Холодное. Оно пахло железом и старой могилой.

Он опустил ноги на пол.

Ламинат уже не существовал. Вместо него была вода — чёрная, маслянистая, почти неподвижная. Она доходила до щиколоток. Когда он встал, она не плеснула. Она облепила ступни, как холодный жир, и медленно, очень медленно начала подниматься выше.

Виктор замер.

Из-под двери ванной вода уже не текла. Она пульсировала.

Сначала слабые, едва заметные толчки — будто где-то глубоко в трубах билось огромное больное сердце. Потом толчки стали сильнее, ритмичнее. С каждым ударом из-под двери выплёскивалась новая порция чёрной жижи — не струйкой, а тяжёлыми, жирными толчками, точно кровь из перерезанной артерии. Она вырывалась, разбрызгивалась по полу и тут же сливалась обратно в общее чёрное озеро.

Виктор отступил на шаг. Вода не отпустила. Она потянулась за ним — тонкими, склизкими отростками, похожими на щупальца. Они обвили его лодыжки, поднялись до середины икр и сжались. Не сильно. Почти ласково. Как будто проверяли — можно ли уже начинать есть.

— Нет… — прошептал он.

Голос вышел мокрым. Будто он уже захлебнулся.

Свет за дверью стал ярче. Жёлтый, гнилостный, как старый гной. Из ванной донёсся звук — низкий, влажный, булькающий. Словно кто-то там, внутри, тонул и одновременно смеялся.

Вода внезапно хлынула сильнее.

Она вырвалась из-под двери уже не толчками, а сплошным потоком — чёрным, вязким, живым. Она неслась по полу, как разлившаяся нефть, сбивая Виктора с ног. Он упал спиной вперёд, ударившись затылком об пол. Чёрная жижа мгновенно залила ему лицо, проникла в нос, в рот, в уши. Она была ледяной. Настолько ледяной, что казалось, будто в него вгоняют тысячи тонких игл прямо в мозг.

Он пытался вдохнуть — и вместо воздуха в лёгкие хлынула эта мерзость. Она заполняла его изнутри, холодила душу, вытесняла последние остатки тепла. Виктор забился, закашлялся, но чем сильнее он сопротивлялся, тем глубже она проникала.

Вода уже была по пояс.

Она больше не была просто водой.

Она начала густеть. Темнеть. Менять запах. Теперь от неё воняло свежей кровью — густой, тёплой, пульсирующей. Чёрная жижа на глазах превращалась в тёмно-красную, почти чёрную кровь. Она хлестала из-под двери уже настоящими фонтанами, била в стены, заливала потолок, стекала по обоям тяжёлыми каплями.

Виктор попытался встать, но кровь схватила его за руки, за ноги, за горло. Она была живой. Она пульсировала в такт его собственному сердцу, будто хотела слиться с ним, растворить его в себе.

Он закричал. Он ничего не чувствовал, кроме вины.

Крик вышел беззвучным — кровь заполнила рот, горло, проникла глубже. Она лезла в него, как будто искала что-то внутри. Что-то старое. Что-то, что он прятал всю жизнь.

Окно балкона треснуло.

Сначала появилась тонкая паутинка трещин. Потом стекло выгнулось наружу, словно по нему с той стороны давило что-то огромное. И лопнуло.

В комнату ворвался дождь, смешанный с кровью. Стеклянные осколки впились в стены, в мебель, в кожу Виктора. Кровь из ванной смешалась с дождевой водой и превратилась в сплошной красный поток. Она хлестала из-под двери уже настоящим водопадом — густым, тёплым, пульсирующим.

Виктор лежал на полу, утопая в этом кошмаре. Кровь заливала ему глаза. Он уже не видел потолка. Только красное. Только бесконечное красное.

И в этом красном, где-то очень близко — почти у самого уха — раздался шёпот.

Голос был женским. Родным. И в то же время чужим до дрожи.

— Ты… почему… ты не пришёл тогда…

Виктор зажмурился. Из глаз потекли слёзы — горячие, солёные, единственное, что ещё оставалось в нём человеческим.

Кровь проникала уже в самые глубокие места. В уши. В нос. Под веки. Она искала сердце. Она хотела забраться туда, где он хранил последние воспоминания.

Кровь нашла это воспоминание.

И начала его пожирать.

Виктор выгнулся в последней судороге. Изо рта хлынула тёмная струя. Глаза закатились. Он уже не чувствовал тела. Только холод. Только бесконечный, всепоглощающий холод и шёпот, который теперь звучал внутри черепа:

— Ты мог меня спасти…

Ты просто не захотел…

Кровь продолжала литься.

Она уже заполнила всю квартиру. Выбивала оставшиеся стёкла. Выдавливала двери. Поднималась по стенам. Поднималась к потолку.

И в самом центре этого красного моря, на полу, лежал Виктор Эфер — маленький, скрюченный, уже почти нечеловеческий.

Глава 16

Вторник, 31 октября

Меня поцеловали.

Нет, не так. МЕНЯ ПОЦЕЛОВАЛИ. Вот. Теперь правильно.

Я до сих пор не могу поверить, что это произошло. Я прокручивала этот момент в голове раз пятьдесят — пока шла домой, пока ужинала, пока чистила зубы, пока лежала в кровати и смотрела в потолок. Я даже попыталась запомнить всё в деталях, чтобы записать тебе, но детали ускользают. Помню только холодный ветер, кота на скамейке (кот, кстати, был совершенно невозмутим — сидел и смотрел на нас как на дураков, и был прав) и ощущение, что мир на секунду остановился.

Майкл Папавер поцеловал меня у подъезда. Не в кафе, не на мосту, не под дождём — хотя дождь, кажется, всё-таки накрапывал, но это неважно. Он поцеловал меня, и я ответила, и это было немного неловко, немного холодно (у него губы были ледяные от ветра), но всё равно — это было.

И теперь у меня есть парень. Наверное. Я до сих пор не знаю, как это называть. Мы не договаривались. Но люди, которые целуются у подъездов, обычно называются парой, верно?

Сегодня утром я пришла в школу с твёрдым намерением рассказать Ленке всё. Не так, как в прошлый раз — с возмущением и драмой, — а с радостью. С ликованием. Я влетела в класс, плюхнулась за парту и повернулась к Ленке с таким лицом, что она тут же отложила телефон и нахмурилась.

— Что? — спросила она. — У тебя такое выражение, будто ты выиграла в лотерею.

— Меня поцеловали.

Ленка моргнула. Потом ещё раз.

— Майкл?

— Нет, блин, дядя Коля-охранник. Конечно, Майкл!

— Когда?!

— Вчера. После школы. Он ждал меня у ворот, и мы пошли вместе, и он рассказал, почему не пришёл в субботу, а потом проводил меня до дома и поцеловал.

Ленка всплеснула руками так, что чуть не сбила мой пенал.

— Эфер! Ты молчала весь вечер и всю ночь?! Ты мне даже не написала!

— Я хотела рассказать лично.

— Ты издеваешься. Ты просто издеваешься. — Она схватила меня за плечи и слегка встряхнула. — Рассказывай. Всё. С подробностями. Почему он не пришёл? Что он сказал? Как он это сделал? У него губы мягкие? Он спросил разрешения или сам? Кот правда был?

Я засмеялась и подняла руки.

— Давай по порядку, иначе я запутаюсь.

И я рассказала. Про отца. Про сердечный приступ. Про больницу. Про то, как он забыл про всё на свете, а потом решил не писать, потому что хотел сказать лично. Про то, как он провожал меня до дома и рассказывал про свою семью — про папу из Сибири, про маму-художницу, про кактус и цветы. Про то, как я стояла и слушала и понимала, что ничего о нём не знала.

Ленка слушала, подперев щёку рукой. Когда я закончила, она долго молчала.

— У него умер отец, — сказала она наконец.

— Да.

— А ты злилась на него, что он не пришёл.

— Я не знала.

— Теперь знаешь. — Она помолчала. — Он тебе рассказал. Это важно. Он мог соврать — придумать что-то про автобус, про забытый телефон. А он рассказал правду. Страшную правду.

— Я знаю.

— И поцеловал тебя.

— И поцеловал меня.

Ленка откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

— Ну что ж. Поздравляю. Ты официально перестала быть сталкером и стала девушкой.

— Я не была сталкером!

— Ты сидела за колонной и записывала, что он ест на обед.

— Это было наблюдение. Научное.

— Ага. Научное. — Ленка усмехнулась. — Ладно, проехали. Теперь ты официально в отношениях. Как это ощущается?

Я задумалась. Как это ощущалось? Странно. Как будто я долго-долго стояла перед закрытой дверью, а потом кто-то взял и открыл её — не резко, а осторожно, давая мне время привыкнуть.

— Хорошо, — сказала я. — Но всё равно немного страшно.

— Это нормально. Всего страшного боишься, когда оно настоящее.

Я посмотрела на неё. Она улыбалась, но как-то иначе — не своей обычной ехидной улыбкой, а мягче.

— Лен, — сказала я. — А ты как? После Артёма?

Она пожала плечами.

— Нормально. Ну, почти. Я вчера вечером сидела и думала: может, это к лучшему? Может, я бы влюбилась в него, а потом узнала про девушку — и было бы ещё больнее. А так — я даже не успела. Просто укол. Не рана.

— Ты же говорила, что тебе обидно.

— Обидно. Но не смертельно. — Она взяла мой пенал и начала вертеть его в руках. — Знаешь, что самое дурацкое? Я ведь даже не знаю, нравился ли он мне по-настоящему. Или мне просто нравилось, что кто-то на меня смотрит. Понимаешь?

Я понимала. Даже слишком хорошо.

— Ты найдёшь кого-нибудь, — сказала я. — Кто будет смотреть на тебя и ни на кого больше.

— Конечно, найду. Я же Ленка. — Она вернула мне пенал и улыбнулась уже по-своему. — Просто пусть это будет кто-то без девушки. И без парня. И вообще без багажа.

— Идеальных не бывает.

— Как говорит твой Майкл: «Таких людей не бывает».

Мы переглянулись и засмеялись. Всё-таки удивительно, как всё переплетается. Ещё недавно эта фраза казалась мне холодной и странной. А теперь — это просто шутка. Просто слова. Просто Майкл.

На перемене мы пошли в столовую. Я взяла чай и булочку с маком — Ленка снова прокомментировала это в своём стиле, но я её проигнорировала. Мы сидели за нашим столиком, и я впервые за долгое время не высматривала Майкла в толпе. Я знала, что он где-то здесь — может быть, в библиотеке с Кристиной, может быть, в коридоре с Дэном, — и это было нормально. Мне не нужно было проверять. Я ему верила.

После столовой мы столкнулись в коридоре. Он шёл с Дэном — и Дэн, как обычно, даже не посмотрел на меня, — но Майкл остановился. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор всё переворачивается внутри, — и сказал:

— Привет.

— Привет, — сказала я.

Мы постояли секунду, глядя друг на друга. Потом он сказал:

— Ты сегодня красивая.

Я покраснела. Я чувствовала, как краснею, и ничего не могла с этим поделать. Ленка потом сказала, что я была «цвета мака» — она иногда выдаёт такое, что я не знаю, обижаться мне или восхищаться её остроумием.

— Спасибо, — выдавила я. — Ты тоже... в смысле...

— Я понял. — Он засмеялся. — Ладно, я на биологию. Увидимся?

— Увидимся.

Он пошёл дальше, а я осталась стоять в коридоре. Ленка подошла сзади и прошептала мне в ухо:

— «Ты сегодня красивая». Эфер, он тебя любит.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я боюсь в это поверить.

Ленка хмыкнула и ничего не ответила. Но я знала, о чём она думает. О том же, о чём и я.

Остаток дня прошёл спокойно. На истории Мартынова рассказывала про русско-турецкую войну, и я даже записала несколько дат — сама не знаю зачем, просто чтобы занять руки. На литературе Маргарита Павловна читала нам Тургенева, и я вдруг поняла, что больше не сравниваю Майкла с Базаровым или Штольцем. Он — это он. Без аналогий.

После уроков мы с Ленкой вышли на крыльцо. День был серый, но тёплый — необычно тёплый для конца октября, — и мы стояли и смотрели, как ветер гоняет листья по асфальту.

— Знаешь, — сказала вдруг Ленка, — я рада за тебя. Правда. Ты заслужила.

— Спасибо. — Я помолчала. — Ты тоже заслужила.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Просто мой принц, видимо, застрял в пробке.

— Или надел шапку и его никто не узнал.

Ленка засмеялась. Мы постояли ещё немного, а потом разошлись — она к себе, я к себе. По дороге домой я думала о том, как много всего случилось за эти полтора месяца. Ещё в начале сентября я даже не знала, как его зовут. А теперь он целует меня у подъезда, и кот смотрит, и всё это похоже на сон.

Но это не сон. Я знаю. Потому что сны не пахнут прелой листвой и не оставляют ощущения холода на губах. Сны не говорят «ты сегодня красивая». Сны не рассказывают о мёртвых отцах.

Всё это — настоящее. И я больше не боюсь в это верить. Ну, почти.

Глава 17

Среда, 8 ноября

Дорогой дневник,

у меня теперь есть парень. Официальный. С которым я целовалась. Который говорит мне «ты сегодня красивая» и провожает до дома. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Каждое утро просыпаюсь и думаю: «Майкл Папавер — мой парень». И каждый раз это звучит как-то нереально. Как будто я выиграла в лотерею, но ещё не получила приз.

Сегодня я шла в школу и улыбалась. Просто так. Встретила соседку с третьего этажа — она несла мусор и посмотрела на меня с подозрением. Наверное, решила, что я сошла с ума. Может, она права. Влюблённые люди всегда немного сумасшедшие.

Ленка ждала меня в классе. Увидела мою улыбку и закатила глаза:

— Эфер, у тебя лицо светится. Ты можешь хотя бы до первого урока не сиять? Отвлекаешь.

— Не могу. У меня парень.

— Я знаю, что у тебя парень. Ты мне уже три дня об этом рассказываешь.

— И буду рассказывать.

— Я в этом не сомневаюсь. — Ленка вздохнула, но уголки губ у неё дрогнули. — Ладно, сияй. Заслужила.

Первые два урока прошли спокойно. На геометрии Васильевна объясняла новую тему — что-то про объём пирамиды, — и я честно пыталась слушать, честно. Но мысли всё время улетали к Майклу. Вспоминала, как он сказал «ты красивая». Как он улыбнулся. Как он поцеловал меня. Интересно, он сегодня будет в школе? Мы не договаривались увидеться на перемене, но я надеялась, что случайно встречу его в коридоре. Или в столовой. Или где угодно.

На третьей перемене я вышла из класса и пошла в сторону столовой — не потому что хотела есть, а просто чтобы размяться. И тут я увидела её.

Кристина Кравиц стояла у кабинета биологии. Она была не одна — рядом с ней стоял какой-то парень из её класса. Я раньше видела их вместе, но не знала его имени. Кажется, его зовут то ли Алексей, то ли Александр — что-то на «А». Они разговаривали, и Кристина что-то объясняла ему, размахивая руками.

Я не специально. Я правда не хотела подслушивать. Но я шла мимо, а она говорила громко — у неё вообще привычка говорить громко, как будто она хочет, чтобы её слышали все вокруг. И я услышала.

— ...понимаешь, молекулярная биология — это не просто формулы. Это как... как музыка. Есть ритм, есть структура, есть вариации. Когда я сижу над этими задачами, я чувствую, что всё в мире устроено по одним законам. От клетки до галактики. Это красиво.

Я замедлила шаг. Она говорила о биологии, но такими словами, какими обычно говорят о поэзии или живописи. Я не ожидала. Почему-то я думала, что отличница Кравиц — это просто зубрила с розовым ежедневником, которая всё записывает и всё помнит. А она говорила о молекулах как о музыке.

Парень что-то ответил — я не разобрала, — и она засмеялась. Тот самый звонкий смех, который я уже слышала в столовой. Но теперь он показался мне... другим. Не таким противным. Она смеялась не для кого-то. Она просто смеялась.

— Я серьёзно, — продолжала она, отсмеявшись. — Когда я готовлюсь к олимпиаде, я забываю обо всём. О школе, о проблемах, о том, что мама опять звонила и спрашивала, почему я не хочу поступать в медицинский. Как будто есть только я, учебник и вот это всё. — Она обвела рукой воздух. — Мироздание.

— Ты странная, — сказал парень.

— Я знаю. Но мне нравится.

Я прошла мимо. Она меня не заметила. Я дошла до столовой, взяла чай и села за наш столик. Ленка ещё не пришла. Я сидела одна и думала.

Она говорила о молекулярной биологии как о музыке. Я думала, Кристина Кравиц — это просто красивая отличница с чёрными волосами, которая смеётся с моим парнем. А у неё, оказывается, есть мама, которая куда-то там её толкает. И мечты. И своя странность.

Я не знала, что с этим делать. Когда человек — просто соперница, его легко ненавидеть. Но когда он говорит «мироздание» и смеётся — ненавидеть сложнее.

Ленка пришла через пару минут. Плюхнулась на стул напротив и сразу заметила моё лицо.

— Что случилось?

— Я слышала, как Кравиц говорила о биологии.

— И?

— Она сказала, что молекулярная биология — это как музыка. Что есть ритм, структура, вариации. Что от клетки до галактики — всё устроено по одним законам. Она говорила о мироздании.

Ленка подняла бровь.

— Кравиц? О мироздании?

— Представь.

— Я думала, она только про домашку и олимпиады.

— Я тоже так думала.

Ленка отпила чай и задумчиво посмотрела в окно.

— Знаешь, это всё меняет.

— Что меняет?

— Ну, раньше она была просто «девушка, которая смеётся с твоим парнем». А теперь она — «девушка, которая смеётся с твоим парнем и говорит о мироздании». Это хуже.

— Почему хуже?

— Потому что когда человек интересный — это сложно. Ты начинаешь думать: «А что, если она ему интереснее, чем я?»

Я молчала. Ленка иногда бывает слишком проницательной. Это пугает.

После уроков я увидела Майкла. Он стоял у выхода и ждал меня — я поняла это по тому, как он улыбнулся, когда я подошла. У меня внутри всё перевернулось — в хорошем смысле. Как всегда.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Ты меня ждёшь?

— Да. Хотел проводить. Если ты не против.

Я была не против. Мы вышли из школы и пошли в сторону моего дома. Ветер был холодным, но без дождя. Листья шуршали под ногами.

— Как день? — спросил он.

— Нормально. На геометрии новую тему начали — объём пирамиды. Я не всё поняла.

— Я могу объяснить. У нас это было в прошлом месяце.

— Ты и геометрию знаешь?

— Я много чего знаю. — Он улыбнулся. — Кроме того, где купить шапку.

Я засмеялась.

— Ты до сих пор без шапки.

— Я помню наш уговор. Ты напоминаешь.

Мы прошли мимо сквера. Я думала о Кристине. О том, что она сказала про мироздание. И о том, что Майкл тоже любит биологию. И они готовятся вместе. Интересно, они тоже говорят о мироздании? Или она говорит, а он слушает? Или он говорит, а она слушает? Или они оба говорят одновременно, перебивая друг друга от восторга?

Я тряхнула головой. Глупости. Это просто биология. Просто олимпиада. У них общий интерес. Это нормально.

— Ты чего? — спросил Майкл.

— Ничего. Задумалась.

— О чём?

— О мироздании.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не спросил. Просто взял за руку.

— Я слышала, как Кристина говорила о биологии, это было красиво. — Да, она интересно рассказывает, — ответил Майкл.

Интересно.

Мы дошли до моего подъезда. Кота на скамейке сегодня не было — наверное, у него были свои дела. Майкл остановился и повернулся ко мне.

— Завтра увидимся? — спросил он.

— Да. В школе.

Он наклонился и поцеловал меня. Теперь это было уже не так неожиданно, как в первый раз, но всё равно — внутри всё замерло. Он пах осенью. Холодным ветром. Чем-то ещё — наверное, просто собой.

— Пока, — сказал он.

— Пока.

Он пошёл. Я смотрела ему вслед.

Дома я села за уроки, но мысли всё время возвращались к Кристине. К её словам о музыке и мироздании. К её смеху. К тому, как она говорила о маме.

Я поймала себя на том, что ищу её страницу в соцсетях. Я не знала, зачем. Просто хотела посмотреть. У неё были фотографии: она на олимпиаде, с грамотой; она с подругами в кафе; она с котом — серым, пушистым, с наглой мордой. Так вот откуда ожерелье. У неё есть кот. Настоящий. Она держала его на руках и улыбалась — не в камеру, а коту. И улыбка была другой. Не звонкой, не громкой. Тихая. Домашняя.

Я закрыла страницу. Зачем я это сделала? Зачем мне знать, что у Кристины есть кот и мама, которая хочет, чтобы она поступала в медицинский? Зачем мне знать, что она говорит о биологии как о музыке?

Это не поможет. Это только делает всё сложнее.

Но я уже знала. И забыть это было нельзя. Вдруг она станет интереснее для Майкла, чем я.

На телефон пришло новое уведомление. Ленка. ЛЕНКА. Я совсем забыла, что обещала с ней сходить в торговый центр за кофтой. Я выбежала из дома и добралась относительно быстро. При встрече я восемь раз извинилась.

— Думаешь только о своём Майкле, — сказала она при встрече, обняв меня.

Пока Ленка мерила и ругалась на освещение в примерочной, я стояла у витрины с бижутерией.

И там был он. Маленький серебряный мак. Не броский, не вызывающий — крошечный бутон на цепочке, почти незаметный. Я смотрела на него и думала: «Красивый».

И купила.

Ленка, когда увидела пакетик в моей руке, подняла бровь:

— Ты купила украшение? Ты? Эфер, ты никогда не носишь украшения.

— Теперь ношу.

— Дай посмотреть.

Я достала мак. Ленка повертела его в пальцах, хмыкнула и сказала:

— Мак. Символично.

— Ничего не символично. Просто красивый.

— Ага. Просто красивый. Просто мак.

— Заткнись, Лен.

Она засмеялась, и мы пошли дальше. Но пакетик с маком я сжимала в кармане всю дорогу домой.

Дома хотелось примерить обновку без свидетелей. Я надела цепочку и встала перед зеркалом.

Школьная форма — белая рубашка, тёмный жилет, — и маленький серебряный мак на шее. Он лежал ровно в ямочке между ключицами и поблёскивал в свете настольной лампы.

Я провела по нему пальцем и вдруг ясно представила, как за моим плечом стоит Майкл.

— Ты купила его из-за меня? — спросил он тихо.

Я кивнула.

В фантазии он осторожно снял цепочку с моей шеи, наклонился и поцеловал то место — тёплыми губами прямо между ключицами. По коже побежали мурашки.

— Красиво, — прошептал он. — Но ты и без него красивая.

Я закрыла глаза. Улыбка сама полезла на лицо — глупая, широкая, которую я не могла остановить.

Когда открыла глаза, в комнате было пусто.

Я стояла перед зеркалом и улыбалась собственному отражению.

Потом я пошла в ванную — помыть руки перед ужином. Включила свет. Холодная белая лампа зажглась, осветила кафель, полотенце, стаканчик с зубными щётками. Я открыла кран и уже намыливала руки, когда свет погас.

Не выключился — именно погас. В одну секунду. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.

Я дёрнула выключатель. Раз. Второй. Третий. Темнота. Только узкая полоска жёлтого света из коридора пробивалась под дверью. И тишина.

Я стояла в ванной и смотрела на лампочку — белую, холодную, которая только что горела. Она перегорела. Просто перегорела. Ничего особенного.

Я вытерла руки, открыла дверь и пошла в свою комнату, села на кровать.

Лампочка перегорела. Ничего особенного. Но было в этом что-то... неприятное. Как будто напоминание. Свет горел — и перестал. Как будто его не должно было быть.

Я потрогала мак на шее. Холодный. Мой.

Вечером я сделала уроки. Почитала Тургенева — Маргарита Павловна задала «Отцы и дети», и я честно пыталась вникнуть, но мысли разбегались. Я думала о Кристине.

Я открыла её страницу. Зачем — сама не знаю. Новый пост: фото из библиотеки. Учебник биологии, розовый ежедневник, чья-то рука с ручкой. И край чьего-то локтя. Я знала этот локоть. Я знала эту толстовку. Майкл сидел рядом с ней — не в кадре, но достаточно близко, чтобы попасть в фотографию краем.

Я закрыла страницу. Ничего особенного. Они просто готовятся. Она просто фотографирует. Он просто попал в кадр. Ничего. Особенного.

Завтра я надену его в школу. Просто потому что он красивый. Просто потому что я хочу.

Глава 18

Четверг, 9 ноября

Дорогой дневник,

сегодня я надела мак. В школу. На виду у всех.

Утром я минут пять стояла перед зеркалом и думала: не слишком ли? Не подумает ли кто-нибудь, что я специально? Не заметит ли Майкл и не спросит ли: «Почему мак?» И что я отвечу? «Просто красивый»? «Просто понравился»?

Ладно, я вообще ничего не скажу. Это просто украшение. Просто маленький серебряный бутон. Ничего особенного.

Ленка, когда я вошла в класс, тут же заметила. Она сидела за нашей партой и что-то печатала в телефоне, но стоило мне появиться в дверях — она подняла голову, прищурилась и выдала:

— О, Эфер при параде. С маком. Символично.

— Ты уже это говорила.

— Потому что это правда.

Я села за парту и достала учебник. Ленка ещё пару секунд смотрела на меня с выражением «я всё знаю, но ничего не скажу», потом хмыкнула и вернулась в телефон.

— Кстати, — сказала она, не поднимая головы, — тебе идёт. Правда.

— Спасибо.

— Обращайся.

Первые два урока прошли нормально. На геометрии Васильевна рассказывала про объём усечённой пирамиды, и я даже пыталась вникнуть — правда пыталась, — но мысли всё время ускользали. Я трогала мак на шее. Он был холодным с утра, но постепенно нагрелся от кожи и теперь почти не ощущался. Только иногда, когда я поворачивала голову, цепочка чуть-чуть сдвигалась, и я вспоминала, что он на мне.

В школе было холодно. Не так, как обычно — осенний сквозняк из окон, — а как-то особенно. Отопление то ли ещё не включили, то ли оно работало через раз, и по классам гулял ледяной воздух. Я сидела на литературе, засунув руки в рукава свитера, и всё равно мёрзла. Маргарита Павловна рассказывала про Базарова — кажется, мы проходим его уже третью неделю, — и я смотрела в учебник, но вместо букв видела только серый ноябрьский свет, который падал на парту.

На первой перемене я вышла в коридор. Народу было много — девятиклассники снова что-то клеили на доске объявлений, дядя Коля пил чай на своём посту, — и я машинально высматривала Майкла. Он обычно стоял у окна на втором этаже или у кабинета биологии. Я прошла мимо обоих мест. Его не было.

Ладно. Может, опаздывает.

На второй перемене я снова вышла. Снова прошла мимо окна. Снова заглянула к кабинету биологии. Никого. Ни Майкла, ни Кристины.

Кристины.

Я не сразу это заметила. Только на третьей перемене, когда снова прошла мимо одиннадцатого «В» и увидела пустой стул у окна — её стул. Кристина Кравиц, которая никогда не пропускала школу без причины, сегодня не пришла.

И Майкл не пришёл.

Они оба. В один день.

Я села на скамейку в коридоре и уставилась в телефон. Ничего. Он не писал. Я открыла чат — последнее сообщение было вчерашним: «Спокойной ночи». И сердечко. Я смотрела на это сердечко и думала: «Почему они оба не пришли?»

Вариантов было немного. Первый — совпадение. Майкл заболел. Кристина заболела. Осень, грипп, сквозняки — все болеют. Второй вариант — они где-то вместе. Не в библиотеке. Не на олимпиаде. Просто вместе.

Я тряхнула головой. Глупости. Это просто совпадение. Майкл не пришёл, потому что у него, может быть, дела после смерти отца. Кристина не пришла, потому что у неё, может быть, тоже какие-то дела. Или она заболела. Или проспала. Или у неё олимпиада. Или у них обоих олимпиада? Может, они поехали вместе? На олимпиаду?

Я снова открыла её страницу. Никаких новых постов. Я открыла чат с Майклом. Ничего.

— Эфер, ты чего? — Ленка подошла сзади и села рядом. — У тебя лицо, как будто ты контрольную завалила.

— Майкла нет. И Кристины нет.

Ленка помолчала. Потом сказала:

— И что?

— Как «и что»? Их обоих нет. В один день.

— Эфер, это называется «совпадение». Люди иногда болеют. Или прогуливают. Или у них дела. Ты сама в прошлом месяце пропустила школу, когда у тебя была температура, и никто не подумал, что ты сбежала с каким-то парнем.

— У меня не было парня.

— Теперь есть. И он не пришёл. Это не значит, что он с ней.

Я замолчала. Ленка была права. Она почти всегда была права, и это бесило. Но внутри всё равно скреблось — маленькое, холодное, противное. «Их обоих нет. В один день».

На большой перемене я снова проверила телефон. Ничего.

После обеда я сидела на истории и смотрела в окно. За окном было серо. Голые ветки деревьев качались от ветра. Небо висело низкое, тяжёлое. Я думала о том, как Майкл в прошлый раз стоял у выхода и ждал меня. Как он взял меня за руку. Как сказал: «Ты сегодня красивая». А сегодня его нет.

И её нет.

Я поймала себя на том, что поправляю волосы. Машинально. Рука сама поднялась и убрала прядь за ухо. Я замерла. Опустила руку. Через минуту — снова.

Я поправила волосы ещё раз. Потом ещё. Разозлилась, завязала их в хвост резинкой, которую нашла на дне рюкзака. Хвост получился кривой и некрасивый, но хотя бы волосы не лезли в глаза. Тупые волосы. Почему они лезут в глаза?

Я сидела на литературе и думала: «Он не пришёл. Она не пришла. Они оба не пришли». И от этой мысли внутри всё сжималось в тугой, холодный узел. Не страх. Не злость. Ревность. Глупая, иррациональная, невозможная ревность.

Я представила, как они сидят где-то — может, в том же кафе, где мы были с ним. Может, он заказал ей капучино, как когда-то заказывал себе. Может, она поправляет волосы за ухо своим дурацким жестом, и он смотрит на неё. И она говорит о мироздании, а он слушает. И ему интересно. Интереснее, чем со мной.

Я тряхнула головой. Хватит. Это всё глупости. У него умер отец. Может, ему просто нужно побыть одному. Или с семьёй. Или с кем-то, кто понимает его лучше, чем я.

Например, с Кристиной. Которая тоже любит биологию. Которая тоже говорит о мироздании. Которая интересная.

Я снова полезла в телефон. Ничего.

Он так и не рассказал о себе ничего нового с того момента. Мысль кольнула, но я не обвиняла его. Ему сложно побороть прошлые привычки. Со временем пройдёт.

После уроков я поплелась домой. Одна. Без Ленки — она убежала сразу после седьмого, сказала, что ей нужно помочь бабушке с какими-то документами. Я шла и пинала камешек, который попался под ноги. Камешек скакал по асфальту. Я вспомнила, как Майкл пинал камешек, когда мы гуляли в первый раз. Как он сказал: «Я рад, что ты мне написала». Как мы шли по аллее и наши шаги подстроились друг под друга.

Где он сейчас? С ней?

Я поправила волосы. Снова. За ухо. Опустила руку. Сжала кулак в кармане куртки. Тупые волосы. Тупой ветер. Тупой ноябрь.

Дома было теплее, чем в школе, но холод всё равно остался. Странное чувство.

Я прошла в ванную. Машинально дёрнула выключатель. И замерла на пороге.

Свет горел.

Жёлтый. Тёплый. Не тот холодный белый, который перегорел вчера. Другой. Лампочку поменяли.

Я стояла и смотрела на этот свет. Он был чужим. Не плохим — просто другим. Более тусклым, что ли. Более старым. Он напоминал свет в какой-то другой квартире, которую я никогда не видела, но почему-то знала. Как будто я уже стояла вот так — на пороге ванной, глядя на жёлтую лампочку, — но не здесь. Не сейчас.

Наверно, папа поменял лампочку, когда заметил.

Я вымыла руки. Посмотрела на себя в зеркало. Мак на шее блестел в жёлтом свете. Я поправила его — он чуть съехал набок. Потом поправила волосы. Снова. За ухо. Опустила руку.

В зеркале отражалась я, но что-то было не так. Не внешность. Что-то другое. Как будто я смотрела на себя — и не узнавала. Или узнавала, но не до конца. Как будто какая-то часть меня стала чужой.

Я выключила свет и вышла.

В комнате было тихо. Я села на кровать и достала телефон. Открыла чат с Майклом. Ничего. Открыла страницу Кристины. Ничего. Они оба молчали. Как будто весь мир замолчал.

Я отложила телефон и уставилась в потолок. Полоска света от фонаря лежала на стене — как всегда. Всё было как всегда. Кроме того, что Майкл не пришёл. И Кристина не пришла. И свет в ванной теперь жёлтый.

Телефон завибрировал. Я схватила его быстрее, чем нужно.

Майкл.

«Привет! Извини, что не пришёл сегодня. Были дела с мамой. В субботу можем погулять? В три, как обычно?»

Я перечитала сообщение три раза. Дела с мамой. Не с Кристиной. Не олимпиада. Дела с мамой.

Я выдохнула. Внутри что-то медленно отпустило. Не до конца — но отпустило.

«Давай. В три», — написала я.

«Отлично :)» — ответил он.

Я отложила телефон и улыбнулась. Глупая. Я просто глупая. У него были дела с мамой. У него умер отец, и они с мамой, наверное, решали какие-то вопросы. А я сидела и придумывала, что он с Кристиной в кафе. Дура. Какая же дура.

Я легла в кровать. Мак на шее потеплел. За окном шёл дождь — мелкий, редкий. Капли стучали по отливу.

Я закрыла глаза.

В субботу мы увидимся. И всё будет хорошо. И я больше не буду думать про Кристину и про то, что они не пришли в один день. Это было совпадение. Просто совпадение.

Глава 19

Алиса пришла на пятнадцать минут раньше. Она всегда приходила раньше — это уже стало ритуалом, маленькой привычкой, о которой никто не знал, кроме неё самой. Лучше сидеть и ждать, чем влететь в кафе с красным лицом и сбитым дыханием. Лучше занять их столик у окна и смотреть на дверь, представляя, как он войдёт.

Sёrf Coffee казался другим. Или это она стала другой. Те же стены, та же бариста, та же музыка без слов, но всё выглядело чуть размытым по краям, будто она смотрела на кафе через грязное стекло.

Играла музыка — что-то спокойное, без слов, — но сегодня она не успокаивала. Сегодня она казалась слишком тихой. Слишком ровной. Как будто кто-то выкрутил громкость до минимума и забыл вернуть обратно.

Алиса села за их столик. Тот, где они сидели в первый раз. Тот, где он сказал: «Ты рада, что мы встретились?» Тот, где она показала ему пену над губой, и он рассмеялся.

Она заказала какао.

За окном было серо. Ноябрь в этом году выдался холодным и бессолнечным, и небо уже которую неделю висело над городом как старое одеяло — низкое, тяжёлое, безнадёжное. Люди на улице шли быстро, подняв воротники, спрятав руки в карманы. Никто не гулял. Никто не смотрел по сторонам.

Алиса поправила мак на шее. Он был холодным — никак не мог согреться.

Какао принесли. Она даже не стала его трогать. Просто смотрела, как шапка взбитых сливок медленно оседает и превращается в белую мутную жижу. Как и в прошлый раз. Всё как в прошлый раз. Только теперь это было не «как», а «точно». Тот же стакан. Тот же стол. Та же пустота напротив.

Прошло десять минут.

Время здесь вело себя неправильно — то растягивалось, то проваливалось. Она ловила себя на том, что уже не понимает, сколько прошло, пока не взглянет в телефон. Пятнадцать минут? Тридцать? Час?

Палец снова потянулся к волосам. Поправил прядь за ухо. Она отдёрнула руку, словно обожглась. Это был не её жест. Это был жест Кристины. Она уже неделю ловила себя на нём и всё равно продолжала делать. Как будто тело начало жить отдельной жизнью.

У окна снова сидела та же пара. Девушка достала из сумки свечу, показала её парню и опустила глаза. Алиса моргнула. Ей показалось, или они делали абсолютно то же самое две недели назад? Те же движения. В ту же самую минуту.

Прошло пятнадцать минут.

«Он придёт», — подумала она.

А потом сразу, как удар:

«А если не придёт?»

«А если придёт не один?»

«А если он уже с ней?»

«А если он никогда и не был с тобой?»

Мысли лезли одна за другой, не давая вздохнуть. Она пыталась их отогнать, но они возвращались, как мухи на мёртвое. Она вспоминала, как он улыбался ей в коридоре. Как говорил «ты сегодня красивая». Как целовал у подъезда. И тут же в голову вползало сомнение: а было ли это на самом деле? Или она это придумала? Или немного изменила? Или сильно изменила?

Она уже не была уверена.

Прошло двадцать минут.

Алиса поймала себя на том, что снова поправляет волосы. За ухо. Медленно. Точно так же, как это делала Кристина. Она сжала кулак и положила руку на колено. Ногти впились в ладонь.

«Прекрати. Ты не она».

Но тело не слушалось. Оно продолжало повторять чужие движения. Как будто примеряло на себя чужую кожу.

Двадцать пять минут.

Она посмотрела на дверь. Каждый новый человек, заходивший в кафе, заставлял сердце сжиматься до боли. Высокий парень в куртке — не он. Девушка с длинными чёрными волосами — не Кристина. Но каждый раз внутри что-то обрывалось, а потом начинало ныть с новой силой.

«Почему его нет?»

«Потому что он с ней».

«Нет. Он обещал».

«Он обещал в прошлый раз тоже».

Она закрыла глаза. В голове крутилась одна и та же фраза, как заевшая пластинка:

«Ты не нужна. Ты не нужна. Ты не нужна».

Алиса резко открыла глаза. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Она огляделась. Кафе казалось теперь слишком ярким. Слишком резким. Цвета были неправильными. Звуки — слишком громкими. Даже собственное дыхание казалось чужим.

Она встала. Ноги были ватными. Положила деньги на стол, не считая. Куртка зацепилась за спинку стула — она рванула её так сильно, что чуть не порвала.

На улице ветер ударил в лицо. Она шла быстро, почти бежала, хотя никуда не спешила. Каждый шаг отдавался в голове одним и тем же вопросом:

«Кто ты без него?»

Никто.

А затем: «Кто он без тебя?»

Ответ она знала.

Она уже собиралась повернуть к остановке, когда боковое зрение зацепилось за что-то. Две фигуры. Чуть дальше по улице, у входа в книжный магазин — маленький, с тёмно-зелёной вывеской, мимо которого она проходила сотни раз и никогда не заходила.

Парень и девушка. Они стояли близко. Очень близко. Парень был в тёмно-серой толстовке — Алиса узнала эту толстовку. Она узнала эти волосы, чуть растрёпанные, без шапки. Она узнала этот рост, эту осанку, этот наклон головы.

Майкл.

Девушка стояла к Алисе спиной, но она тоже узнала её. Чёрные волосы, распущенные.

Кристина.

Они обнимались. Не как друзья при встрече — быстро, похлопывая друг друга по плечам. По-другому. Руки Майкла лежали на её спине. Её голова была прижата к его груди. Они стояли так уже несколько секунд — или, может быть, целую вечность. Алиса не знала. Время перестало иметь значение.

Она смотрела на его спину. На его волосы. На толстовку, которую она узнала бы из тысячи. Она не видела его лица. Но ей и не нужно было.

Воздух стал холоднее. Или это ей показалось. Мак на шее внезапно стал тяжёлым — как будто кто-то потянул за цепочку. Она прижала руку к груди, туда, где он висел, и почувствовала, как серебро впивается в ладонь.

Она стояла и смотрела. Просто стояла. Просто смотрела.

Они не видели её. Они были заняты друг другом. Он что-то сказал — она не слышала, что, — и Кристина отстранилась, но не до конца. Она подняла голову и улыбнулась ему.

Алиса развернулась и пошла.

Она просто пошла — сначала медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее, пока шаги не превратились в бег. Она бежала по улице, не разбирая дороги. Ветер бил в лицо. Листья хрустели под ногами. Мак колотился о грудь в такт шагам.

Она остановилась только через два квартала. Прислонилась к стене какого-то дома. Дышала тяжело, рвано. Сердце колотилось где-то в горле. Она прижала ладонь ко рту — сама не зная зачем. Может, чтобы не закричать. Может, чтобы не зарыдать. Может, чтобы удержать внутри то, что рвалось наружу.

Постояла так минуту. Две. Три.

Потом пошла дальше. Медленно. Домой.

Она не плакала. Слёзы пришли позже — когда она открыла дверь квартиры, сняла куртку, повесила её на крючок, крайний справа, сняла ботинки и поставила их ровно. Когда прошла в свою комнату и села на кровать. Когда потрогала мак на шее — холодный, чужой, — и сдёрнула его. Цепочка порвалась. Маленький серебряный бутон упал на пол и закатился под кровать.

Вот тогда она заплакала.

Не громко. Не навзрыд. Просто слёзы потекли по щекам — горячие, быстрые, — и она не стала их вытирать. Она сидела на кровати и плакала, и за окном темнело, и фонарь зажёгся, и его свет лёг на стену длинной бледной полосой.

Телефон завибрировал.

Она не посмотрела. Не потянулась к нему. Просто сидела и смотрела на стену, на полоску света, на тени от голых веток за окном. Телефон завибрировал ещё раз. Потом ещё.

Она знала, кто это. Знала, что он пишет. Может быть, извиняется. Может быть, спрашивает, где она. Может быть, говорит, что автобус задержался, или что он проспал, или что у него снова дела с мамой. Может быть, он врёт. Может быть, нет.

Ей было всё равно.

Она легла на кровать. Укрылась одеялом. Повернулась лицом к стене. Полоска света от фонаря лежала перед глазами — жёлтая, ровная, как свет в ванной.

Она закрыла глаза.

Где-то далеко, на самом краю сознания, крутилась мысль — глупая, злая, беспощадная: «Ленка была права. Я его придумала. Придумала того Майкла, который ждал меня у школы и говорил "ты сегодня красивая". А настоящий Майкл — вот он. Стоит с другой. Обнимает другую. Улыбается другой».

Она не стала отгонять эту мысль. Пусть будет. Пусть.

Телефон завибрировал снова. Она не пошевелилась.

Завтра воскресенье. Она никуда не пойдёт. Никого не увидит. Будет лежать в кровати и смотреть в потолок. И, может быть, к понедельнику что-то изменится.

А может, и нет.

Глава 20

Виктор Эфер проснулся раньше, чем открыл глаза.

Он лежал неподвижно, чувствуя, как сознание медленно всплывает из тяжёлой, тёмной воды. Первой пришла привычка — ждать. Каждый раз, когда он просыпался, тело заранее напрягалось, готовясь к тому, что сейчас начнётся. К шороху. К дыханию за дверью. К тому, что ручка медленно повернётся сама. К тому, что тишина вдруг станет плотной и мокрой, как тряпка, засунутая в рот.

Но ничего не начиналось.

Тишина была абсолютной. Не зловещей. Не напряжённой. Просто мёртвой. Такой, какой бывает только в квартирах, где уже давно никто по-настоящему не живёт. Холодильник не гудел. Часы не тикали. Даже старые трубы, которые обычно тихо постанывали по ночам, молчали. Будто весь дом разом решил, что больше не будет притворяться живым.

И именно это молчание оказалось страшнее всего.

Виктор лежал на спине, чувствуя, как по его вискам медленно текут горячие, солёные слёзы. Они не лились ручьём. Они просто сочились — медленно, густо, будто даже слёзы устали от него. Он не вытирал их. Пусть текут. Пусть жгут кожу. Эта боль была единственным, что сейчас казалось честным.

Он ждал ужаса.

А ужас заключался в том, что ужаса не было.

Ни шороха. Ни тени под дверью. Ни влажного дыхания. Только тишина и тяжёлый, удушающий груз вины, который лежал на груди, как мокрый мешок с цементом. С каждым вдохом этот груз становился тяжелее. Виктор чувствовал, как он вдавливает рёбра, как сжимает лёгкие, как медленно, но верно выдавливает из него остатки воздуха.

Он ненавидел это чувство.

И в то же время знал, что заслужил его сполна.

Он мог спасти её.

Мог заметить раньше. Мог зайти к ней вечером, когда она сказала, что «что-то голова кружится». Мог настоять, чтобы она сходила к врачу. Мог хотя бы, чёрт возьми, открыть дверь раньше, чем запахло бедой.

Но он не сделал ничего.

И теперь каждую ночь эта тишина напоминала ему об этом. Не криком. Не призраком. Просто отсутствием всего. Как будто даже мёртвые устали от него и решили оставить его наедине с тем, что он натворил.

Слёзы продолжали течь. Горячие. Такие горячие, что казалось, будто глаза варятся изнутри. Виктор сглотнул — горло болело. Всё тело болело. Даже волосы, казалось, болели.

Он наконец открыл глаза.

Комната была тёмной. Только из-под двери в ванную сочился тот самый жёлтый, больной свет. Не яркий. Не мерцающий. Просто ровный, усталый, старый свет сорокаваттной лампочки, которую он сам когда-то вкрутил. Свет, который не должен был гореть.

Виктор долго смотрел на эту тонкую полоску. Смотрел, пока глаза не начали слезиться ещё сильнее. Он ждал, что полоска дрогнет. Что под ней появится тень. Что ручка хотя бы чуть-чуть шевельнётся.

Ничего.

Тишина продолжала давить.

Он медленно сел. Пружины кровати тихо скрипнули — единственный звук за долгое время. Этот скрип почему-то показался ему неприличным, будто он нарушил какое-то древнее соглашение. Виктор замер, словно боялся, что теперь всё начнётся. Но нет. Тишина проглотила даже этот звук.

Он встал.

Пол был ледяным. Ноги сразу онемели. Виктор шёл медленно, почти не поднимая ступни, словно боялся разбудить то, что спало в этой квартире. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, глухим ударом. Сердце билось редко и тяжело, будто тоже устало от всего этого.

Он прошёл на кухню и опустился за стол. Перед ним лежал телефон.

Несколько секунд он смотрел на чёрный экран, потом набрал номер знакомый номер. Гудки тянулись долго. Когда мать Алисы ответила, голос был усталый, мёртвый, будто она уже много ночей не спала.

— Я… — начал он и замолчал.

Слова застряли в горле. Он не смог произнести ничего больше. На том конце провода молчали. Виктор закрыл глаза, сжал телефон так, что послышался хруст, и сбросил звонок.

Потом он встал и пошёл в детскую.

Комната была пустой и холодной. На столе среди старых тетрадей и карандашей лежал потрёпанный рисунок — большой красный мак, нарисованный детской рукой. Виктор взял его. Пальцы задрожали. Он вспомнил, как много лет назад забирал Алису из школы. Как она бежала к нему с этим рисунком, улыбаясь во весь рот, и кричала: «Папа, смотри, я нарисовала для тебя!»

Он стоял посреди пустой детской, держа в руках старый рисунок, и чувствовал, как вина медленно, тяжело опускается на плечи.

Он бережно положил рисунок обратно на стол. Вышел из комнаты. И остановился перед дверью в ванную.

Жёлтый свет лежал у его босых ног тонкой полосой. Виктор смотрел на него сверху вниз, как на открытую рану. Ручка была холодной. Он положил на неё ладонь — пальцы дрожали. Не от страха. От чего-то гораздо более глубокого и грязного.

Он стоял так долго. Очень долго.

В голове крутились обрывки. Её голос. Её смех. Как пахли её волосы, когда она обнимала его после работы. Как она говорила «я устала» за неделю до смерти, а он ответил «ну отдохни тогда», и пошёл смотреть телевизор.

Он сжал ручку сильнее. Металл впился в кожу.

— Прости… — прошептал он.

Голос вышел хриплый, сломанный. Почти не его.

Никто не ответил. Ручка не повернулась сама. Никто не дышал за дверью. Не было ни шёпота, ни мокрого звука, ни детского плача. Только тишина. И жёлтый свет.

Виктор закрыл глаза. По щекам продолжали течь горячие слёзы. Он чувствовал, как они капают с подбородка на грудь, как пропитывают футболку. Ему было так больно, что хотелось вырвать себе сердце. Не для того, чтобы умереть. А чтобы наконец перестать чувствовать этот груз.

Он понимал.

Понимал, что ничего уже нельзя исправить. Что даже если он сейчас встанет на колени, будет биться головой об пол, кричать, умолять — она не вернётся. Что все года тишины были его приговором. Что он сам построил эту тюрьму и сам в неё вошёл.

Виктор выдохнул — длинно, дрожаще, почти со стоном.

И открыл дверь.

Свет ударил ему в лицо.

Он стоял на пороге и смотрел. Смотрел долго. Не моргая. Глаза жгло. Горло сжималось. В груди что-то рвалось — медленно, мучительно, как старый шов на плохо зашитой ране.

Его лицо исказилось. Не от страха. От ненависти. К себе. К своей трусости. К той минуте, когда он решил, что «потом» ещё будет. К тому человеку, которым он был тогда и которым остался сейчас.

Плечи задрожали.

Виктор Эфер стоял в дверях ванной, держась за ручку, как за последний якорь в этом мире, и беззвучно плакал — горько, тяжело, безнадёжно. Слёзы текли по его щекам, капали на пол, смешивались с жёлтым светом.

А за его спиной в квартире стояла тишина.

Полная.

Глубокая.

Окончательная.

И в этой тишине не было ни прощения, ни спасения.

Только он.

Только дверь.

Только то, что он увидел.

И груз, который теперь он будет носить до конца своих дней.

Глава 21

Понедельник, 13 ноября

В субботу я плакала. В воскресенье лежала в кровати и смотрела в потолок. Мама спросила бы, не заболела ли я. А я бы сказала: «Немного». Это было бы почти правдой. Я правда чувствовала себя больной — только не телом. Где-то глубже. Там, куда не достают таблетки.

В субботу вечером телефон вибрировал ещё несколько раз. Я не проверяла. Я знала, что это Майкл — я слышала ритм вибрации, тот самый, который я всегда ждала с замиранием сердца, — но не могла заставить себя взять трубку. Каждое сообщение было как ещё один камешек, падающий в пустоту. Я просто лежала и считала их. Одно. Второе. Третье. Потом перестала считать.

В воскресенье я пролистала их, не читая. Экран стал чистым. Пустым. Как я внутри.

Сегодня понедельник. Я пришла в школу, потому что не прийти — значило бы объяснять маме, что со мной. А я не могла. У меня не было слов. Даже для неё.

В школе всё было как обычно. Те же коридоры. Те же голоса. Те же девятиклассники с плакатами. Дядя Коля пил чай на своём посту. Всё было точно таким же, как в прошлый понедельник и в позапрошлый. Кроме меня. Я была другой.

Я села за парту и стала ждать Ленку. Мне нужно было рассказать ей всё. Вывалить словами то, что лежало внутри — тяжёлое, холодное, бесформенное. Я не знала, как начать, но знала, что Ленка поймёт. Она всегда понимала.

Ленка влетела в класс за две минуты до звонка. Не вошла — именно влетела, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, с растрёпанными волосами. Она плюхнулась на стул рядом со мной и, даже не поздоровавшись, выпалила:

— Эфер, ты не поверишь. Я вчера видела Кристину. Она гуляла с каким-то парнем. Я сначала подумала, что это Майкл. Серьёзно, я чуть не подошла и не сказала: «Эй, а где Алиса?» Но это был не он.

Я замерла. В груди что-то дёрнулось — резко, больно.

— Что? — мой голос прозвучал глухо. Как будто не мой.

— Ну, я шла по набережной, а там они стояли — Кристина и какой-то парень в серой толстовке. Я издалека видела — рост, волосы, всё как у твоего Майкла. Думаю: «Ну всё, Эфер, у нас проблемы». А потом подхожу ближе — а это не он. Это вообще другой человек. Представляешь?

Я не представляла.

— Ты уверена? — спросила я тихо.

— Абсолютно. Я почти вплотную прошла. Это был Артём.

Артём.

— Ты же знаешь его, — продолжала Ленка. — Ну, тот самый, из одиннадцатого «А». Который в очках, с книжками. Ну, он ещё... Ну Артём, в общем.

Я молчала. В голове что-то медленно проворачивалось — как шестерёнка, которая не попадает в паз. Артём. Тот самый Артём, который написал Ленке, а потом сказал, что у него есть девушка. Тот самый Артём, про которого Ленка говорила «он странный, он помнит цитаты из Войны и мира наизусть». Тот самый Артём, которого я никогда не видела.

Никогда.

— Лен, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я не знаю, как выглядит Артём.

— В смысле?

— В прямом. Я никогда его не видела. Ты мне о нём рассказывала, но я не спросила, как он выглядит.

Ленка уставилась на меня. Потом медленно, очень медленно сказала.

— Посмотри фото. Ты же сказала, что сфотографировала их.

Я взяла телефон. Руки дрожали. Я зашла в галерею.

На фото были Кристина и парень. Они стояли на набережной. Он был в тёмно-серой толстовке. У него были тёмные волосы — не чёрные, но тёмные, — и они были чуть растрёпаны, как будто он не причёсывался с утра. Он стоял ко мне спиной, но я видела его рост. Его плечи. Его осанку. Я приблизила фото. Может это всё-таки не он?

Я знала эту спину. Я знала эту толстовку. Когда я сделала фото?

— Это не Майкл, — сказала я тихо.

— Я же говорю.

— Лен. — Я подняла глаза от экрана. — В субботу я ждала Майкла в кафе. Он не пришёл. Я вышла и увидела его — мне показалось, что его. Он стоял с Кристиной. Они обнимались. Я видела толстовку, волосы, рост. Я была уверена, что это он. Я убежала. Я плакала всё воскресенье. Я не читала его сообщения. Я думала, он меня предал.

Ленка молчала. Глаза у неё стали огромными.

— Алис...

— Это был не он. — Я снова посмотрела на фото. — Это был Артём. Я видела Артёма с Кристиной. Не Майкла. Артёма.

В классе повисла тишина. Такая тишина, которая бывает только в момент, когда рушится мир — но не тот, настоящий, а тот, который ты сама построила у себя в голове. Мой мир рухнул.

— Значит, — сказала Ленка медленно, — Майкл не виноват.

— Он не виноват.

— А ты...

— Я не отвечала два дня. Он, наверное, думает, что я умерла. Или что я его бросила. Или что мне всё равно.

Ленка молчала. Она не говорила «ты дура», хотя имела полное право. Она просто смотрела на меня — и в этом взгляде не было осуждения. Было что-то другое. Может быть, жалость. Может быть, понимание.

Я достала телефон. Открыла чат с Майклом. Пальцы дрожали — не так, как тогда, когда я собиралась написать ему первое сообщение. Хуже. Тогда был страх. Сейчас был стыд.

Я открыла чат. И прочитала.

«Алиса, ты где? Я в кафе. Ты идёшь?»

«Алиса?»

«С тобой всё в порядке?»

«Пожалуйста, ответь».

«Я волнуюсь».

«Алиса, прости, если я что-то сделал не так. Просто дай знать, что ты в порядке».

Шесть сообщений. Я лежала в кровати и плакала, а он волновался. Он извинялся — за то, чего не делал. Он просил просто дать знать, что я в порядке.

Я опустила телефон на парту. Закрыла лицо руками.

— Лен, — прошептала я. — Что я наделала.

— Ничего непоправимого, — сказала она тихо. — Ты испугалась. Ты увидела то, что увидела. Ты не специально.

— Я даже не спросила. Я даже не подошла. Просто убежала.

— Ты думала, что это он. Кто угодно бы так подумал. Даже я. Я же сфоткала их, потому что думала, что это Майкл.

Я подняла голову.

— А ты знала, что Артём и Кристина вместе?

Ленка покачала головой.

— Нет. Он говорил, что у него есть девушка, но я не знала, кто. Это было до того, как мы начали расследование про Кравиц. Если бы я знала, что он с ней, я бы сразу тебе сказала.

Я снова посмотрела на фото. Кристина и Артём. Её голова была прижата к его груди. Его руки лежали на её спине. Они были парой. Настоящей. Не выдуманной мной.

И тут до меня дошло. Артём — парень Кристины. Тот самый, который написал Ленке, а потом извинился и сказал, что у него есть девушка. Тот самый, который читает «Войну и мир» и ходит в очках. И я — я перепутала его с Майклом. Потому что они похожи. Со спины. В серой толстовке. С тёмными волосами.

— Что мне делать? — спросила я. Голос прозвучал жалко. Как у ребёнка.

— Написать ему, — сказала Ленка. — Прямо сейчас. Объяснить всё. Сказать правду.

— Какую правду? Что я видела его с другой и подумала, что он меня предал? Что я не читала его сообщения? Что я не доверяю ему настолько, что даже не подошла?

— Правду о том, что ты испугалась. Что ты ошиблась. Что ты дура, но дура, которая его любит.

Я посмотрела на телефон. Экран погас. Я провела пальцем — чат открылся снова. Его сообщения всё ещё были там. Шесть штук. Последнее — «Просто дай знать, что ты в порядке».

Я нажала на поле ввода. Пальцы зависли над клавиатурой.

«Майкл. Я в порядке. Нам нужно поговорить».

Стёрла.

«Майкл. Прости, что не отвечала. Я всё объясню».

Стёрла.

«Майкл. Я думала, что ты с другой. Я видела вас. Мне показалось. Я ошибалась. Я дура. Прости».

Стёрла.

Я смотрела на пустую строку ввода. Ленка тронула меня за плечо.

— Не думай, — сказала она. — Пиши.

Прозвенел звонок. Я вздрогнула. Вошла Васильевна с журналом. Все засуетились, рассаживаясь. Я убрала телефон в карман.

Не сейчас. Я не могу написать это между геометрией и литературой. Такое не пишут на перемене. Такое говорят лично. Или хотя бы вечером. Когда тихо. Когда никто не мешает.

Но я напишу. Сегодня. Обязательно.

Потому что если я не напишу — я потеряю его. Не потому что он уйдёт к другой. А потому что я сама разрушу всё, что мы построили. Своими руками. Своими страхами. Своей дурацкой ревностью.

Уже дома я достала из-под кровати серебряный мак. Цепочка была порвана — я сдёрнула его в субботу, не помня себя. Он лежал в пыли, маленький, холодный. Я положила его на ладонь. Мак.

Я починю цепочку. И надену его снова. Но только когда поговорю с ним. Когда объясню. Когда он простит.

Если простит.

Я закрыла глаза.

И сразу же начала врать себе.

Вот мы стоим под тем первым дождём. Только теперь я не говорю «ага», как последняя идиотка. Я говорю что-то лёгкое и остроумное, и он смеётся — громко, искренне, запрокидывая голову. «Ты вообще невероятная», — говорит он и смотрит так, будто я для него единственный человек на всей земле.

В автобусе он не просто сидит рядом. Он берёт мою руку, переплетает наши мокрые холодные пальцы и тихо говорит: «Я боялся, что ты никогда со мной не заговоришь». Его большой палец гладит мою ладонь, и от этого внутри становится так тепло, что даже промокшая куртка перестаёт быть холодной.

На первом свидании в Sёrf Coffee он ждёт меня с маленьким букетом красных маков. «Я полчаса их выбирал», — признаётся он и смущается. Когда у него остаётся пена над губой, он не вытирает её. Он просто наклоняется и целует меня — мягко, уверенно, как будто имеет на это полное право.

А на мостике он прижимает меня к себе так сильно, что я слышу, как бьётся его сердце, и шепчет прямо в волосы:

— Я думал о тебе каждый день. С самого первого сентября. Просто не знал, как сказать.

Я лежала в темноте и улыбалась. Сердце колотилось так, будто всё это происходило прямо сейчас. Было тепло. Хорошо. Правильно.

А потом я вспомнила субботу.

В моей версии он всё-таки пришёл.

Запыхавшийся, с мокрыми волосами, с огромным букетом маков, который пытался спрятать за спиной. «Прости, что опоздал, — говорит он и улыбается так виновато и нежно, что у меня перехватывает дыхание. — Я хотел найти самые красивые. Для тебя».

Мы сидим в кафе до самого закрытия. Он держит меня за руку, смотрит в глаза и говорит: «Я никогда не встречал человека, рядом с которым мне было бы так спокойно. Я никуда не уйду, Алиса. Обещаю».

Я открыла глаза.

В комнате было темно и пусто.

Улыбка ещё оставалась на лице — глупая, застывшая, чужая.

Я лежала и чувствовала, как она медленно, очень медленно сползает, словно маска, которая больше не держится.

Сердце всё ещё колотилось от придуманного тепла. А в комнате было холодно.

Я повернулась лицом к стене и свернулась калачиком.

Мне было так больно, будто меня только что предали по-настоящему.

Хотя предала я сама себя.

Глава 22

Вторник, 14 ноября

Я не написала ему. Ни вчера, ни сегодня утром.

Я открывала чат раз пятьдесят. Честное слово — пятьдесят. Я считала. Каждый раз я набирала сообщение и стирала его. «Майкл, нам надо поговорить» — нет, слишком серьёзно, как будто я собираюсь его бросать. «Майкл, прости, что не отвечала» — нет, слишком жалко. «Майкл, я всё объясню» — нет, слишком загадочно. Я перепробовала, наверное, все возможные комбинации слов и не отправила ни одной.

Вечером в понедельник я сидела с телефоном в руке и смотрела на мигающий курсор. Он мигал и мигал, как будто ждал, когда я на что-то решусь. Я не решилась. Я легла спать с чувством, что я самый трусливый человек на свете. История повторяется?

Сегодня утром я проснулась и первым делом схватила телефон. Ничего. Ну, не совсем ничего — Майкл не писал. И я его понимаю. Он отправил пять сообщений в субботу, а я не ответила. Что ему ещё делать? Писать шестое? Седьмое? Звонить? Приходить ко мне домой? Я бы на его месте, наверное, уже решила, что меня бросили.

Я не хотела его бросать. Я хотела всё исправить. Но я не знала как.

В школу я шла с ощущением, что внутри меня что-то медленно, но верно разваливается на куски. Как будто я — старая кружка с трещиной, из которой по капле вытекает вода. Вроде ещё целая, но уже понятно, что скоро разобьётся.

На улице было холодно. Ветер дул с той стороны, откуда он обычно приходил, и я на секунду замерла — показалось, что он стоит там, у поворота. Но никого не было. Только голые деревья и серое небо.

Я пришла в класс. Ленка уже сидела на своём месте. Я села рядом и молча уставилась в парту.

— Ты написала ему? — спросила Ленка.

— Нет.

— Эфер.

— Я знаю.

Она вздохнула и ничего больше не сказала. За это я её и люблю. Она понимает, когда нужно надавить, а когда — просто быть рядом.

Первые два урока я не помню. Совсем. Как будто кто-то вырезал их из моей памяти и вклеил что-то другое — пустое, серое. Я смотрела в учебник и не видела букв. Я смотрела на доску и не видела формул. Я видела только его лицо — то, как он улыбался мне в коридоре, как он говорил «ты сегодня красивая», как он целовал меня у подъезда, а кот смотрел.

Кот, кстати, тоже куда-то пропал. Я не видела его уже неделю.

На третьей перемене я вышла в коридор. Я не хотела никого видеть, но мне нужно было куда-то идти, чем-то занять руки. Я нащупала серебряный мак в кармане. Люди проходили мимо. Кто-то смеялся. Кто-то обсуждал контрольную. Кто-то нёс глобус. Всё было как обычно. Кроме меня.

Я стояла и смотрела в окно. На спортивную площадку, где когда-то играли в баскетбол по средам и пятницам. Сейчас там было пусто. Голый асфальт. Перевёрнутая скамейка. Ветер гонял по полю обрывок какого-то пакета, и он метался туда-сюда, как птица со сломанным крылом.

И тут я увидела его.

Майкл стоял на площадке. Один. В своей обычной куртке и без шапки. Он не играл. Просто стоял и смотрел куда-то в сторону. Может быть, на школьный забор. Может быть, на небо. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и ветер трепал ему волосы.

У меня внутри всё сжалось. Я хотела открыть окно и крикнуть ему. Хотела выбежать на улицу. Хотела обнять его и сказать: «Прости, прости, прости, я дура, я всё придумала, я больше так не буду». Но я не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу. Пальцы сжали цепочку так, что стало больно.

Он не видел меня. Он стоял ко мне спиной. И в этой спине было что-то такое... одинокое. Как будто он тоже потерялся. Как будто он тоже не знал, что делать.

Я стояла и смотрела на него, пока прозвенел звонок. Он развернулся и пошёл к школе. Я отошла от окна и пошла в класс. Мы разминулись в коридоре. Я не окликнула его. Я просто прошла мимо, опустив голову.

Я трусиха. Я знаю.

На литературе Маргарита Павловна говорила о Тургеневе — кажется, мы проходим его уже вечность, — и я сидела и думала: интересно, а Базаров смог бы вот так просто подойти и извиниться? Наверное, нет. Он бы тоже стоял и смотрел в окно. Может, мы все немножко Базаровы.

На истории Мартынова рассказывала про народовольцев. Я пыталась слушать, честно пыталась, но мысли всё время возвращались к нему. Кажется, я не первый раз это пишу... Как он стоял на площадке. Как ветер трепал ему волосы. Как он был один.

Из-за меня.

Я оставила его одного. Он ждал меня в кафе, а я убежала. Он писал мне, а я пролистывала его сообщения, не читая. Он волновался, а я лежала в кровати и жалела себя. Какая же я эгоистка. Какая же глупая, слепая, трусливая эгоистка.

Я поймала себя на том, что грызу колпачок ручки. Я никогда не грызла колпачки. Это была Ленкина привычка. Или... нет. Не Ленкина. Чья-то ещё. Я не могла вспомнить.

На большой перемене я не пошла в столовую. Я сидела в классе и смотрела на телефон. Открыла чат. Закрыла. Снова открыла. Набрала: «Майкл, я хочу с тобой поговорить». Палец завис над кнопкой «отправить».

Я представила, как он читает это сообщение. Как ждёт продолжения. Как надеется, что я объясню. А что я объясню? «Я видела тебя с другой девушкой, но это был не ты, а парень, которого я никогда не видела, и я перепутала, и теперь мне стыдно»? Это звучит как бред. Как оправдание, которое хуже самого поступка.

Я стёрла сообщение и выключила телефон.

После уроков я поплелась к выходу. Медленно. Еле переставляя ноги. В коридоре толкались младшеклассники, кто-то кричал, кто-то смеялся. Я шла сквозь этот шум, как сквозь воду, — ничего не слыша.

У выхода я остановилась. Вспомнила, как он ждал меня здесь. Как сказал: «Привет. Ты меня ждёшь?» Как взял за руку. Как мы шли вместе.

Сейчас здесь никого не было. Только ветер и сухие листья.

Я пошла домой. Не пошла — поплелась. Медленно. Ноги были ватными. Я шла и пинала камешек — тот самый, который попадался мне на пути, — но он не скакал весело, как раньше. Он катился вяло, будто тоже устал от всего этого.

Дома я сняла куртку. Повесила на крючок — крайний справа. Сняла ботинки и поставила их ровно. Прошла в ванную. Включила свет. Жёлтый. Чужой. Посмотрела на себя в зеркало.

Из зеркала смотрела я. Но что-то было не так. Я присмотрелась. Волосы — они лежали иначе. Не как обычно. Я машинально поправила их за ухо. Потом ещё раз. И ещё. Рука сама тянулась — привычка, которой у меня никогда не было.

Я замерла. Посмотрела на свою руку. На пальцы, которые только что поправили волосы. Они не дрожали. Они действовали уверенно. Как будто всегда так делали.

Я опустила руку. Сжала её в кулак.

Что со мной происходит?

Я села на край ванны. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух был холодным. От кафеля тянуло сыростью. Я сидела и думала: «Я схожу с ума. Я медленно, незаметно схожу с ума».

Сначала я подумала, что Майкл предал меня. Потом оказалось, что это был не он. Потом я не смогла написать ему. Потом я начала делать жесты, которые мне не свойственны. Что дальше? Что будет завтра? Через неделю? Через месяц?

Я встала. Подошла к раковине. Открыла кран. Холодная вода побежала по пальцам. Я смотрела, как она уходит в слив — спиралью, закручиваясь вокруг невидимой оси. Как в тот раз. Как всегда.

Я выключила воду. Вытерла руки. Вышла из ванной.

В зале горел свет. Мама стояла у окна с телефоном у уха и говорила тихо, но быстро — про какие-то сроки, отчёты и «это нужно было ещё вчера». Увидев меня, она на секунду подняла глаза.

Я сделала шаг к ней. Горло сжалось, в груди всё дрожало. Хотелось броситься, обхватить её руками, зарыться лицом в свитер и просто разреветься — как в детстве. Хотелось, чтобы она обняла меня в ответ, погладила по голове и сказала, что всё будет хорошо.

Мама подняла руку с растопыренными пальцами — «подожди, не сейчас» — и отвернулась обратно к окну, продолжая говорить в трубку.

Я остановилась посреди коридора. Руки, которые уже почти потянулись к ней, бессильно упали. Слёзы, которые только начали собираться в глазах, мгновенно высохли, будто их и не было.

Она даже не спросила, что со мной.

В комнате было тихо. Я села на кровать и достала телефон. Открыла чат с Майклом. Прочитала его сообщения ещё раз. Шесть штук. Последнее: «Просто дай знать, что ты в порядке».

Я нажала на поле ввода. Набрала одно слово.

«Привет».

Палец завис над кнопкой. Я смотрела на это слово — шесть букв, — и мне казалось, что оно весит тонну. Что это самое тяжёлое слово в мире. Потому что за ним — всё. Объяснение. Извинение. Страх. Надежда. Любовь.

Я нажала «отправить».

Сообщение ушло. Одна серая галочка. Я смотрела на неё и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Как тогда. Как в тот первый раз.

Галочка стала двойной.

Прочитано.

Я ждала. Пять секунд. Десять. Тридцать. Он не отвечал. И я его понимала. Он имел полное право не отвечать. Я не отвечала ему два дня. Теперь его очередь.

Я отложила телефон и уставилась в потолок. Полоска света от фонаря лежала на стене — как всегда. Всё было как всегда. Кроме того, что я отправила «привет». И теперь ждала ответа.

Прошла минута. Две. Пять.

Телефон завибрировал.

Я схватила его. Экран загорелся. Одно слово.

«Привет».

Я смотрела на это слово и боялась дышать. Он ответил. Не проигнорировал. Не стал мстить мне моим же оружием. Просто написал «привет», как будто ничего не случилось. Как будто я не пропадала на два дня. Как будто не удаляла его сообщения.

И от этого было ещё больнее.

Потому что он не злился. Он ждал. Он просто ждал, когда я буду готова.

Я набрала: «Майкл, нам нужно поговорить». На этот раз я не стирала. Я смотрела на слова, которые сама написала, и они казались чужими. Как будто не я их придумала. Как будто кто-то другой водил моими пальцами.

«Я знаю», — ответил он. — «Когда и где?»

Я подумала. Не в школе. Не в кафе. Кафе теперь пахло остывшим какао и ожиданием, которое так и не закончилось. Может быть, на набережной? Там, где я видела их — Кристину и Артёма. Там, где всё рухнуло. Может быть, если я приду туда и расскажу ему всё с самого начала, это место перестанет быть проклятым.

«Завтра. После школы. У набережной».

«Хорошо. Я приду».

И всё. Никаких вопросов. Никаких «почему ты пропала» или «что случилось». Он просто сказал «я приду». Как в тот раз — когда мы договаривались о первом свидании, и он написал «договорились», и я улыбалась весь вечер.

Сейчас я не улыбалась. Я сидела и смотрела на экран, и по щекам текли слёзы. Не горькие. Не злые. Просто слёзы. Просто облегчение.

Я отложила телефон. Легла на кровать. Посмотрела в потолок. Трещина в углу была на том же месте. Полоска света от фонаря лежала на стене — как всегда.

Но что-то изменилось. Что-то неуловимое. Как будто я перестала падать и на секунду зависла в воздухе. Ещё не взлетела. Но уже не падаю.

Глава 23

Среда, 15 ноября

Сегодня среда. День, когда можно всё испортить или всё исправить. Третьего не дано.

Я проснулась в шесть утра от того, что за окном шёл дождь. Не ливень — мелкий, нудный, ноябрьский. Капли стучали по отливу с такой монотонностью, будто кто-то считал секунды. Я лежала и слушала этот звук, и мне казалось, что это не дождь, а какой-то невидимый метроном отсчитывает время до моего приговора.

Я встала, подошла к окну. За стеклом было серо. Спортивная площадка блестела от влаги. Перевёрнутая скамейка лежала на боку — её так никто и не поднял.

Я вспомнила, как в первый раз увидела его игру. Это было в сентябре — кажется, целую жизнь назад. Я сидела на дополнительном русском, и окно кабинета выходило прямо на площадку. Если сесть у окна и чуть повернуть голову, видно, как они играют. Майкл не был суперзвездой — он играл нормально, не хуже и не лучше других. Но я всё равно смотрела. Я ждала этого момента всю неделю.

Он закусывал губу перед броском. Чуть-чуть. Совсем незаметно, если не присматриваться. Но я присматривалась. Я знала эту привычку лучше, чем таблицу Менделеева. Он щурился, закусывал губу — и бросал. Иногда попадал. Иногда нет. Но мне было всё равно. Главное — он.

Сегодня среда. По средам у них баскетбол. Если дождь закончится.

Я отошла от окна и начала собираться. Надела школьную форму. Посмотрела на серебряный мак, который лежал на тумбочке. Цепочка была порвана. Я не починила её. Не успела. Или не захотела. Мак лежал и смотрел на меня — маленький, холодный, одинокий.

Я не надела его. Но всё же взяла с собой.

В школе всё было как обычно. Те же коридоры. Те же голоса. Те же девятиклассники с плакатами — на этот раз они клеили что-то про день толерантности. Я прошла мимо, не вчитываясь. Какая разница, что они клеят.

Ленка ждала меня в классе. Она сидела за нашей партой и смотрела на меня с выражением, которое я слишком хорошо знала. Означало оно примерно следующее: «Я всё понимаю, но если ты сейчас же не расскажешь, что происходит, я за себя не ручаюсь».

— Ты написала ему? — спросила она.

— Да.

— И?

— Мы встретимся сегодня. После школы. На набережной.

Ленка выдохнула — длинно, с присвистом.

— Ну наконец-то. Я уж думала, вы до пенсии будете в гляделки играть.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что он не поймёт. Что он подумает, что я его преследую. Или что я ему не доверяю. Или что я… не знаю. Что я недостаточно хороша для него.

Ленка откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

— Эфер, послушай меня. Ты хороша. Ты более чем хороша. Ты — та девочка, ради которой он пришёл в школу после смерти отца. Ты — та, которой он сказал «ты сегодня красивая». Ты — та, которую он поцеловал у подъезда. А кот смотрел. Кот, Эфер. Это ли не знак?

Я слабо улыбнулась.

— Кот — это знак?

— Кот — это всегда знак. Ты что, не знала?

Я засмеялась. Впервые за несколько дней. Ленка умела меня рассмешить, даже когда мир рушился.

Первые два урока прошли как в тумане. Я смотрела в окно — дождь то усиливался, то затихал, но не прекращался. Если он не закончится к трём часам, баскетбола не будет. И я не увижу, как он закусывает губу перед броском. Может, это и к лучшему. Может, если я увижу это сейчас — прямо перед разговором, — я вообще не смогу говорить.

На третьей перемене я вышла в коридор. Просто чтобы размяться. Просто чтобы не сидеть на месте. Я шла и смотрела под ноги, и вдруг услышала знакомый смех.

Кристина.

Она стояла у кабинета биологии с Артёмом. Я впервые видела их вместе — по-настоящему вместе, не на фотографии. Он был в той самой серой толстовке. Она держала его за руку и что-то рассказывала, размахивая розовым ежедневником. Он слушал и улыбался.

Они были красивой парой. Правда. Она — яркая, шумная, с чёрными волосами, которые она то и дело поправляла за ухо. Он — спокойный, в очках, с книжкой, торчащей из сумки. Они подходили друг другу.

Я смотрела на них и думала: «Вот. Это Артём. Не Майкл. Совсем не Майкл». У Артёма были другие плечи — чуть шире. Другая осанка — более сутулая, что ли. И волосы — они были темнее. Почему я не заметила этого в субботу? Почему я просто увидела серую толстовку и рост и решила, что это он?

Потому что я ждала предательства. Потому что я сама его придумала. Потому что я смотрела на Майкла и видела не его, а свои страхи. Свои ожидания. Свою неуверенность.

Я прошла мимо. Кристина меня не заметила. Артём — тоже. Они были заняты друг другом. И это было правильно.

На большой перемене дождь закончился. Я выглянула в окно и увидела, как на площадку выходят парни. Баскетбол. Среда. Как обычно.

Я стояла у окна и смотрела. Майкл был там. В своей обычной форме — белая футболка, шорты, кроссовки. Он разминался, перебрасывая мяч с руки на руку. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось.

Вот он получил мяч. Вот он повернулся к кольцу. Вот он прищурился — я видела это даже отсюда, с третьего этажа. Вот он закусил губу — чуть-чуть, совсем незаметно, если не знать. Но я знала.

Бросок. Мяч описал дугу — медленную, красивую, — и упал точно в кольцо.

Я выдохнула. Я не заметила, что задерживала дыхание.

Прозвенел звонок. Я отошла от окна. Пора.

Руки дрожали. Я спрятала их в карманы куртки. Сердце колотилось где-то в горле — как тогда, в первый раз, когда я собиралась написать ему «привет».

Каждый шаг отдавался где-то под рёбрами. Руки были ледяными. Я мысленно повторяла то, что скажу ему: как извинюсь, как объясню, как признаюсь, что я полная дура.

Но чем ближе я подходила, тем сильнее меня затягивало назад — в голову.

Я снова начала вспоминать. Только воспоминания уже не слушались. Они жили своей жизнью и становились всё красивее.

Вот мы стоим под первым дождём. Он смотрит мне в глаза и говорит не просто «дож-ж-ждь», а «я весь день думал только о том, как к тебе подойти». Улыбается так, будто я — самое лучшее, что с ним случалось за всю жизнь.

В автобусе он притягивает меня к себе, кладёт мою голову себе на плечо и шепчет: «Я больше не хочу быть без тебя. Никогда». Его пальцы тёплые. Сердце стучит прямо у моего виска.

На первом свидании в Sёrf Coffee он встаёт, когда я захожу, и говорит на весь зал: «Я думал, ты не придёшь. А ты пришла. Ты всегда приходишь, когда мне это очень нужно».

А поцелуй у подъезда… в моей голове он уже был совсем другим. Он обнимает меня так сильно, что я почти не дышу, целует в висок, потом в щёку, потом в губы и говорит прямо в них:

— Ты моё самое лучшее решение за всю жизнь.

Я остановилась. Улыбка сама полезла на лицо — противная, предательская, которую я не могла убрать.

А когда открыла глаза — увидела его.

Настоящего.

Он стоял в своей старой куртке, без шапки, руки в карманах. Волосы растрёпаны. Выглядел уставшим. Даже каким-то осунувшимся.

Не идеальным.

Не из моей головы.

Просто Майкл.

Он заметил меня. Поднял руку — неуверенно, почти осторожно. Улыбнулся — криво, немного виновато.

И в этот момент я почувствовала, как две версии его внутри меня столкнулись и начали рвать друг друга на части.

Один — красивый, уверенный, говорящий идеальные слова.

Второй — настоящий. Стоящий в десяти метрах от меня и явно не знающий, что сказать.

Я вдруг поняла, что уже не уверена, какой из них пугает меня больше.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Мы пошли. Молча. Я не знала, с чего начать. Все слова, которые я репетировала, вылетели из головы. Осталась только тишина и холодный ноябрьский ветер.

Мы дошли до набережной. Той самой, где я видела Кристину и Артёма. Было мокро после дождя. Река текла внизу — серая, быстрая, равнодушная.

Я остановилась. Он остановился рядом.

— Майкл, — сказала я. Голос дрожал. — Я должна тебе кое-что рассказать.

— Я слушаю.

Я набрала воздуха. И начала.

Я рассказала ему всё. Про Кристину — с самого начала. Про то, как я видела их в столовой. Про библиотеку. Про «мироздание». Про то, как я боялась, что она интереснее меня. Про серебряный мак — да, я рассказала и про мак. И даже показала. Про то, как они не пришли в один день, и я решила, что они вместе. Про субботу. Про кафе. Про то, как я увидела их у книжного магазина — его толстовку, его рост, его волосы. Про то, как я убежала. Про то, как не читала его сообщения. Про то, как Ленка показала мне фото, и я поняла, что это был Артём.

— Это был не ты, — сказала я. — Я перепутала. Я увидела то, что боялась увидеть. Я…

Я замолчала. Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их.

— Я думала, ты меня предал. А на самом деле — это я тебя предала. Тем, что не доверилась. Тем, что не подошла. Тем, что не спросила.

Майкл молчал. Я боялась поднять на него глаза.

— Ты можешь меня не прощать, — сказала я. — Я понимаю. Я бы сама себя не простила.

Он взял меня за руку. Его пальцы были холодными — он опять без перчаток и шапки, конечно.

— Алиса, — сказал он. — Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Он не злился. Он смотрел на меня — и в этом взгляде не было ни осуждения, ни разочарования. Было что-то другое. Что-то, чего я не ожидала.

— Ты не предала меня, — сказал он. — Ты испугалась. Это разные вещи. Я тоже боялся. Когда ты не отвечала, я думал, что ты меня бросила. Что я что-то сделал не так. Что ты больше не хочешь меня видеть.

— Нет! — я сжала его руку. — Нет, я…

— Я знаю. Теперь знаю. — Он чуть улыбнулся. — Ты рассказала. Это главное.

Мы стояли на набережной и держались за руки. Ветер трепал ему волосы. Он был без шапки — конечно, без шапки, — и я вдруг подумала, что скоро ноябрь кончится, а он так и не купил её.

— Ты меня прощаешь? — спросила я тихо.

— Не за что прощать.

— Но я же…

— Ты ошиблась. Ты подумала, что я с другой. Это было неправдой, но ты имела право испугаться. Мы оба имеем право бояться. Главное — что ты пришла. И рассказала. И не убежала.

— Я больше не убегу, — сказала я. — Обещаю.

Он обнял меня. Я прижалась к его груди — туда, где под курткой билось сердце. Живое. Настоящее. Его.

Мы стояли так долго. Набережная была пустой. Только река внизу и серое небо над головой. И тишина — но теперь не страшная. Спокойная. Как после грозы.

Я подняла голову и посмотрела на него.

— Майкл, — сказала я. — Я люблю тебя.

Он улыбнулся. Не широко. Не открыто. Чуть-чуть. Одним уголком рта. Но этого было достаточно.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он.

И поцеловал меня. На набережной. Под серым небом. Без кота. Без дождя.

И это было лучшее, что случалось со мной за всю жизнь.

Мы стояли на набережной и молчали. Он держал меня за руку, и его пальцы постепенно теплели. Ветер стих, река внизу текла почти беззвучно. Серое небо висело так низко, будто хотело придавить нас к земле. — Пойдём? — сказал он. — Куда? — Просто пройдёмся. Как тогда. Я кивнула. Мы пошли. Наши шаги снова подстроились друг под друга, как в первый раз. Я заметила это и почувствовала странную, почти болезненную нежность. — Кстати, — сказал он вдруг, — а когда у тебя день рождения? Вопрос упал тяжело, как камень в воду. — Двенадцатого ноября, — ответила я тихо. Майкл остановился. — То есть… пару дней назад? Я кивнула, глядя на носки своих ботинок. Краска на одном уже начала облезать. — Почему ты ничего не сказала? — в его голосе было искреннее удивление и что-то ещё. Что-то похожее на боль. — Я бы хоть поздравил. Хоть цветок принёс. Я попыталась улыбнуться. — Родители были сильно заняты. У мамы отчёт… папа тоже. Они сказали, что отметим «как-нибудь потом». Может, перед Новым годом. Майкл нахмурился. — А Ленка? Я открыла рот. И ничего не сказала. Слова просто исчезли. В голове стало совершенно пусто, будто кто-то выключил свет. Я стояла и судорожно искала хоть какое-то объяснение, но в голове крутилось только одно: Ленки нет. Она не могла прийти. Потому что её никогда не было. Молчание затягивалось. Становилось невыносимым. — Алиса? — тихо позвал он. Я моргнула, возвращаясь. — Она… — голос предательски сел. Я кашлянула. — Она тоже не смогла. У неё бабушка… какие-то документы. Она собиралась зайти, но… в общем, не вышло. Майкл долго смотрел на меня. Слишком долго. Я чувствовала, как горят щёки и уши. — Понятно, — сказал он наконец очень мягко. Но было видно — ему ничего не понятно. Мы пошли дальше. Некоторое время молчали. Потом он, будто пытаясь разрядить атмосферу, заметил: — Мы опять идём в ногу. — Это само получается, — ответила я чуть хрипло. — Я знаю. Мне нравится. Я улыбнулась. Кажется, получилось почти естественно. Мы прошли мимо того места, где я когда-то видела Кристину с Артёмом. Теперь оно уже не казалось мне проклятым. Просто кусок набережной. Просто город. — Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросила я, чтобы только не молчать. — Я ведь на самом деле почти ничего о тебе не знаю.

— Ты знаешь, что я люблю биологию.

— Это я знаю. Что ещё?

Он задумался. Мы свернули на боковую улочку — старую, с облезлыми фасадами и чугунными решётками на окнах. Здесь было тихо. Только наши шаги и ветер в голых ветках.

— В детстве я хотел стать астронавтом, — сказал он.

— Астронавтом?

— Ну да. Как в американских фильмах. У меня был шлем из картона и фольги. Я надевал его и сидел в шкафу — думал, что это космический корабль. Мама ругалась, что я мну одежду, а папа сказал: «Пусть сидит. Шкаф — это хорошая тренировка для тесноты в капсуле».

Я попыталась представить его в картонном шлеме, сидящего в шкафу среди маминых рубашек. Картинка вышла такая дурацкая и трогательная, что я засмеялась. Он смотрел на меня и улыбался — кажется, радовался, что меня рассмешил. У него была такая улыбка в этот момент — не для галочки, не вежливая. Настоящая. Как будто он сам был рад вспомнить.

— Твой папа был...

— Странным? — он улыбнулся. — Да. Он всё время шутил. Даже когда было не до шуток. Когда мы переезжали из Калифорнии в Техас — мне было десять, — я боялся, что в новой школе меня будут дразнить из-за акцента. А он сказал: «Сынок, твой акцент — это твоё секретное оружие. Девочки будут думать, что ты загадочный иностранец». Я тогда не поверил. А потом, когда мы переехали сюда, я вспомнил его слова и чуть не рассмеялся.

— Почему?

— Потому что оказалось — он был прав. Ты же сама говорила, что тебе нравится мой акцент.

Я покраснела.

— Я не говорила.

— Говорила. У тебя глаза меняются, когда я говорю. Чуть-чуть. Совсем незаметно. — Он прищурился и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой. — Вот как сейчас.

Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Он видел. Всё видел. Всё это время.

Мы вышли к небольшому скверу. Здесь было пусто — только пара скамеек и старый фонтан, в котором уже не было воды. Мы сели на скамейку. Холодный металл обжёг сквозь джинсы, но я не двигалась. Он сидел рядом, и его плечо касалось моего.

— Расскажи ещё, — попросила я.

— Что?

— Что угодно. Какой твой любимый фильм. Что ты ешь на завтрак. Почему ты не носишь шапку.

Он засмеялся.

— Шапку — потому что не купил. Я же говорил.

— Это было месяц назад. Ты мог купить.

— Мог. Но ты сказала, что будешь напоминать. Я ждал.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я хотел, чтобы у нас был повод для разговора. Я думал: «Если я куплю шапку, она перестанет напоминать. А если не куплю — она будет каждый раз говорить: "Майкл, где твоя шапка?" — и я буду слышать её голос».

Я уставилась на него.

— Ты специально не покупал шапку, чтобы я с тобой говорила?

— Ну да. — Он пожал плечами, как будто это было самой естественной вещью в мире. — Я же сказал: я не очень умею подходить к людям. Вот и придумал повод.

— Ты... ты серьёзно? Всё это время? С октября?

— С октября.

— Майкл!

— Что? Это сработало. Ты напоминала. Я слушал. Мы разговаривали. По-моему, отличный план.

Я закрыла лицо руками. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно.

— Ты невозможен.

— Возможен. Просто хитрый.

Я убрала руки и посмотрела на него. Он улыбался — теперь шире, открыто, и в его глазах плясали те самые жёлтые крапинки, которые Ленка заметила ещё в сентябре. Я смотрела на него и думала: «Он правда такой? Или я его придумала?»

Нет. Такого не придумаешь. Придуманные люди не говорят, что не покупали шапку, чтобы слышать твой голос. Придуманные люди не помнят, как ты смотрела на них в сентябре. Придуманные не закусывают губу перед броском.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О тебе.

— А конкретнее?

— О том, что ты не можешь быть настоящим.

Он не рассмеялся. Он посмотрел на меня — внимательно, без улыбки.

— Почему?

— Потому что ты слишком... — я замялась, подбирая слово. — Правильный. Слишком хороший. Ты слушаешь. Ты помнишь. Ты говоришь то, что нужно. Так не бывает.

— Я не всегда такой.

— А какой?

— Иногда я злюсь. Иногда я не знаю, что сказать. Когда ты не отвечала в субботу, я написал шесть сообщений и каждое казалось мне глупее предыдущего. Я хотел приехать к тебе домой, но побоялся, что ты не захочешь меня видеть. Я полночи сидел и смотрел на телефон.

— Ты не спал?

— Не спал. Думал. Перебирал всё, что мог сделать не так. Может, я сказал что-то не то. Может, ты устала. Может, ты поняла, что я тебе не подхожу. Может...

— Ты мне подходишь, — перебила я. — Очень. Слишком. Это меня и пугает.

Он взял мою руку. Теперь его пальцы были тёплыми.

— Я не идеален, Алиса. Я просто... стараюсь. Для тебя. Потому что ты для меня важна. Важнее, чем кто-либо за последние годы. Ты даже не представляешь.

Я молчала.

— Когда мы только познакомились, — продолжал он, — я думал: «Она красивая. Смешная. С ней легко». А потом, когда ты написала мне — помнишь, про биологию, — я сидел и улыбался как дурак. Я перечитывал твои сообщения раз десять.

— Ты?

— Я. У меня тоже есть свои маленькие странности.

— Я думала, это только я перечитываю.

— Нет. — Он усмехнулся. — Мы оба такие.

Мы замолчали. Ветер снова поднялся, зашуршал листьями. Где-то каркнула ворона. Небо темнело — ноябрьский день короток, и сумерки наступали быстро.

— Расскажи про маму, — попросила я.

— Что именно?

— Какая она? Что вы делаете вместе? Как она справляется после... — я не закончила, но он понял.

— Она держится, — сказал он. — Она сильная. Когда папа умер, она не плакала. Ни разу. Я думал — может, ей нужно выплакаться, станет легче. А она сказала: «Я не могу плакать, потому что если начну — не остановлюсь. А мне нужно быть в порядке ради тебя». Она так и сказала. «Ради тебя».

— Ты на неё похож.

— Думаешь?

— Да. Ты тоже держишься.

Он помолчал.

— Иногда мне кажется, что я должен горевать сильнее. Что я недостаточно... не знаю. Что я плохой сын, потому что не плачу каждый день. А потом я вспоминаю его шутки. И смеюсь. И мне кажется, что он бы этого хотел. Чтобы я смеялся.

— Он бы хотел.

Мы сидели на скамейке в пустом сквере, и сумерки сгущались вокруг нас, и где-то далеко зажёгся первый фонарь. Я смотрела на Майкла — на его профиль, на ресницы, на то, как он чуть хмурился, когда говорил об отце. И я понимала: он настоящий. Живой. Со своей болью, со своими странностями, со своей некупленной шапкой.

— Ты когда-нибудь боишься? — спросила я.

— Чего?

— Что всё это ненастоящее. Что однажды ты проснёшься — и ничего нет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Иногда. Но потом я думаю о тебе — и страх проходит.

— Почему?

— Потому что ты слишком... настоящая. Ты поправляешь волосы, когда нервничаешь. Ты грызёшь колпачок ручки, хотя сама этого не замечаешь. Ты говоришь «ага», когда не знаешь, что ответить. Ты купила серебряный мак, потому что думала, что я замечу. Я заметил.

Я замерла.

— Ты заметил?

— Конечно. Я просто не сказал. Думал — ты сама расскажешь, когда захочешь.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Он заметил. Всё это время. Он знал про мак и молчал. Ждал. Я достала цепочку с маком из кармана. Серебро холодило кожу.

— Ты правда... — начала я и остановилась.

— Какой уж есть, — сказал он. — Не идеальный. Но твой.

Сумерки становились гуще. Фонари зажигались один за другим — жёлтые, тёплые. Мы встали со скамейки и пошли дальше — теперь в сторону моего дома. Он держал меня за руку, и я чувствовала тепло его ладони сквозь перчатку. Мне хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась.

— Завтра в школе увидимся? — спросил он, когда мы подошли к подъезду.

— Да.

— Я приду. Обещаю.

— Я знаю.

Он наклонился и поцеловал меня. Теперь это было уже привычно — но всё равно внутри всё замерло. Когда он отстранился, я увидела, что он улыбается. Той самой улыбкой. Одним уголком рта.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Майкл.

Он пошёл. Я стояла у подъезда и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Кота на скамейке сегодня не было. Но я знала, что он вернётся. Коты всегда возвращаются.

Я зашла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Дома пахло ужином. Мама что-то напевала на кухне. Я сняла куртку, повесила на крючок, поставила ботинки ровно. Прошла в свою комнату.

И только там, в тишине, я вдруг поняла: что-то не так.

Не с ним. Со мной.

Я стояла посреди комнаты и не могла понять, что именно. Всё было хорошо — лучше, чем когда-либо. Он любит меня. Я люблю его. Мы поговорили. Всё наладилось. Так почему внутри скребётся что-то — маленькое, холодное, неоформленное? Почему фраза «ты слишком настоящая» крутится в голове, хотя я сама спросила его об этом?

Я подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Лицо как лицо. Волосы как волосы. Но что-то было не так. Я поправила волосы за ухо — машинально, рука сама дёрнулась. И замерла.

Нет. Это просто привычка. Просто жест. Ничего особенного.

Я отошла от зеркала и села на кровать. Достала снова из кармана серебряный мак. Цепочка всё ещё была порвана. Я положила его на тумбочку — туда, где он лежал раньше. Завтра починю. Обязательно.

Я легла в кровать. Посмотрела в потолок. Полоска света от фонаря лежала на стене — как всегда. Всё было как всегда.

Но где-то глубоко — так глубоко, что я сама этого почти не замечала, — сидела крошечная, холодная мысль. Мысль о том, что всё слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком идеально.

Глава 24

Четверг, 16 ноября

В школе сегодня было холодно. Отопление то ли работало, то ли нет — я так и не поняла. Я сидела на геометрии, засунув руки в рукава свитера, и смотрела в окно. На спортивной площадке было пусто. Скамейка лежала на боку. Ветер гонял по асфальту обрывок какого-то пакета.

Я поправила волосы за ухо. Машинально. Рука сама дёрнулась. Я поймала себя на этом и опустила руку. Через минуту — снова. Кажется, я это уже подмечала.

На перемене я стояла у окна и смотрела на площадку. Майкл не играл — дождь кончился, но было слишком мокро. Он стоял у входа в школу с Дэном. О чём-то говорили. Дэн, как обычно, смотрел в сторону — не на Майкла, не на меня, а куда-то в пустоту. Он всегда так смотрит. Как будто нас не существует. Меня. Майкла. Всех.

Я писала об этом раньше. Про Дэна. Про то, как он на меня не смотрит. Про то, что Майкл улыбается, а Дэн даже не оборачивается. Тогда я думала, что это странно. Теперь я думаю, что это...

Что?

Я не знаю. Что-то изменилось. Что-то в воздухе. Что-то в том, как звучат голоса. Как будто кто-то выкрутил громкость до минимума. Или прибавил. Я не могу понять.

Алиса Эфер стояла у окна и смотрела на школьный двор. Её рука машинально потянулась к волосам. Она поправила прядь за ухо — быстро, привычно, как делала это уже сотни раз. Со стороны могло показаться, что этот жест всегда был ей свойственен. Она сама уже не помнила, когда начала так делать.

Ой. Уже про себя в третьем лице пишу. Ха-ха.

Смешно. Правда смешно. Я сижу и думаю — когда это началось? Когда я стала смотреть на себя со стороны? Может, тогда же, когда купила мак. Или раньше. Или позже. Я не помню. Время как-то странно идёт в последние дни. То тянется, как резина, то проваливается куда-то. Я не могу уследить.

На литературе Маргарита Павловна разбирала «Отцы и дети». Базаров умер. Мы дошли до этого места. Я смотрела в учебник и думала: Базаров умер, потому что заразился тифом, вскрывая труп. Он был врачом. Или хотел быть врачом. Или притворялся. Я не помню. Я читала «Отцы и дети» дважды — один раз по программе, второй раз просто так, — но сейчас не могу вспомнить, зачем Базаров вообще вскрывал этот труп. Какая разница. Это неважно.

Важно то, что Базаров умер. А Одинцова вышла замуж за другого. А Майкл...

Что Майкл?

Майкл не Базаров. Майкл — это Майкл. Он любит биологию. Он закусывает губу перед броском. Он не купил шапку, чтобы я напоминала. Он сказал «я тоже тебя люблю» на набережной.

Или мне это приснилось? Я уже не уверена. Иногда мне кажется, что все события последних двух месяцев — это один длинный сон. И я проснусь в начале сентября, в том самом коридоре, с пакетом сменки в одной руке и телефоном в другой. И он не врежется в меня. И не скажет «sorry, my bad». И я никогда не узнаю, как его зовут. Хотя, возможно, он не говорил «sorry».

Кажется, я это уже писала. Или нет? Я не помню. Может, я просто слишком много думаю. Может, нужно меньше думать. Ленка так и говорит: «Эфер, ты много думаешь». Она права. Она всегда права.

Ленка сегодня была какая-то притихшая. Обычно она болтает без остановки, а сегодня сидела и смотрела в телефон. Я спросила: «Ты чего?» Она сказала: «Ничего. Просто устала». Я не поверила. Ленка никогда не устаёт. Ленка — это вечный двигатель. Если Ленка устала, значит, что-то случилось.

— Ты из-за Артёма? — спросила я.

— Нет. При чём тут Артём?

— Ну, ты говорила, что он тебе нравился.

— Это было сто лет назад, Эфер. Я уже забыла.

— Ты не забыла.

— Забыла. — Она убрала телефон в карман и посмотрела на меня. — Слушай, у тебя всё нормально?

— Да. А что?

— Ты какая-то... не знаю. Дёрганая.

— Я не дёрганая.

— Дёрганая. Ты каждые две минуты волосы поправляешь. Ты раньше так не делала.

Я опустила руку. Я не заметила, что опять поправила волосы.

— Это просто привычка.

— Чья привычка?

— Моя.

Ленка посмотрела на меня долгим взглядом. Ничего не сказала. Но в этом взгляде было что-то такое... изучающее. Как будто она пыталась что-то понять. Или уже поняла, но не хотела говорить.

На большой перемене я пошла в столовую. Взяла чай и булочку с маком. Села за наш столик, за колонной. Я не сидела здесь уже сто лет — всё время была с Майклом или с Ленкой, или ходила куда-то, или стояла у окна. А сегодня я села на старое место и смотрела на столик у окна, где он обычно сидит.

Его там не было. И Кристины не было. И Артёма. Вообще никого из одиннадцатого. Может, у них контрольная. Может, они ушли раньше. Может, их никогда не существовало.

Я откусила булочку. Она была сухой. Чай остыл, пока я сидела и смотрела в пустоту. Всё остывало в последнее время. Какао в кафе. Чай в столовой. Воздух в школе. Мои руки.

После уроков Майкл ждал меня у выхода. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. На нём была та же куртка, что и всегда. Без шапки. Волосы растрёпаны ветром. Я подошла, и он повернулся. Улыбнулся.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Как день?

— Нормально. Холодно только.

— Да, отопление барахлит. — Он взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми. — Проводить тебя?

Я кивнула. Мы пошли.

По дороге он говорил о биологии — что-то про олимпиаду, про то, что они с Кристиной наконец закончили проект, про то, что преподаватель сказал, что у них хорошие шансы. Я слушала и кивала. Вставляла «угу» и «здорово». Но внутри было тихо. Как будто кто-то выключил звук.

Кристина. Он сказал «мы с Кристиной». Это нормально. Они вместе готовятся. Это просто проект. Просто олимпиада. Просто биология.

Но почему он всегда говорит о ней? Почему её имя звучит в каждом втором предложении? Почему она всё ещё здесь — в его речи, в его мыслях, в его жизни?

Я тряхнула головой. Глупости. Это просто разговор. Просто слова. Просто паранойя.

Кажется, я это уже подмечала.

— Ты чего? — спросил Майкл.

— Ничего. Задумалась.

— О чём?

— О том, что всё слишком хорошо.

Он остановился. Посмотрел на меня.

— Разве это плохо?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Просто когда всё слишком хорошо, я начинаю ждать, что случится что-то плохое.

— Это не обязательно.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. — Он сжал мою руку. — У нас всё будет хорошо.

Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Мы пошли дальше.

У подъезда он поцеловал меня — коротко, легко, как будто мы делали это тысячу раз. Может, и делали. Я не считала. Кота на скамейке не было. Я уже привыкла.

— До завтра? — спросил он.

— До завтра.

Он пошёл. Я смотрела ему вслед. Его фигура становилась всё меньше и меньше, пока не скрылась за поворотом. Я стояла и думала: «Вот он. Мой парень. Который меня любит. Который не купил шапку, чтобы слышать мой голос. Который сказал "я тоже тебя люблю" на набережной».

Всё хорошо. Всё правда хорошо.

Тогда почему мне кажется, что я стою на краю чего-то? Что ещё немного — и я упаду. Или проснусь. Или пойму что-то, чего пока не понимаю.

Дома я сняла куртку. Повесила на крючок — крайний слева. Стоп. Я всегда вешаю на крайний справа. Перевесила. Сняла ботинки и поставила их ровно. Прошла в ванную. Включила свет. Жёлтый. Чужой. Посмотрела на себя в зеркало.

Я поправила волосы за ухо.

Замерла.

Опустила руку.

Снова подняла.

Поправила.

Замерла.

Это не я. Это не моё движение. Это движение Кристины. Я повторяю его уже которую неделю, и оно стало моим. Как мак. Как страх. Как всё, что я беру у других и делаю своим.

Я выключила свет. Вышла из ванной. Села на кровать. На улице шёл дождь.

Телефон завибрировал. Я достала его. Майкл.

«Алиса, нам нужно кое о чём поговорить».

Я смотрела на эти слова. И вдруг всё поняла. Мне не нужно было идти на встречу, чтобы узнать, что он скажет. Я взяла ручку. Открыла дневник. Я писала, и слёзы капали на бумагу. Мой идеальный мир закончился. Голова болит так, что хочется кричать. Может быть, они ждут меня там? В том, другом мире, где я всё придумала? Может быть, если я закрою глаза, я увижу их снова? И мы снова встретимся в коридоре. Я отложила ручку. Встала с кровати. В квартире было тихо. Только за окном шёл дождь, а из-под двери ванной пробивался жёлтый свет. И я пошла туда.

Глава 25

Виктор выдохнул — длинно, дрожаще, почти со стоном.

И открыл дверь.

Свет ударил ему в лицо.

Он стоял на пороге и смотрел. Смотрел долго. Не моргая. Глаза жгло. Горло сжималось. В груди что-то рвалось — медленно, мучительно, как старый шов на плохо зашитой ране.

Ванна была полна воды цвета красного мака.

Густой, тёмно-алый цвет заполнял всё пространство — густой, почти бархатный, будто кто-то вылил в белую эмаль целое поле этих цветов и размешал. Вода не двигалась. Она стояла идеально ровной поверхностью, как застывшая кровь. И в этой воде, чуть запрокинув голову, лежала его дочь.

Алиса.

Её длинные волосы плавали вокруг лица тёмными прядями, словно водоросли. Кожа была белее, чем когда-либо — почти прозрачной. На тонкой руке, безвольно свесившейся через край ванны, висела серебряная подвеска в форме мака. Маленький серебряный цветок блестел под жёлтым светом лампочки, будто насмехался.

На мокром кафельном полу, в луже той же алой воды, лежал белый дневник. На обложке крупно, ярко, почти вызывающе краснел нарисованный мак.

Виктор не закричал.

Он просто стоял.

Ноги отказывались двигаться. Лёгкие отказывались дышать. В голове было совершенно пусто — ни одной мысли, ни одного слова. Только оглушительное, звенящее понимание: это он. Это всё он.

Он сделал шаг. Вода хлюпнула под ногой — тёплая, почти горячая. Она окрасила его ступни в цвет крови. Виктор подошёл ближе. Каждое движение давалось с таким трудом, будто он шёл по дну океана.

Он опустился на колени прямо в эту воду. Она мгновенно пропитала штаны, обожгла кожу. Он не почувствовал холода. Только жар. Такой жар, будто его внутренности медленно поджаривались на медленном огне.

Алиса лежала перед ним.

Его девочка. Его единственный ребёнок. Та, которую он почти не замечал последние годы. Та, которую он оставлял одну вечерами, потому что «нужно было подумать».

Он видел, как её губы слегка приоткрыты, будто она хотела сказать кому-то что-то перед тем, как уйти. Видел, как тонкие пальцы всё ещё сжимают край ванны — словно в последний момент она пыталась выбраться. Видел, как подвеска с маком медленно покачивается на её запястье, отражая жёлтый свет.

Виктор протянул руку и коснулся её щеки.

Кожа была ещё тёплой.

Это оказалось хуже всего. То, что она была ещё тёплой. Будто смерть только что прошла через эту комнату и решила оставить ему на прощание этот маленький, жестокий подарок — иллюзию, что ещё можно успеть.

Он отдёрнул руку, словно обжёгся.

Из груди вырвался звук — не крик, не стон. Что-то среднее между рычанием и всхлипом. Виктор согнулся пополам, прижавшись лбом к краю ванны. Его плечи дрожали. Слёзы текли так обильно, что он уже не понимал, где вода из ванны, а где его собственные слёзы.

— Прости… — шептал он, ударяясь лбом о холодный край. — Прости… прости… прости меня…

Слова вылетали механически, как старый, сломанный механизм, который продолжает работать, хотя давно должен был остановиться.

Он ненавидел себя так сильно, что это чувство казалось физическим. Оно разрывало его изнутри, выворачивало кишки, давило на глаза.

Виктор поднял голову. Его лицо было мокрым, красным от воды и слёз. Глаза были совершенно безумными.

Он смотрел на Алису и не мог отвести взгляд. Каждую секунду он видел новые детали. Как слегка приоткрыты её глаза — не до конца, будто она заснула и не успела их закрыть. Как вода цвета мака медленно, очень медленно поднимается всё выше по её телу, будто хочет забрать её окончательно.

Он понял, что никогда не сможет это забыть.

Этот образ въестся в него до конца жизни. Каждый раз, когда он будет закрывать глаза, он будет видеть именно это: свою мёртвую дочь в ванне, и белый дневник на полу с ярким цветком на обложке.

Виктор протянул руку и осторожно, дрожащими пальцами закрыл ей глаза.

Его ладонь осталась на её лице дольше, чем нужно. Он гладил её щеку — медленно, бережно, так, как никогда не делал при жизни. Пальцы дрожали так сильно, что он едва не поцарапал ей кожу.

— Я виноват… — прошептал он. — Я во всём виноват, доченька…

Слова звучали жалко. Они ничего не значили. Они были слишком маленькими для того, что он сейчас чувствовал.

Виктор сидел на коленях в красной воде, держа руку на лице мёртвой дочери, и плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни — беззвучно, всем телом, всем своим существом. Плакал так, будто хотел вывернуть себя наизнанку, лишь бы хоть немного стало легче.

Но легче не становилось.

Тишина в квартире была абсолютной. Даже дождь за окном, казалось, затих. Будто весь мир решил, что ему больше нечего сказать этому человеку.

Виктор поднял дневник. Тканевая обложка, когда-то белая, теперь пропиталась алой водой и стала тяжёлой, скользкой. Красный мак на обложке почти слился с кровью — только контуры лепестков ещё можно было различить, если приглядеться. Он держал его в руках и не мог открыть. Пальцы дрожали так сильно, что страницы шелестели сами собой, будто дневник жил отдельной жизнью и торопился что-то рассказать.

Он открыл его. Первая запись. Второе сентября. Почерк Алисы — неровный, круглые буквы в начале, а к концу строки они мельчали и наклонялись вправо, как будто она торопилась записать всё, пока мысли не разбежались.

«Дорогой дневник, я устала. Устала быть одна. У меня никогда не было настоящей подруги — такой, чтобы звонила в дверь без предупреждения и пила чай на кухне, и рассказывала про мальчиков, и смеялась над моими дурацкими шутками. У меня никогда не было первой любви — такой, чтобы сердце колотилось в горле, чтобы забывала дышать, когда он смотрит в мою сторону. У всех это есть. У всех в школе. У всех в книжках. У всех, кроме меня.

Я хочу жизнь как у всех. Как в книжках. Я хочу типичную романтику. Со случайной встречей в коридоре. С дождём. С кафе, где он ждёт меня у окна. С букетом красных маков, которые он не купит, потому что стесняется, но я всё равно пойму. Я хочу, чтобы кто-нибудь смотрел на меня и думал: «Она красивая». Хочу, чтобы кто-нибудь сказал это вслух.

Так почему бы мне не попробовать самой придумать идеальную жизнь?»

Виктор остановился. Перечитал последнюю строчку. «Самой придумать идеальную жизнь». Он поднял голову и посмотрел на Алису — на её бледное лицо, на мокрые волосы, на руку, которая безвольно свисала через край ванны. Она придумала себе жизнь. Потому что настоящая была невыносима.

Виктор смотрел на строчки, и буквы расплывались перед глазами. Он перевернул страницу. Взгляд зацепился за имя, выведенное крупными, аккуратными буквами, обведённое несколько раз. Майкл Папавер. Виктор замер. В голове внезапно всплыло старое, забытое слово. Он когда-то сам рассказывал ей об этом, листая детскую энциклопедию растений, когда она ещё помещалась у него на коленях. Papaver. Латынь. Мак. Воздух выбило из лёгких. Он посмотрел на обложку мокрого дневника с красным цветком. Вспомнил потрёпанный детский рисунок на её столе. Посмотрел на серебряную подвеску, покачивающуюся на её безжизненном запястье в алой воде. Она не просто выдумала его. Она назвала своего идеального парня, свою единственную надежду на спасение, в честь цветка, который когда-то нарисовала для вечно занятого отца. В честь того единственного раза, когда он обратил на неё внимание.

Он перелистнул в самый конец. Руки всё ещё дрожали, и он почти выронил мокрую тетрадь, но удержал. Открыл последнюю запись. Почерк был уже другим — более рваным, буквы прыгали, как будто она писала в темноте или плакала, или и то и другое сразу.

«Он сказал — завтра. Они возвращаются в Штаты завтра. Мы не сможем переписываться. Не сможем созваниваться. Мы никогда не встретимся снова. Он сказал «я не хочу тебя терять», но потерял. Или я потеряла. Или мы оба потеряли друг друга, даже не успев понять, что это было.

Я снова останусь одна.

У меня есть Ленка. Она обнимала меня. Но она… она ведь такая же, как Майкл, да? Она тоже исчезнет. Она уже исчезает. Я вижу это по тому, как она смотрит на меня в последние дни — как будто уже знает, что её не существует. Как будто она всегда это знала.

Майкла нет в этом мире. И Ленки нет в этом мире. Они были только здесь — в этом дневнике, в моей голове, в моём сердце. Я придумала их, чтобы не быть одной. И они были со мной целых два месяца. В это время у меня была жизнь как у всех. Как в книжках. Типичная романтика.

Может быть, они ждут меня там? В том, другом идеальном мире, где я всё придумала? Может быть, если я закрою глаза, я увижу их снова?»

Виктор закрыл дневник. Его руки упали на колени, и дневник соскользнул на пол — прямо в алую воду. Он не стал его поднимать. Он сидел на коленях в луже, и слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их.

Он посмотрел на её лицо. На мокрые ресницы. На серебряный мак, который всё ещё блестел на запястье.

Вода перестала капать. Тишина стояла такая глубокая, что он слышал, как бьётся его сердце — редко, тяжело, будто оно тоже устало.

Он поднял дневник из воды. Прижал его к груди — мокрый, тяжёлый, пахнущий кровью и чернилами. Закрыл глаза.

И остался сидеть так — на полу ванной, рядом с мёртвой дочерью, прижимая к сердцу единственное, что от неё осталось.