Тарзан и Сашка

Тарзан и Сашка

Историю о поселковой королеве мало кто помнит. Даже свидетели тех событий порой спрашивают меня: «А разве так всё было?». И мне становится грустно. Я чувствую себя обманутым, брошенным, забытым в том времени, когда и земля, и деревья, и небо, и облака были другими.

Говорят, что одержимость прошлым — это болезнь, и её надо лечить. А для этого лучше всего обратиться к психиатру. Он уж точно поможет: объяснит, вправит мозги, выпишет волшебную пилюлю. Но в моем медвежьем углу никаких психиатров нет, и все душевные и физические раны народ лечит старым проверенным способом: «ханюшкой», «стервяткой», «слезинкой», «божьей росой» или, проще говоря, самогонкой.

Какой-то мудрец сказал, что всё пройдет. Может быть, когда-нибудь пройдет и моя болезнь. Но я не хочу выздоравливать, не хочу ничего забывать и меняться. Пусть этот мир катится, куда ему надо! Я остаюсь. Мне милее мои бестелесные призраки — они не предадут и не обманут.

Я закрываю глаза и будто вновь вижу свой четвертый «А» класс и слышу трубный голос Галины Васильевны. А на календаре тысяча девятьсот девяносто четвертый год.

1

Они бежали из бывшей союзной республики, где русских объявили лишними в новом национальном проекте.

— Представляешь, еще бы чуть-чуть и п....! Нас бы просто порезали к е.... м....!

Вера Матвеевна пересыпала речь отборнейшим матом. Ее не смущало присутствие десятилетней дочери, завязывавшей бантик на голове взъерошенной кошки, которая жалобно мяукала, шипела, выгибала спину, протестуя против бесцеремонного обращения, и норовила улизнуть. Но девочка цепко держала ее тоненькими пальчиками, не боясь острых когтей.

Вера Матвеевна, красивая, полногрудая, с длинными рельефными ногами, нервно металась взад-вперед по выцветшему половичку, роняя пепел с сигареты.

— Да чтоб они, падлы! Пришлось бросить работу, квартиру, мебель, телевизор… Нет, ну ты представляешь?..

Матвей Николаевич — сгорбленный старик с красным обветренным лицом — сидел на табурете и понуро кивал.

— Вот оно что деется на свете... Вот оно как...

Дед Матвей жил в низеньком деревянном домике, весной утопающем в вишневом цвете, а осенью — в раскисшем жирном черноземе. Рано овдовев, старик больше не женился. Держал хозяйство — уток, кур, собаку, кошку. Когда с годами силы поубавились, птицу разводить перестал. Собака сдохла. Осталась кошка — старая ласковая Дуська, согревавшая ему больные ноги. Раз в месяц, получив пенсию, старик напивался, колотил в окна соседей и на чем свет стоит крыл продажную московскую власть.

Было у него трое детей. Младшенький, Санечка, умер во младенчестве; старший, Иван, сидел в тюрьме — так давно, что старик едва бы теперь узнал сына; и ещё дочь — "егоза и стрекоза", "шило в жопе" — неугомонная Верка. К тридцати пяти годам она трижды побывала замужем, родила непонятно от кого ребенка, угодила в сто одну переделку, но не утратила неиссякаемый оптимизм и бодрость духа. На чужбине она жила с каким-то инженером. Сумела при разводе оттяпать у него квартиру. Когда бежала на родину, прихватив два баула с вещами, в пути познакомилась с состоятельным нацменом и уже имела четкий план на будущее жизнеустройство.

"Вот непутевая! Вечно куда-нибудь вляпается!" — сокрушался старик, но дочь любил безоглядно, считал невезучей и жалел. Вера Матвеевна при кажущейся норовистости и грубости отца никогда не обижала, из каждого очередного романтического вояжа — с новым мужем или любовником — привозила гостинцы, особенно уважаемую стариком водочку.

Домой она возвращалась шумно и весело, с целым ворохом новостей, слухов и сплетен. С утра до вечера трещала как сорока, разбрасывала вещи, гремела посудой, роняла тарелки, ложки, кружки, ругалась, смеялась, смолила одну сигарету за другой. В общем, дым коромыслом. Продолжалось это недолго. Через пару недель Вера Матвеевна исчезала. Исчезла она и на этот раз — «укатила на юга», оставив десятилетнюю дочь.

— На заработки подалась, — объяснял дед Матвей соседям. Но люди не верили, зло судачили, что зарабатывала она исключительно "передком", а укатила с очередным хахалем не то в Сочи, не то в Анталию.

— Ну что мне с тобой делать? — вздохнул дед Матвей, глядя мутными глазами на внучку и скребя пятерней в затылке. — Верка, лярва, вот отчубучила, зараза.

Девочка хмыкнула и деловито, чуть скривив рот, сказала:

— Не бзди, старик. Со мной не пропадешь.

***

Сашка появилась в классе в середине сентября. Маленькая, щуплая, с большими глазами цвета зеленой оливки, с кривой челкой, налезающей на тонкие брови. Одноклассникам она не понравилась — уж очень блёклая, незаметная и тихая, как мышь. Она ни с кем не разговаривала, не дружила, сидела, нахохлившись, на последнем ряду и смотрела в окно, за которым качалась на ветру облетевшая старая липа, горбатая, как вопросительный знак.

В то время в классе верховодила Лиза Лебедева, круглая отличница и первая красавица. Чернобровая, курносая, с порхающими ямочками на миндальных щечках, с длинными локонами. Ее отец, бывший служащий заготконторы, в начале девяностых преуспел в бизнесе, разбогател, перебрался в город и завел новую семью. Но дочь не бросил: одаривал подарками, возил на море, на курорты, за границу. Девочка часто щеголяла по поселку в модных платьицах и костюмчиках, с видом знатока рассуждая о тенденциях современной моды.

Лизе нравилась роль лидера. Она была честолюбива, умна, начитана. Обожала глянцевые журналы с цветными фотографиями, изображавшими успешных, свободных, богатых людей. Она мечтала, чтобы такая же красивая, изящная жизнь окружала и ее, чтобы не только природа, предметы, вещи, дома, машины, но и люди, их мысли и поступки несли на себе печать утонченности, элегантности и стиля. Как этого добиться, она не знала, но старалась вести себя так, словно мир вокруг нее уже изменился, словно чудо уже каким-то образом произошло. Оставалось только раскрыть на это глаза окружающим, объяснить им, как надо жить по-новому! Этим Лиза и занималась.

Она рассказывала девочкам о своих заграничных вояжах, о популярных курортах, о новых трендах в моде и была уверена, что выполняет важную просветительскую миссию. Ей жадно внимали. Как же она умна и наблюдательна! Как тонко чувствует и умело разбирается в современных тенденциях! У особенно восприимчивых от эмоционального перевозбуждения кружились головы. Девочки смотрели на Лизу как на существо неземное, недосягаемое, волшебное.

Она же старалась произвести впечатление: умела неожиданно вставить в разговор имя какого-нибудь знаменитого писателя, художника или режиссера. Она могла сказать так: «Я читала у автора (тут шло заковыристое иностранное имя), что растительный опад поздней осени имеет особенный, мистический колорит». Или что у режиссера такого-то — «своя неподражаемая пластическая парадигма». И все делали умный вид, будто понимают, о чем речь.

Правда, кое-кто за глаза называл Лизу пустышкой, кривлякой и липовой отличницей. Ну конечно, ей ставят пятерки только потому, что она дочь учительницы Галины Васильевны! Надо полагать, что Лиза ради своего авторитета могла кое-что и присочинить. Но, поскольку делала она это мастерски, никто на вранье ее не ловил.

Как правило, все самое интересное происходило на переменах. Вокруг Лизы сбивались в кучку преданные слушательницы, ожидающие очередную порцию ярких впечатлений.

Сашка несколько раз проходила мимо, навострив уши. Ее разбирало любопытство: чего они там собрались? О чем секретничают? Но подойти близко не решалась. На переменах она обычно висла на подоконнике в коридоре и смотрела на школьный двор-колодец. Моросил дождь, на выщербленной кирпичной стене уныло мокли намалеванные мелом человечки, цветы, буквы, геометрические фигуры. За спиной гудела перемена, иногда шипела и мерно стучала, как речной перекат. Но Сашка не обращала ни на что внимания, фантазия уносила ее в неведомые дали.

Однажды ее место оказалось занятым — одноклассницы обступили Лизу Лебедеву. Стараясь никого не потревожить, Сашка тихонько придвинулась к краю подоконника, втиснула локти и подперла кулачками голову. Ее не заметили. Через пару минут она, разинув рот, уже стояла в толпе девочек.

В первый же день появления новенькой в классе Лебедева назвала ее «дурнушкой» и вычеркнула из списка тех, с кем ей можно общаться, — таким убогоньким там нет места. Теперь, описывая роскошь интерьеров дворца в Никосии, она несколько раз споткнулась взглядом о что-то постороннее, мешающее. Чья-то взъерошенная голова с выпученными лягушачьими глазами торчала из-под локтя дылды Степановой и слушала то, что ей не полагалось. Это дурнушка! Лиза фыркнула, недовольно повела вздернутым носиком и, не глядя на новенькую, но всем видом давая понять, кого имеет в виду, сказала:

— Ой, девочки, что-то деревенским навозом потянуло.

Девочки прыснули. Сашка не поняла, что происходит, но, заражаясь общим весельем, тоже растянула рот в простодушной улыбке. А когда почуяла неладное, улыбку спрятала и густо покраснела. Минуту глядела исподлобья, не понимая, кто здесь враг, а кто друг — друзей явно не было. Тогда, не проронив ни слова, она развернулась и убежала.

— Господи! Вот уж несчастное создание! Откуда такие берутся! — всплеснула руками Лиза и жеманно закатила блестящие агатовые глазки.

***

Училась Сашка плохо. У доски чаще всего угрюмо молчала, а если пыталась что-то сказать, то говорила сбивчиво, неуверенно, невпопад. Класс взрывался смехом, и Сашка еще больше замыкалась в себе.

Галина Васильевна хмурила брови: «Ну уж, дорогая, это никуда не годится», — и ставила в журнал очередной неуд.

За три недели никто из школьников не обмолвился с новенькой ни словом, никто не поздоровался с ней, не спросил, как дела, словно ее не существовало на свете.

Однажды на перемене Сашка разглядывала свой школьный дневник. Ядовито-красные чернила, как сабельные шрамы на теле бойца, кромсали его страницы вдоль и поперек, двойки налезали одна на другую, а внизу размашисто и требовательно пылало: «Прошу родителей зайти в школу!» Сашка соображала: переправить двойку на тройку с помощью лезвия бритвы не составляло труда, но убрать колючую, зловещую запись училки было непросто.

Впереди, в правом ряду, сидел круглый, как мяч, мальчик с пушистыми ресницами и короткой шеей. На переменах он всегда жевал бутерброды с таким сосредоточенным видом, будто решал сложную математическую задачу. Это был Сева Лазарев — тихий, вялый, вечно дремавший ученик. Он просыпался, только когда, распространяя волны аппетитных запахов, доставал из портфеля пакетики с едой. Казалось, что и в школу он ходит ради этого важного момента. Высвободив из целлофана большой многоярусный бутерброд, Сева, как всегда, оживился, причмокнул от удовольствия и собрался подкрепиться. Но не тут-то было. Его уже заметили и назначили жертвой: рыжий мальчишка с острой лисьей мордочкой давно следил за ним и, как только Сева открыл рот, громко, на весь класс, обозвал его «жирным пельменем», «пузатым боровом» и «раздутой задницей».

Коля Сивушкин считал себя остроумным мальчиком. Ему нравилась роль шута, нравилось быть смешным, забавным, резким, оригинальным. Когда шутки удавались, Коля смеялся и радовался вместе со всеми. В такие минуты он представлял себя известным артистом — Владимиром Винокуром, Евгением Петросяном или Юрием Никулиным. Самое главное в комическом жанре, полагал Коля, — выбрать предмет для насмешек, который бы давал свободу для импровизации и фантазии. Сева Лазарев идеально подходил для этого: его безбоязненно можно было дразнить, обзывать, щипать и шлепать по затылку, в ответ он только хлопал мохнатыми ресницами и глядел с безропотным, коровьим смирением.

— У, паразит! Задницу наел, так что на парте не умещается! А все лопает и лопает, — зло подшучивал Коля.

Его раздражала Севина невозмутимость (тот продолжал преспокойно жевать) и слабая реакция класса. Пробить толстокожего товарища не получалось. Тогда Коля подкрался к нему сзади и, размахнувшись, влепил увесистую затрещину, потом отпрыгнул на безопасное расстояние и стал ждать результата.

Сева испугался — ведь бутерброд мог выскользнуть из руки и упасть на пол верхней, самой вкусной стороной. Слава богу, обошлось, бутерброд был цел и невредим. Только убедившись, что с ним все в порядке, Сева успокоился и кисло протянул в ответ мучителю: «Ну чего ты дере-ешься? А-а?»

Это был успех, пусть незначительный, но все же! И класс, в благодарность за усердие шута, даже немного всколыхнулся и пошумел. Теперь главное — не останавливаться на достигнутом. Обрадовавшись, Коля собрался одарить Севу новой порцией веселых тумаков, но ему не позволили:

— Эй ты! — раздался чей-то резкий, звонкий окрик. — Отстань от него!

Сивушкин оторопел и невольно втянул голову в плечи. Что такое? Кто это может быть? Будучи человеком осмотрительным, он знал, что шутки иногда оборачиваются совсем не шуточными последствиями, и нужно уметь просчитывать их результаты наперед. Окинув взглядом класс, Коля убедился, что опасности нет, никто из присутствующих не выражает неудовольствия, и только новенькая сидит, поджав губы, и таращит на него свои огромные зеленые глазищи. Какая же она все-таки некрасивая! Никогда прежде он не разглядывал ее так внимательно. Замухрышка, обитавшая на задворках класса, того не стоила. Но если это она, то как посмела!

От возмущения перехватило дыхание. Обиднее всего было, что одноклассники только сейчас по-настоящему проснулись и ждали в напряженном внимании — что же теперь произойдет, словно прежние старания ничего не стоили. Зря они так. И новенькая напрасно все затеяла, не знает, с кем связалась. Пожалеет!

В запаснике Колиной памяти хранилось много крепких слов и выражений — в этом ему не было равных. Но слово, произнесенное им, никто не запомнил, потому что новенькая неожиданно вскочила и в прыжке, прочертив в воздухе параболическую дугу, въехала Сивушкину кулаком в глаз. А потом принялась дубасить его так залихватски и сноровисто, точно боксер — спортивную грушу. Застигнутый врасплох, Коля не сопротивлялся и только в ужасе прикрывал голову руками.

В полнейшей тишине несколько секунд отчетливо раздавались шлепки плотных ударов. После чего новенькая отпрянула и так же стремительно вернулась на прежнее место, погрозив напоследок кулаком. Коля хлюпал разбитым носом и растирал слезы; он был похож на мокрого воробья с торчащими во все стороны перьями.

Никто в классе не заметил, когда вошла Галина Васильевна. Она появилась в дверях — высокая, статная, суровая, в серой узкой юбке и бежевой сорочке, выразительно облегающей мощный бюст. В толстых линзах очков глаза, увеличенные диоптриями, казались неживыми, оловянными.

— Коровина! — прогремела учительница металлическим голосом. — Чтобы завтра же родители были в школе!

***

Утром Сашка проснулась, как обычно, встала, приготовила завтрак — любимые гренки с золотистой хрустящей корочкой. Поела, сложила учебники в портфель. Но в школу не пошла, а, выйдя из дома, двинулась мимо огородов, плетней, сараев, деревянных изб с заколоченными крест-накрест окнами, через луг к опушке леса, раскинувшегося на склонах широкой балки.

В лесу, возле болотистого пруда с родниковой, целебной — как уверяли местные жители — водой, Сашка любила проводить время. Когда-то в этом сказочно красивом месте, похожем на маленькую горную Швейцарию (балка, сплошь покрытая густой растительностью, растянулась на многие километры), был разбит парк культуры и отдыха. Работали аттракционы, детские площадки, концертная эстрада, продавали мороженое и сладкую вату. Это было давно. Теперь парк запустел, лес оккупировал все, что благоустраивали люди.

Сашка бродила по заглохшим аллеям и представляла, что идет по заколдованному городу. Из кустов полыни вставали ржавые фермы, скелеты каруселей, остовы киосков, похожие на изъеденные огнем домики. В них жили добрые гномы. Но пришел злой волшебник и предал все огню. Жители убежали, город опустел, все, что уцелело после пожаров, истлевало, превращаясь в прах.

Сашка мечтала вернуть городу жизнь, чтобы над крышами вились голубые дымки, а в окнах горел свет, чтобы заработали детские аттракционы. Но для этого надо сразиться с колдуном и победить его. Вооружившись палкой, она искала злодея в зарослях тальника на берегу пруда, в гуще колючих кустарников, спускалась на дно оврагов, по склонам которых змеились оголенные мохнатые корни. Она так увлеклась, что позабыла о времени. Спохватилась, лишь когда на кущах лохмотьями повисли сумерки. Домой вернулась в седьмом часу — небо над поселком потускнело и стало лиловым.

Дед Матвей встретил на крыльце:

— Где тебя черти носят? Учеба-то когда уж кончилась?

— Я с подружкой гуляла, — не моргнув глазом, соврала Сашка и прошмыгнула в комнату.

— Вот и картоха таперича холодная. И чай простыл...

Сашка гремела посудой на кухне, разжигала плиту.

«А все-таки здорово, что я вмазала этому рыжему злыдню, — думала она. — Не будет больше слабеньких обижать».

2

Вор-рецидивист Иван Солохин вернулся в родной поселок поздней осенью. Улицы с кривыми заборами и просевшими домиками встретили его тоскливой тишиной, реликтовой грязью и колючей изморосью. Возле низенькой избенки с проржавевшей крышей Солохин остановился, докурил папиросу, пряча тлеющий огонек в шершавой ладони, отворил калитку и вразвалку зашагал к крыльцу…

— Ну, здравствуй, батя. Не признал?

— Иван, ты, что ль? — ахнул старик.

Узнать в немолодом, уставшем человеке сына было нелегко. Исчезли развесистые кудри, сметенные седым ежиком, выцвели глаза. На лице выделялись скулы, придавая ему неукротимо злое выражение, и мощный подбородок.

Дед Матвей долго кряхтел, будто тащил на плечах полный мешок картошки, отстраненно поглядывая на сына. Было непонятно: рад он ему или нет?

В детстве Ваня Солохин мог легко, без подручных средств, взобраться по стене многоэтажки и, не потревожив соседей, не разбив стекла, пролезть в узкий проем форточки. За эту неслыханную ловкость его прозвали Тарзаном — в честь популярного киногероя. Если бы Ваня нашел применение своему таланту, скажем, в цирке или в спорте, судьба сложилась бы иначе. Но первыми его способности оценили блатные. Получив от них благословение, Иван попал сначала в детскую колонию, потом во взрослую тюрьму. За решеткой, чередуя годы заключения с короткими отлучками на волю, Тарзан провел большую часть жизни. В пятьдесят лет он серьезно заболел: мочился кровью, корчился в спазмах и, глядя в тюремное окно, отсчитывал свои последние дни. Но случилось невероятное: недуг отступил, может, затаился, решив понаблюдать за тем, что его подопечный будет делать, получив отсрочку. В том, что болезнь рано или поздно вернется, прямо говорил тюремный врач — а лгать-то ему какой резон?

Через месяц Тарзан вышел на свободу, но возвращаться к прежней жизни не спешил. Ему не давало покоя его чудесное выздоровление. Это неспроста, рассуждал он, это, по-видимому, знак свыше. Тарзан верил в Бога только в такие моменты, когда судьба поворачивалась к нему спиной и ему жестко перепадало. Но стоило ей проявить благосклонность, смилостивиться — и он забывал о вере. Сейчас было другое дело: ему подарили жизнь! Вот только зачем, для какой надобности, а главное — что потребуют взамен? К бескорыстным дарам он относился с подозрением.

Оглядевшись в городе, Тарзан обнаружил большие перемены. Пока он сидел в тюрьме, в стране, как в чужой квартире, умело поработали домушники. На свалке выпотрошенного государственного имущества мелкая по разряду, но многочисленная по составу гвардия жуликов растаскивала то, что еще уцелело и бесхозно валялось под ногами. Наблюдать за происходящим было скучно. Что-то ушло от Тарзана вместе с болезнью — пропал не то чтобы азарт, а вообще желание что-либо делать. Он мог часами сидеть и смотреть в окно, не шевелиться и ничего не чувствовать.

Мысль о родном доме пришла внезапно. Он вдруг вспомнил и удивился, что у него — оказывается! — есть дом, семья. Неприятная, как зудящая боль, тоска овладела им, и он решил поехать на родину. Правда, не знал, жив его отец или уже лежит в могиле.

На привокзальной площади встретил Штыря, давнего приятеля, очень возбужденного — то ли от алкоголя, то ли от наркоты. Тот все время озирался и похохатывал без всякого повода, и смех его был похож на туберкулезный кашель.

— Что-то, Тарзанчик, ты раскис. Глянь, какие дела проворачивают умные люди. Наше время пришло! Золотое! Ха!..

Штырь был вором, сумевшим приспособиться к новым экономическим условиям, и этим гордился. Он рассказывал о своих успехах, красиво привирая, а Тарзан слушал и думал, что все это неправильно: вор не должен становиться торгашом, не должен лезть во власть. Западло нарушать воровские законы. Кто это делает, больше потеряет, чем приобретет.

Родной поселок показался ему тесным, скукоженным и очень бедным. Отец изменился, постарел, у него согнулись плечи и заострился нос. Встреча вышла невеселой, и Тарзан пожалел, что приехал. Но когда отец выставил бутыль первача, миску соленых огурцов, шинкованной капусты, шваркнул на стол шмат сала, когда они выпили, и старик, смачно крякнув, забалаболил о политике, о ценах, о больных ногах, о соседях, о сестре Верке, Тарзану стало хорошо и покойно. Он уже ни о чем не жалел.

***

Первый раз увидев Сашку, Тарзан подумал: «Странно, зачем тут ребенок? Должно быть, соседский. Отцу одиноко, вот он и приваживает чужих скуки ради». О том, что у сестры дочь, он не знал. Когда понял, что эта кнопка с тонкими, как спички, ручками и ножками — его племянница, удивился. Но ничего больше не почувствовал.

Сашка без устали носилась по комнатам и без умолку болтала. В школе замкнутая и угрюмая, дома преображалась. Дед Матвей не поверил бы, что стрекоза (так он называл внучку) может несколько часов кряду сидеть, не раскрывая рта. Сашка выговаривалась в судорожном нетерпении — как бы чего не упустить! Сыпала всем, что знала, без разбора: кошка Дуська приволокла мышку и таскала ее по дому; соседская девочка Аленка разбила коленки и ревела ревмя, так что пришлось утирать ей сопли; в магазинах вновь подскочили цены, и тетя Нина, соседка, грозя в пустоту кулаком, срываясь, кричала: «Чтобы они, суки, пожили на одну нашу зарплату!». Но кто эти «суки» — не уточняла.

Взахлеб делясь новостями, Сашка смотрела на деда, не выпуская из поля зрения Тарзана, который ей ужасно не нравился. Ну не может этот плешивый, некультяпистый мужик быть родным братом ее красавицы мамы! Ну не может!

На другой день Сашка повела новоиспеченного родственника дальним переулком на пустырь, где часто и подолгу ошивалась местная шпана.

— Да кудыть она тебя прёт! — гудел старик. — Не слухай ты эту стрекозу, голову она морочит!

Но Тарзан ухмыльнулся и пошел.

Сашка собачонкой бежала впереди, показывая дорогу и оборачиваясь через шаг — не передумал ли дядька?

Пришли. Возле ржавых гаражей, сбившись в кучу, галдели, курили, плевались и матерились подростки. Увидев взрослого мужика, примолкли, напряглись.

— Вон тому, лопоухому, врежь как следует, — сказала Сашка, тыча пальцем в долговязого паренька с сизым, то ли от холода, то ли от курева лицом. — Уж больно задается, сволочь!

Тарзан развеселился — что будет дальше?

Сизый пацан быстро смекнул: зрачки вцепились в коренастую фигуру незнакомого мужика; оценивая шансы, решил не рисковать. Также рассудили и его товарищи. Тарзан не успел и пальцем шевельнуть, как компанию сдуло ветром. Мальчишки улепетывали, а вслед им летел трескучий, разухабистый мат. Сашка ругалась с такой изощренной виртуозностью, что Тарзан только руками развел.

— Тебе сколько лет, кнопка?

— Десять, а что?..

— Выпороть бы ее, стерву, как следует, да не могу, — жаловался старик, сидя на кухне и шумно прихлебывая из блюдца крутой кипяток. Чай он пил всегда вприкуску. — Ты бы, Иван, взялся за нее, а то растет как сорная трава.

— Выпороть? Ну ты скажешь, батя. Ты нас с Веркой сроду не бил.

— Вот и плохо, что не бил. Вот и плохо...

***

Погода испортилась, зарядили дожди. Гулять в парке стало невозможно, и Сашка собралась в школу. О драке, рассудила она, уж все, конечно, позабыли. Да и учительница — ей что, делать больше нечего? Пошла.

В школе было все по-старому: сутолока в коридорах, гомон, похожий на птичий крик. Уборщица Варвара Макаровна, со вздернутой губой, приоткрывавшей редкие гнилые зубы, придирчиво ощупывала взглядом каждого входящего: взял сменку али нет?

Школьники встретили Сашку настороженным молчанием. Сивушкин скорчил плаксивую гримасу и отвернулся. Галина Васильевна вошла за минуту до звонка, просканировала класс большими роговыми очками — все увидела, ничего не пропустила.

— А вот и Коровина объявилась. Где же ты, милочка, пропадала? Болела? Справка от врача есть?

Ответа не последовало.

— Ну вот что, дорогая моя, после урока пойдем к директору.

Класс глядел на Сашку, как на пойманную бабочку. Сейчас ее проткнут булавкой и поместят под стекло в энтомологическом музее в качестве нового экспоната. Но бабочке, казалось, было все равно. Она не испугалась, не стушевалась, не съежилась, не побледнела, а только раздула крылья носа и угрожающе сузила глаза в ответ на ехидную гримасу Сивушкина.

Урок протекал скучно и нервно. Всем хотелось дождаться перемены, чтобы поглядеть, как поведут к директору «психопатку и истеричку» Коровину — эту меткую характеристику дала новенькой Лиза Лебедева.

Галина Васильевна обратила внимание на несобранность класса и «наградила» двух «твердых хорошистов» не менее «твердыми» тройками. Ни от кого не укрылось, что она не в духе.

Прозвенел звонок, но ни один ученик не шелохнулся. Сева Лазарев полез было за бутербродом и тотчас отдернул руку, испугавшись хруста целлофана. Все ждали.

Галина Васильевна, склонившись над столом, что-то писала, на секунду оторвалась, глянула поверх очков:

— Коровина, где ты там прячешься? Пойдем.

Громко захлопнула журнал, словно поймала залетевшую в него муху. Встала.

— Коровина, ты слышишь меня?

— Я никуда не пойду.

— Что? Что ты сказала?

В гневе Галина Васильевна умела менять голос до неузнаваемости — делать его то глухим и низким, то резким и высоким, то пронзительным и пульсирующим, как звук бормашины. Когда ее неподвижный взгляд останавливался на ученике, а голос, вибрируя, попадал в нужный регистр, самые отъявленные хулиганы бледнели, и у них пропадала охота пререкаться. Школьники знали об этой особенности строгой учительницы и боялись доводить ее. Вот и сейчас от Галины Васильевны точно повеяло стужей, так что сидящие поблизости девочки невольно ощутили озноб. Сашка сидела намного дальше от учительницы и, вероятно, поэтому ничего не чувствовала.

— Я никуда не пойду, — повторила она твердо.

Это было неслыханно! Тишина в классе съежилась и забилась в угол. Все напряглись — как в фильме, когда герой оказывается на волоске от гибели и мало кто верит в его спасение. Галине Васильевне никто не сочувствовал, но в разворачивающейся драме все были на ее стороне, ведь новенькая — чужак, существо непонятное, инопланетное, враждебное.

Тоскливо прозвенел звонок.

Учительница побагровела, но по-прежнему сдержанно, не повышая голоса, сказала:

— Хорошо, Коровина, не хочешь идти к директору — он придет к тебе сам. Но пеняй на себя… Кто дежурный? — обратилась она к классу.

Как по команде, разом вскочили близняшки Медведевы — в их сходстве было что-то мистическое.

— Мы дежурные.

— Отвечаете за дисциплину. Всем сидеть тихо. С мест не вставать.

Галина Васильевна вышла, заперев дверь на ключ…

Через три двора от дома деда Матвея, у баптиста Егорова, жила собака Манька — рыжая, с белой подпалиной, вечно дрожащая сука. Однажды соседские мальчишки перебили ей заднюю лапу. Манька так жалобно скулила на всю округу, так надрывно плакала, что у Сашки от переживания поднялась температура. Девочка физически ощущала чужую боль, и теперь ей казалось, что Манька — это она. Ее окружают злые, бессердечные люди и наслаждаются ее страданиями. Ей хотелось поскорее убежать от них куда-нибудь подальше, спрятаться, забиться в глубокую щель, чтобы ее никто не нашел.

Класс сначала молча смотрел на новенькую, потом зашуршал, задвигался — всем стало еще интереснее.

Сашка сгребла портфель, подошла к столу Галины Васильевны, взяла стул и с его помощью взобралась на подоконник.

Окно было закрыто на два шпингалета.

Верхний подался легко — выскочил с глухим стуком из металлической скобы. Нижний не тронулся, хотя Сашка тянула его изо всех сил.

— Коровина! Ты что, с ума сошла! — в один голос вскрикнули Медведевы.

— Боже мой! Это какой-то боевик! Дикий Запад! — заверещала Лебедева, всплеснув руками.

Класс закипел.

Сашка, не оборачиваясь, все тянула и тянула проклятый шпингалет, так что побелели суставы пальцев.

— Это что она задумала?

— Ненормальная!

— Вот ей будет! Вот будет!

Чей-то знакомый голос выделился среди прочих:

— Надо связать ее и передать Галине Васильевне! Хватайте ее! Хватайте!

Сашка повернула перекошенное от ярости лицо и крикнула:

— Кто сунется — получит в пятак! Так и знайте!

Угроза возымела действие. Все помнили, как легко она расправилась с Сивушкиным, никто не сдвинулся с места.

Наконец шпингалет, щелкнув, вылетел из паза. Сашка дернула оконную раму — и та радостно зазвенела. В открывшийся проем хлынул холодный влажный воздух.

Сашка с каким-то отчаянным ликованием в последний раз взглянула на одноклассников, высунула язык и люто выматерилась. Ее темные волосы вспушил и разметал ветер, а выражение лица стало диким, разбойничьим.

— Уголовница! — крикнула Лебедева, но Сашка не услышала ее. Она прыгнула в окно и быстро побежала. Казалось, что если она взмахнет руками, если хорошенько оттолкнется от земли, то непременно полетит, и там, среди туч, где мелькал лоскуток чистого неба, растворится навсегда.

3

В учительскую вошел мужчина: квадратная челюсть, скошенный лоб, взгляд исподлобья, во рту золотая фикса. Типичный уголовник. Учителя переглянулись. Странно! Здесь не оптовый склад, не продуктовая лавка, не цех по пошиву ширпотреба — здесь нечем поживиться. Уж не собирается ли криминал облагать данью общеобразовательную школу?

Мужчина с фиксой поднес ко рту волосатый кулак и густо кашлянул, прочищая горло. Потом заговорил неожиданно тихим, неуверенным баском:

— Я это… учителя хотел бы повидать… Вызывали.

— А вы, позвольте узнать, кто? — поинтересовалась Янина Павловна, завуч по воспитательной работе, молодая эффектная дама, в темно-бордовом брючном костюме.

— Я Солохин… Дядя Саши Коровиной из четвертого «А».

— Ах, Коро–о-о-виной! — протянула Янина Павловна, вскидывая темные брови, и, обратившись к кому-то из учителей, сказала:

— Галина Васильевна, это по поводу вашей «анфан террибль».

***

Классная руководительница говорила быстро, увлеченно и красиво, точно нанизывала слова-фонарики на длинную гирлянду, подобную той, что украшает улицы, витрины магазинов и входы в супермаркеты в новогодние дни. От красочного многоцветия не оторвать глаз. И слушать учительницу было так же завораживающе интересно. Если бы она работала в суде адвокатом, подумал Тарзан, то все прокурорские наветы разбивала бы в пух и прах. Жаль, не оказалось ее на месте того плешивого баклана, что десять лет тому назад не смог скостить ему срок.

— Не мне вам говорить, Иван Матвеевич, в какое трудное время мы живем. Все мы, но особенно дети, — невольные заложники экономического эксперимента, который, быть может, принесет плоды в виде всеобщего материального блага, но не заполнит пропасти в духовном развитии. Мне кажется, мы теряем слишком много, чтобы после не считать себя ущербными и больными...

Чем дольше слушал Тарзан Галину Васильевну, тем больше испытывал дискомфорт. С одной стороны, его впечатляло красноречие учительницы, которое в устах миловидной женщины приобретало необычную остроту. С другой стороны, ему ужасно не нравились ее очки. Они придавали Галине Васильевне слишком узнаваемую, карикатурную внешность «училки». Хотелось их немедленно сорвать и выкинуть в окошко.

— Дети восприимчивы, Иван Матвеевич, они как губка впитывают и плохое, и хорошее. Но больше, все-таки, плохое, ведь его так много, и оно расползается повсюду. Мы, взрослые, должны уберечь детей от бесконечного зла…

«Да, это верно, — думал Тарзан. — От бесконечного зла».

От этой мысли он даже разволновался. Удивительно — оказывается, он был еще способен что-то переживать.

Тарзан готов был слушать Галину Васильевну беспрерывно, но она спешила на урок. Они простились, договорившись, что встречаться теперь будут часто.

Он проводил учительницу взглядом. Она шла по коридору, прижимая к груди журнал, как чью-то спасенную от вселенского зла детскую душу.

Тарзан вышел из школы. Сыпал дождь. Небо раскисшей паклей лежало на крышах. Тарзану хотелось помочь всем детям на земле, особенно Сашке. Он чувствовал приятное возбуждение, как после стакана первача. Но с чего начать? В чем на самом деле состоит эта помощь? Он не знал. Было куда проще, если бы племяннице угрожало, говоря протокольным, ментовским языком, конкретное лицо или группа лиц. Тогда действия были бы понятны и очевидны. Но представить абстрактное зло, которое покушается на ребенка, было трудно. Неужели весь пыл учительницы из-за обычной детской потасовки и нескольких двоек? Нет, здесь какой-то подвох, какая-то недомолвка.

***

Сашка стояла у школьных ворот, возле каменного столба, из которого торчали прутья ржавой ограды. На девочке был вязаный берет и кургузое пальтишко мышиного цвета. Подняв на Тарзана озябшее лицо, она почуяла неладное, втянула голову, сгорбилась и молча пошла рядом.

Накануне вечером, когда дед Матвей уже сопел в кровати, Сашка, немного повертевшись возле Тарзана, как бы между делом спросила:

— Дядь Вань, а ты в школу не сходишь?

— Это еще зачем?

— Учительница вызывает.

— Что, набедокурила?

— Вот еще, — фыркнула Сашка. — Они сами… сами… — в глазах блеснули упрямые слезы.

Теперь она боялась спрашивать. Почему молчит? Почему не ругается? А, все равно! Пусть делают со мной что хотят! Пусть даже из школы выгоняют! Не люблю я их никого! Не люблю!..

Впереди была лужа. Сашка собралась ее перепрыгнуть, но поскользнулась и едва не плюхнулась в воду. Тарзан подхватил её, пронес по воздуху и опустил на землю. Потом нагнулся и заглянул в глаза.

— Ты, кнопка, бабочку-то слушай, слушай. Правильная она. Фуфло гнать не станет.

— Галину Васильевну, что ли?.. Да ну ее к лешему! — отмахнулась Сашка, искренне негодуя, но тут же спохватилась, прикусила язык — дядька глядел сурово.

Прошла минута, другая. Тарзан вдруг улыбнулся, блеснув золотой фиксой, выпрямился и взял Сашку за руку.

Они шли и всю дорогу громко, наперебой, вспоминали недавнюю историю на пустыре. Сашка хохотала, корчила рожи, изображая перепуганных пацанов. Тарзан вставлял свои замечания и уже не думал ни о школе, ни о Галине Васильевне, ни о той великой спасительной миссии, на которую она его вдохновляла.

***

Ранним октябрьским утром пять желтых ПАЗиков, тарахтя и пуская шары сизого дыма, выехали из ворот школы и побежали по центральной поселковой улице мимо здания администрации, мимо памятника Ильичу, широкой ладонью указывающего путь в светлое будущее, мимо водонапорной башни, похожей на гигантскую шахматную ладью. Погода стояла чудесная. Залитые солнцем автобусы сверкали, точно обвешанные праздничной иллюминацией. Настроение юных пассажиров было сравнимо с новогодним.

Местный консервный завод некогда славился продукцией далеко за пределами района и области. Теперь, пережив гайдаровскую чуму, находился в состоянии затяжной болезни, балансируя между жизнью и смертью, но все еще дышал и старался помогать школе, где учились в основном дети работников предприятия.

Директор завода, Михаил Трофимович, знал директора школы, Тамару Васильевну, еще молодой учительницей начальных классов, и каждый раз огорчался, если приходилось отказывать ей в просьбах. Но когда тощий заводской бюджет позволял выделить на школьные нужды кое-какие средства, Михаил Трофимович огорчался вдвойне — ему казалось, что в производственных трудностях и скудости помощи была и его вина. На этот раз спонсорских отчислений хватило, чтобы отправить в культпоход младшие классы. Тамара Васильевна была довольна еще и тем, что обошлось без родительских «капиталовложений». Жизнь в поселке была не сахар — безработица, задержки зарплаты. Те, кто имел хоть какой-то заработок, едва ли бы согласились кроить его ради детских развлечений.

Выполняя приказ директора школы, Янина Павловна занялась составлением списков учащихся. Выяснилось, что из всех учеников начальных классов десять человек болели, четверо отказались ехать, поскольку каникулы совпали с отпуском родителей, а одну фамилию почему-то пропустили. Это была новенькая из четвертого «А» — Коровина Саша.

— Ты что же, не хочешь в театр? Почему? — спросила Янина Павловна, с любопытством разглядывая девочку, которую в последнее время часто обсуждали на педсовете.

Сашка молчала. Кто и когда составлял списки, она не знала и не понимала, о чем спрашивает молодая учительница с красиво подведенными глазами.

— А ты была когда-нибудь в театре?

Нет, она не была. Хотя помнила, как в детском саду однажды к ним в группу приходили клоуны. Один — рыжий, с кокошником жестких волос, пунцовым поролоновым набалдашником вместо носа; второй — светлый, с выбеленными скулами, щеками и синим ртом, с обведёнными чёрным наивно-грустными глазами. С этим выражением обиды, будто ему все вокруг должны, грустный клоун вместе с рыжим озорником и забиякой жонглировали кольцами, глотали шпаги, вытягивали из шляпы цветные ленты, ходили на руках и проделывали много всяких фокусов. Если клоуны, подумала Сашка, это и есть театр, то она не против театра. Главное, чтобы было интересно.

— Ну что ты, Коровина? Такое надо обязательно увидеть! Даже не раздумывай. Я тебя записываю.

Она согласилась. Все равно дядька Иван уехал в город искать работу, а дед Матвей запил. Приняв с утра на грудь, он бегал по соседям обсуждать мировую политику, потом падал на диван и спал как убитый. Даже Дуська выказала зловредный характер — ни за что не хотела играть с фантиком, залезала в щель за шкафом и не высовывала носа.

В автобусе Сашке досталась «камчатка». Она сидела в конце салона, прижавшись к теплому, как радиатор, стеклу. За окном тянулись поля, голые рощи, заброшенные коровники, деревушки — бедные и обезлюженные, будто всех жителей выгнала из домов лютая беда. Лишь изредка попадалась одинокая старуха или старик на разбитом драндулете.

Город открылся с моста, перекинутого через флуоресцирующую ленту водохранилища. Правый берег, похожий на ощетиненного дикобраза, выставил колючий бок. Солнце брызгало в окна расплавленным металлом. Автобусы проскочили мостовую стрелу и врезались, притормаживая, в шумный транспортный поток. Дальше ехали рывками, подчиняясь общему движению. Город урчал и пыхтел.

Театр ошеломил Сашку. Настоящий дворец! Мраморные лестницы и колонны, многоярусные люстры, хрусталь, бронза зеркал. Она чувствовала робость, стеснение, будто кто-то следил за каждым ее движением. Широкая лестница не позволяла бежать, перепрыгивать ступеньки — шаги сами собой становились важными, степенными, внушительными. Высокий холл второго этажа с рядами круглых колонн, с ажурной лепниной потолка, держал величавую, царственную осанку и имел чопорный вид — не разрешал озорничать, шуметь и вообще вести себя неприлично.

Сашка с оторопью вошла в зрительный зал, опустилась в мягкое бархатное кресло; от волнения пересохло во рту. Изогнутые ряды балконов, как ступени гигантской лестницы, уходили вверх — казалось, в бесконечность. Приглушенный сиреневый свет, суровые тетеньки-билетерши с программками, вся обстановка как бы обязывала, чтобы дети вели себя тихо и скромно. Это было необходимо для чего-то важного, что должно было вскоре произойти. То ли оттого, что дети это понимали, то ли оттого, что Янина Павловна все время шикала на них, но вели они себя на удивление сдержанно.

После третьего звонка свет начал гаснуть. Неожиданно глаза ослепил прозрачно-бирюзовый луч. Заиграла музыка, невесомо пробежала по рядам, взметнулась по балконной лестнице и несколько раз обернулась вокруг люстры. Ее лучистые хрусталики отозвались мелодичным перезвоном.

***

Дома Сашка разыграла свой спектакль. Носилась по комнатам, скакала мячиком. И дом вместе с ней — по-стариковски скрипел балками, стонал стропилами, громыхал ржавой крышей и хлопал ставнями.

Дед неуклюже сполз с дивана, ошалело уставился на внучку.

— Вот чумная, сдурела, что ли?

Тарзан был дома. Он вернулся еще днем. Вывалил на стол покупки — хлеб, две палки колбасы, консервы, кулек конфет ассорти и бутылку водки.

— Да ты толком все расскажи!

— А я и рассказываю, — кричала Сашка, растопырив пальцы. — Я и рассказываю! Появилась фея с волшебной палочкой — и раз!.. И все!

— Что «все»-то?

— И стала Золушка красавицей-раскрасавицей. Села в золотую карету и поехала во дворец к принцу… Да! И еще у нее были хрустальные башмачки…

— Так, значит, понравилась тебе сказка?

— Еще как! Я бы смотрела снова и тысячу раз снова! Если бы можно было… Это такое… такое счастье!..

***

Какое простое счастье, подумал Тарзан, а главное — дешевое, всего-то по цене одного билета. Он попытался припомнить свое счастье: было ли оно у него? Но не смог.

Может быть, в тюремной больнице? В то утро, когда узнал, что болезнь отступила, что он будет жить и проживет, возможно, еще энное количество лет. Разве это не счастье? Новая жизнь, как сорванный банк в игре. Но тогда он ничего не почувствовал. Внутри было холодно и пусто. Его счастье, которое всякий блатной встретит как желанную женщину после долгой отсидки, застряло между прутьями решетки, повисело на ней и пропало. Интересно, на что оно похоже, на какого зверя? Может, на птицу, летящую так высоко, что ее ни за что не поймать? Или на рыбку с золотой чешуей, которая однажды, и то в сказке, угодила в невод к старику?

В юности он любил поиграть с судьбой «на слабо». В том было особое удовольствие: в шаге от смерти почувствовать свое превосходство над дрожащей от страха плотью. Он помнил тот день, его солоновато-горький привкус крови, смешанной с землей, забившей глаза и рот. Помнил хруст ломающихся костей и глухие удары сапогами в грудь, в живот, в печень. Его били смертным боем. Он лежал, извиваясь червем, в грязи и собственной моче и молил Бога о чуде. Единственный раз, когда он по-настоящему хотел жить. Они ушли, оставив его полумертвого, и он понял, что выжил. Тогда, пожалуй, он был счастлив. Хотя теперь, после стольких лет, поверить в то счастье, пропитанное кровью и страхом, было невозможно.

Еще он помнил Марту — красивую эстонку с сухими, непроницаемыми глазами. Она говорила с сильным акцентом, и ее скупая нежность тонула в алкогольно-кокаиновом тумане, который окутывал те уходящие в небытие годы. Марта могла бы сделать его счастливым, если бы она и он этого хотели. Но они хотели чего-то другого, чего уже никогда не узнать.

Ночью Тарзан мучился от бессонницы. Выходил во двор, курил, хотя ему было нельзя. Сад ворочался в темноте, видимо, тоже страдая от бессонницы.

Утром Тарзан неожиданно собрался и уехал в город. В театральной кассе купил два билета на оставшиеся спектакли гастролирующего ТЮЗа.

— Два билета на Сашкино счастье, — сказал он кассирше. Оно ведь дешевое, и его можно просто купить…

Сашка сидела в партере, и от волнения у нее потели ладошки. Она боялась, что счастливый финал, который ждал ее любимых героев, по какому-нибудь недоразумению не состоится. Время шло. Близился последний акт, и страх мало-помалу улетучивался, на лице расплывалась счастливая улыбка. С ней она выходила на улицу.

Тарзан ждал у входа. За десять минут до окончания спектакля он выбирался из винного погребка, раздосадованный, что пиво было горьким, а бухло, которым сволочь-хозяин потчевал местных забулдыг, и вовсе не стоило ни гроша.

Следующей ночью с театральной тумбы исчезла афиша и перекочевала в Сашкину комнату. На ней улыбалась и кружилась в вальсе счастливая Золушка в белом воздушном платье и короне с лучистой рубиновой звездой. Сашка не спрашивала, откуда взялась афиша. Она была счастлива.

4

В начале второй четверти в классе появился новенький — худенький смуглый мальчик с нежным девичьим лицом и васильковыми глазами. Звали его Дима Иевлев. Он приехал из Рязани, до того много раз менял место жительства. Его отец был военным.

Несмотря на частые переезды, Дима учился хорошо. Скромный, воспитанный, немного застенчивый. Нашлись желающие проверить его: не слюнтяй ли, не тряпка ли? И скоро убедились, что с ним лучше не связываться. Дима не давал спуску, чуть что принимал бойцовскую стойку, сжимая крепкие кулачки. Его яркие, небесно-голубые глаза меняли цвет, темнели, приобретая свинцово-серый оттенок, словно за роговицей гасли одни лампочки и загорались другие.

Получив пару раз достойный отпор, забияки оставили новенького в покое. Тогда за него всерьез взялись девочки — уж очень он им понравился. У кого еще из мальчиков в классе такие необыкновенные глаза? А его воспитанность, интеллигентность, скромность и тот факт, что он не трус, лишь добавляли впечатления.

Девочки собирались на переменах посекретничать, обменяться информацией. Например, о том, что отец новенького — майор, командирован в горячую точку, что Дима живет на улице Социалистической с мамой и бабушкой, что родился он не то на Сахалине, не то на Камчатке — сведения эти были пока еще неточны.

Девочки, отличавшиеся природной застенчивостью, скрывали свои чувства, никому о них не говорили и переживали втихомолку, в то время как самые смелые подбрасывали новенькому любовные записки — исключительно анонимные.

Пока одни трудились в эпистолярном жанре, а другие молча и безнадежно страдали, Лиза Лебедева добилась, не без помощи мамы, чтобы новенького посадили вместе с ней. Маша Веселова, ее близкая подруга, добровольно пересела за другую парту. Этот поступок многие сочли лицемерным — ну нельзя же до такой степени прогибаться? Но ни Веселовой, ни Лебедевой никто ничего не сказал.

Прошло немного времени, и Лиза дала понять девочкам, что им лучше уйти в сторону, что новенький не для них. Спорить с ней, а тем более бросать вызов никто не отважился. К тому же шансов у соперниц не осталось — все знали, что Дима провожает Лебедеву домой.

Они подолгу гуляли вдвоем. Лиза кокетливо распускала волосы, подставляя их ветру. Мимолетным движением кисти каждый раз приходилось убирать их с лица. Дима же прятал худую шею за воротником куртки, сутулился, когда нес в вытянутых ручонках две раздутые от учебников сумки.

Возле своего дома Лиза останавливалась и, глядя под ноги, ворошила носком ботинка пожухлую листву с таким загадочным видом, точно это был священный ритуал, без которого не обойтись. Если мимо проходила знакомая девочка, Лиза смеялась порывистым, высоким, как у флейты, голоском. Смех ее был странным и неожиданным, потому что не имел видимой причины. Между тем он являлся важным сигналом — посланием той знакомой девочке, смысл которого расшифровывался предельно просто: Лиза уже взрослая и самостоятельная, она встречается с молодым человеком, и пусть подружки зарубят себе на носу — он принадлежит только ей.

***

Сашка всполошилась, увидев новенького. Эти голубые глаза, эти припухлые губы, этот тонкий, слегка удлинённый нос — черты, которые не спутаешь! Принц! Ну конечно же! Только без узких штанов-чулок, без колета с пышными рукавами, без алого плаща и льняных волос. В отличие от своего двойника, Дима был смугл и носил короткую прическу. Несколько жестких волосков забавно топорщились на затылке. Неужели кроме нее никто не заметил сходства?

В первый же день Сашка тайком проводила новенького до подъезда его дома. И все последующие дни проделывала то же самое. Вскоре она знала на пути все повороты, углы, закутки, выломы в заборах, палисадники, в которых можно было затаиться и остаться незамеченной. Когда появилась Лебедева, Сашка стала осторожней вдвойне.

Однажды ночью ей приснился сон. В огромном зале — похожем на вестибюль городского театра — гремела музыка и кружились танцующие пары. Сашка не танцевала, стояла в стороне, прижимая руки к груди. От волнения у нее покалывало сердце. Экран сна рябил — изображение то пропадало, то появлялось вновь. Танцующих становилось всё больше. Фигуры, отраженные в зеркалах и натертом до блеска паркете, парили в воздухе. Все было наполнено светом, блеском, радостью и весельем. И только Сашка грустила. Дима Иевлев, в короне сказочного принца, танцевал с незнакомой девочкой и не обращал на Сашку внимания. Этого она не могла вынести.

Сашка проснулась на мокрой подушке, села. Слезы катились по щекам, по подбородку, в горле застрял крик, готовый вырваться наружу и устроить в доме переполох. Но ведь это только сон? Почему же так больно? Почему?

Она думала об этом всю дорогу, пока шла в школу, и на уроках, время от времени выглядывая из-за спины дылды Степановой. Там, в первом ряду, у окна, сидели рядом Дима и Лиза. Иногда они перешептывались, их головы соприкасались. В такие минуты внутри Сашки будто лопалась боевая граната. Непонятно, почему ее не разрывало на части? Может, потому, что упрямства в ней было больше, чем разрушительной силы любого взрыва? Ни за что она не уступит новенького сопернице! Ни за что! Да и какая Лебедева соперница? Подумаешь, маменькина дочка, кривляка и задавака. Разделаться с ней — пара пустяков, стоит лишь подстеречь в укромном месте...

***

Несколько дней Сашка ломала голову над тем, как подружиться с Димой. Придумывала разные истории, где все у нее получалось просто и обыкновенно. Что, если бы, например, Дима заболел? Вот он лежит в постели, бледный и синий, как куриная тушка, закатывает глаза и ждет помощи. Но никто не приходит! Никто — кроме Сашки! Словно добрый доктор Айболит, она спешит на выручку: измеряет температуру, ставит компрессы, кутает в ватное одеяло, отпаивает малиновым вареньем. И больной выздоравливает и, конечно, в благодарность предлагает ей вечную дружбу…

Или другая история — немного грустная. Взрослые имеют несносную привычку покидать дом по каким-то неотложным делам. Уезжая, они оставляют о себе память в вещах и предметах. Вот как Сашкина мама — в поношенном платьице с белым воротничком, в атласной ленточке, что вплетала ей в детском саду, в голубой фарфоровой чашке с золотым ободком, с отколотой и бережно приклеенной дужкой, в истоптанной обуви под комодом. Но вещи не спасают от одиночества, они делают его еще пронзительнее и горестнее. Вот и Дима (у него уехала мама, а папа на войне) убивается, плачет, потому что никто-никто (и уж точно не кривляка Лебедева!) не заменит ему любимых родителей. Никто — кроме Сашки. Она подставит плечо, поддержит в трудную минуту, не подведет, с ней не соскучишься, не загрустишь, с ней и море по колено!

Все, что Сашка придумывала, ей нравилось. Но в жизни ничего не происходило и не менялось. Было легко и просто подойти и завести разговор с незнакомым пьяненьким мужичком, чтобы между делом выцыганить у него мелочь на мороженое. Или вызвать на разборку кого-нибудь из местной шпаны. На раз плюнуть! Все равно кого! Но подойти к Диме было нельзя! Нет, нет! Это совсем другое! Это не одно и то же!

Что же делать? Без Лебедевой, конечно, было бы намного проще. Ее кобылий хвост, за которым она так заботливо ухаживает, не маячил бы перед носом. Без нее все могло бы получиться. И Сашка задумывалась. И мысли к ней приходили темные, нехорошие.

***

Была суббота. Под ногами хлюпала грязь, оттаявшая после первых заморозков. Слева от дороги топорщил иглистые ветки кустарник, тянулись огороды, заброшенные участки, за ними — овраг с мутным ручьем, питавшимся стоками ближайших дворов. Справа, прижимаясь друг к другу, плотно в ряд стояли деревянные и кирпичные постройки: дома, сараи, курятники, гаражи, заборы.

Это был прямой, самый короткий путь от Октябрьской улицы, где жила Лиза, к его дому. Дима нагнулся, чтобы завязать шнурок. Снова зашагал, обходя схваченную льдом лужу. Перемахнул рытвину, сделал пару шагов и замер.

Сашка тоже остановилась. Она была в ста метрах позади и успела втиснуться в проем между кирпичной кладкой дома и полусгнившим забором. Схоронилась.

Из ближайшего проулка выметнулись трое. Вожака она сразу узнала — Борзов из района консервного завода, крупный четырнадцатилетний подросток с широким, плоским, словно расплющенным лицом. Его дружки были помладше. Один — коротыш, нервный, дерганый, с желтым чубом, торчащим из-под вязаной шапочки. Другой — длинный, в камуфляжном бушлате, с дегенеративно отвисшей нижней губой.

— Эй, пацан, куда идешь? — зыкнул Борзов, нависая над Димой квадратной фигурой.

— Я?.. Домой иду.

— А за проход кто платить будет?

— Что? — не понял Дима.

Борзов презрительно сплюнул.

— Слышь, фраер, мне тут некогда лясы точить. Бабло гони. Понял, что говорю?

Его круглые пластмассовые глаза были похожи на глаза акулы, чучело которой Дима видел однажды в краеведческом музее.

— Борзый, дай ты ему в пятак, чтобы быстрее соображал, — посоветовал коротыш. Он не мог устоять на месте и все время извивался, словно его кусали блохи. Тот, что в камуфляже, наоборот, выглядел сонным и ватным. Но именно он внушал настоящий ужас. Позже, прокручивая в памяти эту историю, Дима не мог вспомнить внешность ни Борзова, ни коротыша, а видел перед собой только этого — в камуфляже, его нитевидный рот с пузырящейся в уголках желтовато-серой слюной.

Год назад в Рязани отец привел Диму в секцию тхэквондо. «Нужно закалять тело и волю», — сказал он, глядя на сына сверху вниз. Дима боготворил отца, но видел редко. Его воспитывали мама и бабушка. В женском окружении ему приходилось много раз доказывать — прежде всего самому себе, — что он не хлюпик, не тряпка и что-то из себя представляет. Ему случалось драться в честных поединках один на один с равным противником, после которых никто никогда не называл его трусом. Но Дима боялся. Ему всегда было страшно. Страшно не потому, что его ударят, расквасят нос или выбьют зуб. Боль его не пугала. Он боялся проиграть, не справиться, проявить слабость, опозориться, оказаться не тем, кем хотел выглядеть в глазах отца. Это было самым страшным. Этого он боялся больше всего на свете.

Сейчас ему мешала ответственность: мешала думать, а думать надо было быстро. Но не получалось. Мысли путались и вязли в голове. Тело сковывала усталость, как будто целый день на морозе он шагал по глубокому снегу, намучился и, оказавшись в тепле, размяк и обессилел. Дима понимал, что с ним что-то не так. Мысленно он приказывал себе собраться, вспомнить советы тренера, мобилизовать внутренние резервы, но руки не слушались, мышцы деревенели.

Борзов зарычал, схватил Диму за грудки и поднял кулак.

«Сгруппируйся, прими стойку», — пропищал в мозгу неуверенный голосок и тут же затих. Дима зажмурился и услышал, как учащенно колотится в груди его сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук…

***

Удара в лицо не последовало. Кто-то пихнул Диму в бок, он отлетел к забору, а когда открыл глаза, долго не мог понять, что происходит.

По земле катался клубок тел, похожий на осьминога, угодившего в кильватерную струю судового винта. Клубок крутило и болтало, щупальца трепыхались, как лоскутки ткани. Клубок пыхтел, сопел и матерился. И вдруг распался на четыре части. Одна из них маленьким комочком откатилась в сторону и истошно завопила:

— Карау-у-л! Помоги-и-те! Грабя-а-а-т!

Прошла секунда, другая, и крик возобновился с новой силой, пронзительный, как вой пилы:

— Помогите! Милиция! Милици-ы-ы-ы-я-а-а!!!

Борзов вскочил на ноги и тревожно задрал голову. Маленький комочек гикнул и с разбега протаранил его в живот. Борзов упал.

В окне дома, что напротив, распахнулась форточка, и чей-то густой прокуренный бас зычно прогудел:

— А вот я вам, б…, сейчас выйду и рыла начищу!

Дима вжался в забор и не видел того, кто ревел в форточку. За стеной что-то громыхнуло, будто передвигали тяжелую мебель.

Борзов снова поднялся, стряхивая с себя что-то липкое и цепкое, которое ни за что не хотело отцепляться. Из-под его ног высунулась всклокоченная голова коротыша.

— Пацаны! Шухер!!! Шу-у-у-ухер!!!

Мальчишки бросились врассыпную, а потом зигзагами, друг за другом, в тот же проулок, из которого выскочили. Форточка захлопнулась, но голос, похожий на удары палкой по пустой бочке, еще бубнил что-то неразборчивое…

Маленький комочек сидел в грязи. Широкая довольная улыбка на чумазом лице светилась, как у белозубого негра.

— Вот черт! — выругался комочек, поглядев по сторонам. Попытался встать, но, поскользнувшись в растоптанной липкой кашице, опять упал в грязь. Прыснул со смеху звонко и переливчато, а когда успокоился, с новой попытки поднялся и, продолжая сиять счастливой улыбкой, спросил:

— Ты как?

— Я? — не понял Дима. — Ах, я... Я нормально.

Поначалу он не поверил. Хотя узнал ее большие оливковые глаза, лучистые, широко распахнутые — то ли от удивления, то ли от радости, что все хорошо закончилось. В последнее время Дима часто сталкивался с ней на переменах, в школьной столовой, в коридоре, в дверях класса. Как-то раз она выскочила прямо из-под ног, и они едва не сшиблись лбами. Некрасивая, если сравнивать с Лизой. Он не помнил ее имени.

Она подошла к забору, за который Дима держался, словно боялся потерять равновесие и упасть.

— Ой, а у тебя, кажется, синяк под глазом, — сказал он сочувственно.

Сашка поморщилась, щупая гематому.

— Ерунда! — махнула небрежно. — Вот я Борзому вхренячила, так что зуб вылетел. Он теперь, сволочь, щербатым на всю жизнь останется.

Мокрые шерстяные колготки неприятно липли к ягодицам, и Сашка то и дело незаметно поправляла их большим и указательным пальцами.

— А ты откуда знаешь Борзова?

— Его все знают. Гад он — вот кто. Но ты не бойся. Если что, я попрошу дядьку Ивана, он враз ему репу начистит.

— Да я и не боюсь, просто... знаешь… как-то неожиданно все получилось.

Только теперь он понял, что произошло. Незачем было врать себе, незачем искать оправдания — он струсил! Сердце сжалось. Что он наделал! Ничего исправить было нельзя. Хотелось плакать, и лишь присутствие девочки спасало от нового унижения и окончательного падения в собственных глазах.

— Да-а, — протянула Сашка, счищая рукавом грязь с коленок. — Дед меня, наверно, не узнает. Разорется, поди.

Дима хлопал ресницами, пытаясь сдержать слезы:

— Знаешь, мы можем пойти ко мне. Моя бабушка обязательно что-нибудь придумает.

— Бабушка? А она не заругается?

— Да что ты, она у меня добрая... Только, извини, я недавно в школе и не всех запомнил...

— Меня зовут Сашка. А тебя — Дима.

Она уверенно протянула руку. Он пожал ее.

Они пошли рядом.

— Ты как здесь оказалась, Саша?

— Так я тут недалеко живу. Шла домой, гляжу — кобла. У меня давно зуб на них имелся. Вот и поквитались.

— Но если они такие… такие хулиганы, надо в милицию заявить? Они ведь деньги отнимают.

— Да ну на фиг ментов звать! Они сами не лучше бандитов. Это раньше они о народе пеклись, а теперь скурвились. Вон в Хлыновке семью торговцев порезали. Семь трупаков! Представляешь! А как дело стали вести, московские приезжали, так след на местных ментов и вывел. Оборотни в погонах. Вот так-то вот. Ты разве не слыхал?

— Нет, — Дима был рассеян и все время о чем-то думал.

Дети вошли в подъезд. Когда поднялись на второй этаж, Дима остановился и, пряча глаза, сказал:

— Саша, пожалуйста, не рассказывай в школе об этом... происшествии. И вообще никому не рассказывай. Если, конечно, тебя не затруднит.

— Да нисколько не затруднит. Могила!

5

Марина Николаевна была необыкновенной бабушкой. В ее бережно уложенных волосах Сашка не увидела ни одной сединки, в то время как у тети Нины, соседки деда Матвея, голову будто обсыпало мукой. А ведь ей не было и сорока. И морщины на лице Марины Николаевны казались ровными и отутюженными, оттого она и выглядела моложе тети Нины. «Это потому, что у тети Нины муж — запойный пьяница», — подумала Сашка и решила, что ее муж никогда не будет пить.

В квартире Марины Николаевны вещи в прихожей висели рядком, а не лежали навалом. Пол сверкал чистотой, и по его зеркальной глади пушистые тапочки скользили как по льду. Вдоль стен стояла новая мебель, в шкафах на полках — книги, много книг, а еще были шторы с оборками и рюшами, похожие на широкий театральный занавес.

Дом деда Матвея не шёл ни в какое сравнение с квартирой Марины Николаевны. Скорее он напоминал сказочную избушку, заваленную интересными вещами. Только под одним диваном Сашка находила мужские носки, порванные тапочки, сломанные ножницы, наперсток, пуговицу, долото, гвозди, засохшую ириску, шарик от пинг-понга и клубок свалявшейся пыли. Представить такое в Диминой квартире было невозможно.

Увидев Сашку с распухшим красным глазом, Марина Николаевна ахнула:

— Боже мой! Деточка! Что с вами лучилось?

Принялась ее раздевать. Выпачканные вещи покидала в ванную, отмыла лицо от грязи, обработала глаз чем-то душистым, так ловко, так умело, что синяк растворился. На белые, в пупырышках, худые Сашкины ноги натянула шерстяные колготки, которые когда-то носил маленький Дима. Они растянулись, и ноги в них превратились в обглоданные куриные лапки. Сашка стыдливо прятала их под столом.

Дети сидели на кухне, и Марина Николаевна, разливая чай в узорчатые чашки, слушала Димин рассказ.

— Понимаешь, бабушка, дело было так...

У него выходило, что Сашка поскользнулась дважды, упала в лужу и сильно ушиблась, а он, как джентльмен, не мог оставить ее в беде.

Сашка опорожнила одну чашку чая и, ожидая вторую, сидела румяная, взопревшая, довольная и размышляла о том: прилично ли попросить у Марины Николаевны шоколадное пирожное для деда? Два пирожных она уже слопала и положила глаз на третье.

— Саша, вы хорошо учитесь? — спросила Марина Николаевна.

Впервые в жизни к Сашке обращались на «вы», что было удивительно. Она не знала, как к этому относиться: радоваться? Ну уж не обижаться — это точно. У Марины Николаевны, как у доброй волшебницы из сказки о Золушке, была чистая, светлая улыбка. Человек с такой улыбкой не мог причинить зла.

— Я учусь нормально, — ответила Сашка и, вздохнув, принялась за третье пирожное.

— А родители ваши чем занимаются?

— Отца я не знаю. А мать с хахалем на юга подалась, личную жизнь обустраивать.

— Личную жизнь? — Марина Николаевна озабоченно посмотрела на девочку.

— Ну да. Женщина она у меня видная. Не старуха. Пусть себе.

— Так с кем же ты, деточка, тогда живешь? — спросила Марина Николаевна, тоскливо переходя на «ты».

— Как с кем? С дедом и дядькой.

— И что же, они о тебе заботятся?

— Еще как! У дядьки Ивана теперь много свободного времени. Он только из тюрьмы вышел. Представляете: десятку от звонка до звонка отхренячил. Ни за что впаяли! Прокурор, собака, зуб на него имел. Ведь у Ивана это не первая ходка. Вот прокурор — вражина! — и не церемонился...

***

Сашка прибежала в школу задолго до уроков. Уборщица Варвара Макаровна, вздернув верхнюю волосатую губу, сердито оскалилась:

— Чего это в такую рань приперлась? Стены пачкать будешь?

— Ничего я не буду, — в тон ей недовольно пробурчала Сашка и припустила по коридору.

Как медленно тянется время! Вот если бы подстегнуть его хворостиной — было бы здорово!

Пустая школа просыпалась, перекошенная зевотой. Внизу, под лестницей, возле спортивного зала, утро еще не начиналось — было сумеречно, сыро, пахло хлоркой и мокрым линолеумом.

Сашка кружила по второму этажу, придумывая, чем они займутся сегодня. Неплохо прогуляться в парк, где Дима не был ни разу. В голове сам собой выстраивался маршрут: мимо родника, круглый год бьющего в глинистой яме, к пруду, оттуда к заросшим бурьяном фермам детских аттракционов. Лазать по решеткам вверх и вниз — еще то занятие! Или прошвырнуться на колхозный рынок, где Сашкины знакомые, две добрые старушки, обязательно угостят фунтиком семечек или горстью очищенных орехов.

Можно, конечно, никуда не ходить, а провести время в Диминой квартире. Замечательная бабушка Марина Николаевна накроет стол и угостит чем-нибудь вкусненьким. Вчера Сашке даже не пришлось намекать — Марина Николаевна сама завернула пирожное и сунула ей в портфель. Но дед Матвей и дядька Иван есть пирожное наотрез отказались. Вот дураки! Сладкое, видите ли, они не любят! Сашка сама слопала пирожное (четвертое за день). На кончике пальца поднесла шоколадный крем Дуське, та понюхала и отвернулась. Ну, вообще-э-э!..

Школа постепенно оживала. Ранними птахами прилетели близняшки Медведевы. Приковылял пухлощекий Лазарев, прижимая к сердцу тяжелый портфель с заветным содержимым. Парами и по одному школьники рассаживались по местам, гремели стульями, перебрасывались словами.

Сашка ждала.

Лебедева явилась одной из последних, проплыла, гордо вскинув голову, чтобы ни для кого не осталась незамеченной ее длинная, с вплетенной белоснежной шелковой ленточкой коса. Димы не было. Сашка обгрызла ногти на одной руке, принялась за вторую. Что-то случилось. А вдруг не придет?

Он пришел вместе со звонком, подгоняемый невнятным взглядом Галины Васильевны. Ух, сразу полегчало, отлегло от сердца. Значит, не заболел.

Сашка, вытянув шею, подала едва заметный знак рукой, который Дима понял бы, если бы посмотрел в ее сторону. Но он не посмотрел. Сел за парту и наклонился к Лебедевой.

«Это он о домашке, наверное, спрашивает», — подумала Сашка, не давая хода нехорошим мыслям.

Начался урок. Галина Васильевна вела его по накатанной схеме, в которой не было лазеек для ничегонеделания, скуки, зевоты, дремы, малевания рожиц в тетради. Все занимались делом. Сашка тоже. Она то пыталась сосредоточиться на занятии, то прокладывала маршрут в парке, то бессмысленно глядела Диме в затылок.

Наконец прозвенел звонок. Иевлев выскочил из класса первым и куда-то пропал. В коридоре бурлила река, лица школьников сливались в одну бесноватую физиономию.

Дима вернулся со звонком. Весь второй урок Сашка представляла, как, намотав на кулак косу, прижимает Лебедеву головой к парте и отвешивает увесистого «леща». К большой перемене она начала подозревать, что Дима ее избегает. Но почему?

По лестнице, ведущей в столовую, вверх и вниз сновали школьники, прыгали кузнечиками. Сашка стояла внизу, ухватившись за перила. Дима спускался. Встретившись с ней глазами, он поменялся в лице: на щеках, на носу, на шее и даже на слегка оттопыренных ушах заалели пятна.

Накануне вечером в квартире Иевлевых состоялся крупный семейный разговор. Сначала мама и бабушка долго совещались за закрытыми дверями гостиной, откуда, чередуясь, доносились голоса — низко вибрирующий бабушкин («Да! Да!») и пронзительно-высокий мамин («Что ты говоришь! Какой кошмар!»).

Дима, предчувствуя беду, не мог понять, откуда она надвигалась. В школе было все нормально. С бабушкой в последнее время он не ссорился.

Мама вышла из гостиной с каменным лицом и взглянула на сына так, будто это был не ее ребенок, а чужой, подмененный в роддоме. Она заговорила и, как всегда волнуясь, извергала слова стремительным потоком. Диме врезались в память особенно обидные фразы: «связался с уличной шпаной», «водишь в дом девиц с криминальными наклонностями», «скатился в учебе». Это о случайной тройке по математике. Бабушка со страдальческой миной переводила взгляд с внука на дочь и обратно и уже жалела, что заварила эту кашу: «Любонька, Любонька... Димочка все понял. Димочка больше не будет».

А что он не будет? В чем он виноват? Из прозрачно-голубых глаз Димы капали прозрачно-голубые слезы и заливали тетрадочный лист.

— Я все скажу отцу, так и знай!

— Не надо, мама, прошу тебя! Я не буду!

Как всегда, она воспользовалась запрещенным приемом, и, как всегда, он спасовал. Если папа узнает все в пересказе мамы, то, возможно, не захочет с ним разговаривать, и тогда... Дима не мог представить, что будет тогда, но мог это почувствовать. Это было в тысячу раз страшнее Борзого и всех Борзовых на свете, страшнее, чем выйти ночью на карниз многоэтажного дома или сказать Галине Васильевне какую-нибудь сверхомерзительную гадость. Все решено. Он дал слово. Но это значило, что он совершил поступок, который выглядел настолько низким и подлым, что не хотелось жить.

Ночью Дима не мог заснуть. А утром не мог придумать, как объяснить Саше, чтобы она поняла все правильно. Но как это правильно? И разве можно такое объяснить? С другой стороны, ее никто не заставлял лезть в драку, она сама ввязалась. Так что же он переживает? Ох, лучше бы его избили до полусмерти и он оказался в больнице. Или вообще умер. Тогда все наконец оставили бы его в покое...

— Знаешь, Саша, мне строго-настрого запретили с тобой дружить. Конечно, это ерунда! Ты не подумай! Мне наплевать на запреты. Но мама очень переживает. Отец у меня военный и сейчас в.... В общем, я не хочу его огорчать.

Сашка смотрела снизу вверх и улыбалась; даже когда Дима перестал говорить, улыбка оставалась на ее лице как приклеенная. Несколько секунд молчали. Потом Дима сказал:

— Ладно, я пойду. Скоро звонок.

И ушел.

А Сашка не сдвинулась с места. Кто-то пробежал и толкнул её в спину, она едва не упала, но даже не взглянула, кто это сделал. Она уже не улыбалась, лицо было спокойным и безразличным.

Немного погодя она вернулась в класс, собрала портфель и ушла. Варвара Макаровна, увидев её в раздевалке, сочувственно произнесла:

— Что, заболела?

— Заболела, — ответила Сашка.

— Идти-то далече? Может, проводить?

— Не, я сама дойду.

***

— А чего так рано? — удивился дед Матвей.

— Надоело.

— Чего? Учиться надоело? Ты видал? Ты видал, что деется? Иван!

Старик побагровел и, грузно переступая, ввалился в комнату.

— А я ведь предупреждал, что драть надо! Вон что получается. Учебу похеру! И что дальше? Кудыть мы теперь придем?

— Ладно, батя, разберемся.

Сашка сидела, поджав ногу, возле окна, на колченогом табурете. Из прорехи в полосатом носке выглядывала голая пятка. Половину окна закрывал сад — его ломкие, узловатые ветви казались прокарябанными гвоздем на мокрой штукатурке.

Тарзан вошел неслышно. Сашка водила пальцем по стеклу, рисуя невидимые картинки.

Дуська, задрав хвост, прыгнула на кровать и, мурлыча от удовольствия, принялась топтаться на шерстяном покрывале.

— Что, опять достают? — спросил Тарзан. Он знал о непростых взаимоотношениях Сашки с одноклассниками.

— Да нет, просто не хочу туда ходить.

Она была одета в старенькое, вылинявшее платьице с рисунком плюшевого мишки на груди — ее любимое, уже не по размеру. Во всем облике девочки было что-то сиротское, и Тарзан нехорошо подумал о сестре: ребенка родила, но матерью так и не стала.

Верку он помнил угловатым двенадцатилетним подростком, но не помнил ни ее характера, ни привычек, ни увлечений. С фотографии на него смотрела взрослая эффектная женщина с красивыми формами, при встрече с которой он никогда бы не признал сестру. Отец ее обожал. Она умело этим пользовалась, подкрепляя отцовские чувства подарками — мохеровый шарф, кожаные перчатки, коньяк, водка.

Каждый устраивается как может, — думал Тарзан, — и чаще — за чужой счет. Верка — никудышная мать, и, будь она рядом с Сашкой, вряд ли бы сделала ее счастливой.

В последние дни он не находил себе места. Жизнь в поселке начинала тяготить. Вновь тянуло в дорогу. Казалось, что после болезни старые привычки он навсегда утратил, но эта — нигде подолгу не задерживаться — напомнила о себе. В дороге Тарзан чувствовал себя иначе. В самолете, в поезде, в автобусе ощущал себя вне времени, в каком-то особенном состоянии расслабленности и покоя. Но стоило задержаться где-нибудь ненадолго, как сразу скребло на душе и в голову лезли тревожные мысли. И дело было не в том, что он боялся вновь оказаться за решеткой. К тюрьме Тарзан давно привык и возвращался в нее как к себе домой. Положение в воровской иерархии обеспечивало ему спокойное и вполне сносное пребывание на зоне. Именно потому, что большую часть жизни он провел в неволе, где все подчинялось строгому порядку, свобода ему представлялась чем-то неопределенным, неустойчивым, временным и чуждым. Ему казалось, что ее, в принципе, не существует. С залихватским посвистом хозяин голубятни выпускает птиц, чтобы они не разучились летать. Это мгновение быстрого полета с неизбежным возвращением под замок и было свободой, которую Тарзан переживал настороженно и болезненно.

В поселке с ним все повторилось. Но в то же время что-то сломалось внутри. Ехать — да. Но куда? А главное — зачем? Прежде он никогда над этим не задумывался.

В городе Тарзан встретил старых дружков, спроворил с ними небольшое дельце — не сидеть же все время на шее у отца? Деньги раздобыл, заодно поразмялся, но желание уехать никуда не делось.

Возвращаясь в поселок, он вышел из рейсового автобуса на глухой промежуточной остановке и три часа шагал по обочине вдоль стылого темного поля. В транспорте ему стало плохо. Он задыхался и, только глотнув холодного свежего воздуха, почувствовал облегчение.

Впереди, над бледно-желтыми огнями поселка, одна за другой вспыхивали звезды. Клубился туман. Тоскливо тянулась вдаль дорога, пустынная и немая; её тишину изредка оглашал гремучий мотор.

И вдруг Тарзан понял, что именно это — его последнее пристанище. Ничего другого не будет. В этом маленьком отрезке времени и пространства он застрял навсегда и, что бы ни предпринимал, отсюда уже не выберется.

— Знаешь, дядь Вань, — сказала Сашка, — у нас в школе будет бал-маскарад. Янина Павловна объявила конкурс на лучший костюм. Все пойдут. А у меня ничего нет.

Она сидела спиной. Ее худые плечи чуть вздрогнули, лежащие на воротнике платья колечки волос приметно затрепетали. Тарзан поначалу ничего не понял. И тут его словно ударило: плачет!

Сашка старалась держаться, но сил не хватило, сорвалась, зарыдала, вместе со слезами выплескивая все, что накопилось в душе за это время — все обиды, унижения, всю жестокость и несправедливость мира.

Тарзан не выносил детского плача, он пугал его и раздражал. Но тут опять все было по-другому. Протянув огромные, похожие на клешни, шишковатые, жилистые руки, чтобы приобнять, приласкать и успокоить ребенка, он словно уперся в невидимую стену. Его обдало ужасом. Он вдруг понял, что этот ветхий деревянный дом, и одинокий дряхлый старик, и облезлая полуслепая кошка, давно пережившие свой век, и сам он, будто застрявший между жизнью и смертью, — все они из другого времени и, наверное, уже давно умерли. И только их неуспокоенные души еще носятся за какой-то надобностью по белому свету, тревожат и тянут к себе несчастного ребенка, хватаясь за него, как утопающий за соломинку.

6

В начале декабря выпал первый снег и через сутки растаял. Ночью напирал мороз, а днем воздух прогревался, и в протопленных классах становилось жарко. Приближение Нового года никак не ощущалось. Может, потому, что заканчивалось полугодие и даже отъявленные лодыри взялись за учебу. Надо же постараться вытянуть четвертные на «более-менее»?

Три месяца назад из школы уволился молодой преподаватель математики. Почему Тамара Васильевна так легко его отпустила и почему Янина Павловна после двух часов, проведенных в кабинете директора, вышла с мокрыми глазами, ни для кого не стало секретом.

«Сбежал от наглых приставаний старой девы», — судачили злые на язык коллеги. Но большинство понимало и сочувствовало завучу.

Лучшее лекарство от душевной травмы — уйти с головой в работу. Этот мудрый совет Тамары Васильевны Янина Павловна приняла как руководство к действию и взялась за работу с таким энтузиазмом, что, казалось, впору было и поумерить пыл. Так и родилась идея костюмированного новогоднего бала.

— Дорогая, я все понимаю, но зачем же стулья ломать!

— Вы меня знаете, Тамара Васильевна, я по-другому не умею! — горячилась завуч. — Если делать, то по-настоящему. Чтобы были музыканты, елка, призы, хлопушки. Чтобы Дед Мороз был Дедом Морозом, а не переодетым во что придется физруком Михаилом Васильевичем.

— Милая моя! — воскликнула Тамара Васильевна и сделала большие глаза. — Да кто же против! Но ваш сценарий потянет на пятилетний школьный бюджет! Умерьте аппетиты. Так же нельзя!

— Экономить на детях?

— Ни о какой экономии речи не идет. У нас банально нет средств.

— А спонсоры?

— Что могли, то дали. Сейчас всем нелегко. И просить их сверх меры я не буду. Бесполезно. Если же у вас есть свои предложения — дерзайте.

Своих предложений у Янины Павловны не было. На том все и закончилось. Но тут вмешался родительский комитет начальной школы. Мамы-активистки заявили, что детям праздник необходим! Разве их вина, что в стране бардак и смута? Их лишили детства, но мы это так не оставим! А деньги добудем. Сбросимся, в конце концов!

Сброситься получилось не у всех. Нежданная помощь пришла от одной торговой компании. Каким-то образом родительский комитет вышел на генерального директора и подвигнул его на солидное спонсорское вливание. Впрочем, подробности Янину Павловну не интересовали. Она энергично взялась за дело.

— Плохо мы еще работаем с родителями, плохо! — сокрушалась Тамара Васильевна, наблюдая, как грузчики волокут большую разлапистую елку в спортзал. — А ведь родители — это сила! С ними можно горы свернуть.

Янина Павловна поддакивала, пересчитывая коробки с подарками, елочными игрушками, призами, костюмами Деда Мороза и Снегурочки. Накануне она собрала оргкомитет. Он состоял из учителей начальных классов, завхоза, преподавателя физкультуры, директора и членов родительского комитета.

— Это будет бал-маскарад! — воодушевленно объявила Янина Павловна. — Мы проведем конкурс костюмов и победителям вручим ценные призы!

— Вот увидите, большинство придет без костюмов. Начнут зубоскалить и мешать мероприятию. Выйдет, как всегда, балаган, — скептически оценила идею пожилая заслуженная учительница.

— А мы поставим дежурных и без костюмов никого не впустим.

— Ну, положим, порядок мы обеспечим, — рассудила Тамара Васильевна. — Но кто будет в жюри? У вас есть кандидатуры?

— Конечно... Кстати, познакомьтесь — Екатерина Сергеевна, мама учащегося третьего «Б» класса Алеши Петрова, профессиональный дизайнер.

Все посмотрели на молодую маму, сидевшую нога на ногу в черных облегающих лосинах с люрексом.

— Ну и, конечно, вы, Тамара Васильевна, — заключила завуч по воспитательной работе.

— Нет. Этого недостаточно, — директор задумалась на минутку. — Хорошо. Я позвоню Наталье Михайловне.

Все знали, что Тамара Васильевна ничего не делает без согласования с вышестоящим начальством. Осведомленность представителей власти в делах школы облегчала ей принятие ответственных решений.

— Позвольте, но мне кажется, сценарий требует доработки, — неожиданно вмешалась Галина Васильевна, не проронившая до сих пор ни слова.

— Что вы имеете в виду?

— Если это бал...

— Да, и у нас будет живая музыка.

— Тем более, на балу положено выбирать королеву.

— Королеву?

— Ну да, королеву бала.

— Ну что ж, давайте обсудим.

— По-моему, прекрасная идея!

Екатерина Сергеевна, все в той же независимой позе («Нога на ногу и обтянулась. Ох уж эти современные родители!» — возмутилась позже в приватной беседе с завучем Тамара Васильевна), объявила, что берется изготовить корону королевы.

Стали обсуждать. Янина Павловна, внимательно слушая выступающих, удивлялась и гадала, что заставило Галину Васильевну предложить новую конкурсную номинацию? Своего позднего и желанного ребенка, Лизоньку, она родила в сорок лет. Был у нее еще взрослый сын, но он давно женился и жил с семьей в Самаре. Первого сентября на школьную линейку Лизонька пришла в роскошном белом платье, подаренном отцом, которое так гармонировало с ее темными глазками и волнистыми волосами, что ничего лучше для конкурса не придумаешь. К тому же Лизонька была писаной красавицей. С ней не могла соперничать ни одна девочка из четвертых, да и всех младших классов. Ну кто еще, как не она — королева бала! Ах, Галина Васильевна! Зачем же так откровенно потакать дочери? Ведь ребенка недолго и испортить.

***

Как-то раз в начале осени Сашка наткнулась в саду на большую земляную жабу. Она была грязной, жирной, усыпанной бородавками, так что Сашку передернуло от отвращения. Жаб и лягушек она ужасно боялась, в отличие от мышей, которые каждую ночь скребли под половицами (Дуська совсем обленилась их ловить). Теперь Сашке казалось, что эта жаба залезла ей под кожу, чуть выше солнечного сплетения. Там она обосновалась, как у себя дома. Сашка чувствовала ее холодную, липкую кожицу, шевеление перепончатых лапок и покрывалась потом. Ее трясло.

В тот день Сашка к еде не притронулась, рано легла в постель. А через полчаса ее мучительно вырвало. Дед Матвей испугался, послал сына за Сарой Ефимовной, семидесятилетней старухой, жившей по соседству. Когда-то она работала педиатром в детской поликлинике, с тех пор не переставала практиковать. Правда, лечила всех — и детей, и взрослых одинаково, по шаблону. Часто выписывала лекарства, которых не оказывалось в аптеке, потому что их давно сняли с производства. За такие промашки Сару Ефимовну никто не попрекал, ведь денег за лечение она не брала, а помогала от чистого сердца.

У Сашки была температура. Сара Ефимовна прощупала девочке живот, заглянула в рот, улыбнулась выпуклыми, черными, как уголь, добрыми глазами. Потом выписала таблетки и ушла, с трудом удерживая на отечных ногах шарообразное зыбкое тело.

Сашка лежала в постели и, проваливаясь в сон, видела отвратительную жабу, со свистом раздувающую горловой мешок. Всю ночь девочку тревожили кошмары. Иногда дверь приоткрывалась, и в полоску ржавого света всовывалась голова Тарзана. Прислушивалась и исчезала.

Утром Сашка проснулась поздно и стала разглядывать афишу, висевшую над кроватью. Среди золотых звезд на афише парила Золушка. Прекрасный принц не сводил с нее влюбленных глаз, но Золушка как будто не замечала его — очарованная и счастливая. В верхнем углу афиши, раскинув руки, творила магические пассы сказочная волшебница.

Только теперь Сашка заметила поразившее ее сходство: лоб, брови, подбородок, носогубные складки, лучики в уголках глаз… лишь волосы белы, как снег, а у Марины Николаевны — темный каштан. Во всем остальном — одно лицо. Как же она сразу не догадалась!

Сашка придвинулась ближе. Нет, ошибки быть не может! С афиши смотрела улыбающаяся Марина Николаевна в синем, усыпанном серебряными звездами восточном халате. Но что это значит? Это значит, что не могла Марина Николаевна запретить Диме дружить с ней. У доброй волшебницы — большое, нежное сердце, и мысли, и поступки такие же большие, добрые и справедливые. Она не прогнала Сашку, когда та явилась в квартиру грязная и побитая. Не испугалась, что наследит, запачкает полы и мебель. А умыла, переодела, накормила вкусненьким и говорила тепло, ласково, как любящий родной человек. А раз так, то кто же тогда злодей? Кто настроил Диму против нее? А тут и гадать нечего!

В сказке — мачеха, а у Димы — мать. Но Сашка представила ее такой же скверной, спесивой, с таким же дурным нравом, как у мачехи из сказки. У нее длинный крючковатый нос, желтое сухое лицо и противный визгливый голос. Ее никто не любит, поэтому она ненавидит весь мир. В конце концов злая мачеха остается у разбитого корыта. Значит, у Сашки все будет хорошо. Она приложила руку к груди. Сердце билось ровно и спокойно. Пучеглазая жаба исчезла. Может, она под полом вырыла себе норку, ведь она земляная? Главное — ее нет, и с ней уползла или ускакала, прыгая на коротких кривых лапках, болезнь.

Сашка успокоилась, но в глубине души осталось маленькое темное пятнышко, похожее на ранку, покрытую затвердевшей корочкой. Должно было пройти время, чтобы корочка отпала и ранка затянулась.

Играя с Дуськой, Сашка заглядывала в ее желтые неподвижные глаза и говорила:

— Я не буду с тобой дружить, потому что... потому что… потому что у тебя рваное ухо и ты некрасивая. — И сбрасывала кошку с колен. Та, плюхнувшись на пол, поднимала хвост трубой и, полная кошачьего достоинства, уходила под стол, поближе к горячей батарее.

Через минуту Сашка ныряла за ней следом и, сгребая в охапку, бурно выпрашивала прощение:

— Дусенька, солнышко, прости, прости, ты у меня самая лучшая, самая красивая, я люблю тебя больше всех на свете...

На другой день Сашка пошла в школу.

***

В школе все только и говорили, что о предстоящем новогоднем бале. На переменах детвора гурьбой бегала поглазеть на елку. Она стояла в спортзале, подпирая макушкой потолок, и от нее исходил пахучий сладкий запах хвои.

Лиза Лебедева совершенно задрала нос, ходила павой, заранее примеряя на себя корону королевы бала. Если кандидатура на главное призовое место не вызывала сомнений, то за победу в номинации «Костюм литературного героя» можно было побороться.

Кто-то пронырливый разведал список призов: в нем оказались магнитофон, настенные часы, калькулятор, коробки конфет, спортивные кубки и еще много интересных вещей.

Дима вконец извелся, даже спал с лица. Марина Николаевна озабоченно трогала лоб внука, цокала языком и заставляла за обедом съедать все, что накладывала в тарелку. Но Диме было не до еды. Сашка никому не обмолвилась об уличном происшествии, а он, получалось, предал ее. Совесть его измучила. Он не находил себе места. И вдруг, словно с неба упало, — озарило простое решение: а что, если встречаться с ней тайком от мамы и бабушки? Только подумал — и на душе стало легче. Удивительно, почему раньше не приходило в голову?

На перемене Дима подошел к Сашке, но она отвернулась и не захотела говорить. Он попытался в другой раз — и опять ничего не получилось. Сашка упорно его избегала…

На доске объявлений, возле учительской, повесили афишу. Янина Павловна заказала ее в городской типографии. Это был заключительный аккорд в подготовке к новогоднему празднику.

Возле афиши собралась толпа ценителей.

— Вот это класс!

— Вот это здорово!

— Натуралистично-то как!

— Обалденно! — восторгались школьники.

— А Семенов из девятого «Б» и не такое нарисует, — вклинился неожиданно вражеский голосок. Но его тут же осадили:

— Говно твой Семенов! Вот и все!

Сашка увидела афишу, когда ее пересмотрела вся школа. До тех пор не подходила. Очень-то надо! Неинтересно! Но не выдержала, пошла.

На афише, взявшись за руки, отплясывали чечетку Дед Мороз и лупоглазая Снегурочка. Оба — как живые, со сверкающими, на американский манер голливудскими улыбками. Наверное, они неплохо бы смотрелись на фоне фешенебельного заграничного курорта или рекламы кока-колы. Но за ними лежал застругами плотный серебристо-белый русский снег, стояла важная дородная русская елка. Рядом прыгали веселые зверушки: лопоухий заяц, судя по косому взгляду, явно во хмелю, ежик с гитарой Джими Хендрикса и белочка в неприлично короткой джинсовой юбке.

Сашка протянула руку и уперлась пальцем в прозрачный плексиглас. Ей захотелось погладить белочку по золотистой шерстке на спине, прикрытой распущенным, как у павлина, хвостом.

От обиды в носу засвербело, закололи тоненькие иголочки, и на глазах навернулись слезы. Ну и пусть! Ну и пусть! Пусть они радуются и смеются, танцуют, поют и веселятся, устраивают конкурсы и бахвалятся нарядами! Все равно она никуда не пойдет! Они придумали это нарочно, чтобы поиздеваться над ней и посмеяться над ее страданиями. Они все ей ненавистны. Она не любит их! Не любит! Не любит! Не любит!..

***

Пузатый шкаф стоял раскорякой на кривых подагрических ножках. Обе дверцы — одна с узким прямоугольным зеркалом, другая с треснутым полотном — вели во внутреннее пространство, где таких маленьких девочек, как Сашка, могла уместиться целая дюжина. В нём было темно и прохладно, и густо пахло нафталином.

Сашка принялась одну за другой выбрасывать вещи: наружу полетели чулки, майки, кофты, юбки, колготки, костюмчики для новорожденных, свитера — вещи, привезенные Верой Матвеевной в двух необхватных полосатых сумках, в основном поношенные, выбросить которые не поднялась рука.

Наворотив целую кучу, Сашка деловито подбоченилась. Задумалась. Принялась сортировать. Что-то отметала сразу, что-то оставляла на потом, а что-то, приложив к плечам, разглядывала в зеркале. Старую мамину юбку и жакет долго кромсала вдоль и поперек тяжелыми хозяйственными ножницами, шумно сопела, ползала на четвереньках. Дело дошло и до иголки с нитками. Нитки рвались и злодейски путались, а иголка исколола в кровь все пальцы.

Прошло часа полтора до первой робкой примерки. Зеркало явило странное тонконогое, тонкорукое существо, наряженное в подобие костюма дикарей островов Океании. На Сашкиной физиономии последовательно сменились три выражения: сосредоточенно-внимательное, грустно-разочарованное и сердито-обиженное. С треском разодрав сметанные лоскуты ткани, она прыгнула на кровать и накрыла голову подушкой.

***

— Ты чего не ешь?

— Я ем.

— А что нос повесила?

— Ничего.

— Как в школе дела?

— Нормально.

Сашка возила ложкой по тарелке.

— Ешь скорее, а то в школу опоздаешь, — сказал Тарзан, прихлебывая обжигающий чифирь.

Рядом сидел дед Матвей, он уже позавтракал и теперь, водрузив очки на сизый, в мелких прожилках нос, перечитывал вчерашние газеты.

— Ты смотри, ядрена мать, что в стране деется! Ну все, все подчистую разворовали!

— Ну, а что с новогодним балом? — спросил Тарзан, перекатывая зрачки в Сашкину сторону.

— А не пойду я, — тускло отозвалась она.

— Чего так?

— Да не хочу.

— Из-за костюма?

— Да не, просто.

— Ладно, ты погоди, мы это... профильтруем.

— Твою мать! — вскинулся дед. — Ты гляди, Иван, в областном-то посередь дня ювелирный взяли! Подчистую вымели!

— Нашли кого? Что пишут?

— Да какой там!

— Вообще-то, я завтра уезжаю, — сказал Тарзан, не сводя глаз с Сашки. — А как вернусь, поговорим про твои наряды.

— А куда это ты собрался? Надолго? — напрягся старик.

— Да, думаю, недельки на две. Может, больше...

7

Спросонья она долго шарила в темноте — искала выключатель. Часы показывали половину шестого утра. Выстуженный за ночь дом скрипел половицами. Где-то рядом были слышны голоса: один — суетливый, верткий и скользкий, другой — солидный, густой, низкий.

Сашка натянула платьице на озябшие плечи, сунула ноги в тапочки и, шаркая подошвами, ватная, пошла к двери. Приоткрыла.

По дому разгуливали чужаки. Один — в темно-синей стеганой куртке, другой — в черном кожаном пальто, собранном на поясе в густую складку, — настоящий великан, заслонивший плечами половину комнаты.

Сашке показалось, что она видела его во сне. Он заходил в спальню, включал свет, рылся глазами по углам, по шкафу, по облысевшему коврику возле кровати. Потом ушел, выставив широкий скошенный затылок. От него исходило что-то потаенное, недоброе.

— Ну что, Солохин, долго молчать будем? — прогудел великан. Встал боком, за ним виднелась часть окна и круглый стол со съехавшей на край скатертью. За столом сидел придавленный старик, прятал глаза под низкими бровями. Сашка едва узнала деда Матвея. Что это с ним? Его словно перекорежило — грудь ввалилась, на спине вырос горб. Даже на расстоянии она почувствовала тревогу, которая кружилась над столом, над дедом, над тусклой лампочкой, одетой в пыльный, потраченный молью абажур.

— Напрасно упрямишься. Если найдем краденое, пойдешь как соучастник.

— Так я, это самое, ничего не ведаю, — прошамкал дед чужим дребезжащим голосом.

В открывшуюся дверь, нагнав сырого воздуха, вошли трое. Один — в черном бронежилете, с короткоствольным автоматом на плече.

Сашка испуганно вжалась в дверной косяк. Сейчас, поди, начнут пулять в деда, а вместе с ним — в нее и в Дуську. Кошка как раз протискивалась между ног, намереваясь выскользнуть во двор.

— Товарищ майор, в сарае чисто, — доложил милиционер.

«Странно, — подумала Сашка, — что там может быть чисто?» Представила, как здоровенный дядька, упираясь в швабру, отмывает сарай от вековой пыли и слежавшейся деревянной и металлической стружки. Ерунда какая-то!

Однако этому известию майор-великан не обрадовался. Гаркнул так, что у Дуськи шерсть встала дыбом:

— Говори, старая сво... — и тут же запнулся, увидев Сашку.

— Это чей ребенок? — спросил отстраненно, пугая резкой переменой настроения.

— Дочки моей, Верки, — объяснил дед Матвей. — На днях возвращается с заработков.

«Мама приезжает? Почему она слышит об этом впервые?»

— Ладно, начинайте, — майор махнул рукой.

— Понятые.

На середину комнаты вышли два спортивного вида молодых человека.

Сашка не сводила глаз с автомата, болтающегося на плече. Тупое черное дуло рыскало по сторонам, словно выбирая подходящую мишень. Сашка схватила кошку и прижала к груди.

Если добежать до окна, выбить стекло табуретом и выпрыгнуть в сад, оттуда через лазейку в заборе пролезть во двор тети Нины, то можно спасти Дуську. Но как спасти деда Матвея?

Автомат качнулся в Сашкину сторону, замер, отвернулся и ушел. Хлопнула дверь. Обошлось.

Сашка перевела дух и только теперь разглядела лицо майора — широкое, твердое, будто сложенное из силикатного кирпича, где рот — пробитое перфоратором отверстие. Майор надвигался.

В два прыжка вместе с Дуськой девочка очутилась на кровати, поджала ноги. Из-под нависшей челки сверкнул ненавидящий взгляд. Но майор остановился. Вместо него зашел мужик в стеганой куртке и ни с того ни с сего весело подмигнул.

«Чего это он, вражина, лыбится? Не верю я ему…»

И тут началось такое, чего никак нельзя было ожидать. Весельчак полез в шкаф и стал вытряхивать из него все подряд. Потом с той же нахальной улыбкой сунул нос в щель у стены, где воняло кошачьей мочой — Дуська грешила на старости лет. Вклинив плечо, удивительно легко сдвинул раздутое, отягощенное весом тело шкафа — тот пожаловался всеми скрепами и стяжками. Снова просунул нос за его мощную спину. Затем принялся потрошить комод. В нем хранилось постельное белье и вещи, принадлежавшие покойной бабушке. Ее фотографию Сашка видела на надгробии всего один раз, когда с дедом была на кладбище.

На кухне хлопнуло стекло. Кто-то рылся в посуде. Отвалил крышку погреба и полез в подпол.

Было так страшно, что набегали слезы, но Сашка изо всех сил старалась не заплакать, кусала губы. Нет, они этого не дождутся! Зачем они пришли и что ищут, она не понимала, да ей это было и не нужно. Та глухая, исступленная ненависть, что исходила от них, заставляла наливаться упругой силой ее тоненькие ручки, учащенно биться сердце, заставляла готовиться к драке — отчаянной и непримиримой.

Майор что-то строчил, склонившись над блокнотом. Дед Матвей сидел напротив, его голова почти касалась столешницы.

— Товарищ майор, мы закончили, — сообщил весельчак в стеганой куртке.

Тот кивнул, поднялся.

— Все равно, старик, я его посажу.

Чужаки вышли во двор. Дед Матвей, кряхтя и хватаясь за поясницу, поплелся следом.

С минуту Сашка не двигалась, потом стремглав кинулась к вешалке, сорвала куртку, дедов облезлый треух и выбежала на крыльцо.

Над холодным садом стелилась мгла. Мокрый снег бугрился вдоль забора и дорожки.

Сашка пригнулась и крадучись пробралась к калитке. На улице тарахтел УАЗик. Возле распахнутой дверцы курил майор и что-то вполголоса говорил весельчаку, время от времени нервно косясь на деда. Тот стоял, привалившись к забору, на полусогнутых ногах, и казалось, что, если майор пустит в него струю сигаретного дыма, старик упадет.

Сашка, заглядывая в щели в досках, старалась беззвучно ступать по тяжелому снегу, искала удобную позицию. Наконец нашла. Уперлась ногой в поперечный брус и, подтянувшись, высунулась по плечи над забором. В руке она держала обломленную сосульку — довольно увесистую, с острыми краями. Подняла ее над головой, прицелилась и, размахнувшись, резко бросила. И тотчас, спрыгнув с забора, не оглядываясь, рванула в сад. Не обращая внимания на сучья, больно хлеставшие по лицу, она бежала и с ожесточением выкрикивала сквозь слезы, которые уже не могла сдерживать: «Сука... сука... сука...»

Дед Матвей ничего не понял. Он только увидел, как у майора дернулся скошенный затылок, и услышал короткое, как выстрел, ругательство. Прикрываясь рукой, майор обернулся, испепелил деда взглядом, потом несколько секунд пытался что-то разглядеть в гуще темнеющего сада. Плюнул, сел в УАЗик и хлопнул дверцей. Когда машина отъехала, старик три раза мелко перекрестился.

***

Сидеть в купе, глядеть в окно и ни о чем не думать было приятно. Соседка — шумливая, беспокойная деревенская баба — болтала без умолку, а ему казалось, что так можно ехать всю жизнь.

В вагоне-ресторане заказал себе свиной бифштекс, кружку холодного пива и поел с удовольствием, как не ел давно. Вернувшись, заглянул к проводнице, симпатичной брюнетке, на которую положил глаз еще при посадке, и стал с ней заигрывать. И ему нравилось, как легко и непринужденно это у него получалось.

Ночью, когда погасили свет и вагон примолк, долго не мог заснуть. Было душно. Поезд дрожал и гудел, как ветер в печной трубе. Промаявшись с час, Тарзан слез с полки, вышел в тамбур и закурил. За окном, в куполе яркого света, проплывал вокзал — одноэтажное серое здание с большими круглыми часами и табличкой населенного пункта.

«Стоянка тридцать минут!»

После духоты вагона с наслаждением вдыхал на перроне морозный воздух и разглядывал желтые огоньки, рассыпанные за витой чугунной оградой. В этом захолустном городишке он был когда-то проездом.

«Разве не помнишь? Краснознаменная, дом шесть? Тебя там уж точно не забыли». Тарзан вздрогнул и оглянулся. Кто говорит?.. Голос звучал в голове. «Ты удивлен? Чего таращишься? Этот вагон словно тебя прицепил к себе. А ведь так просто — выйти из вокзала в город, безлюдный в этот час, отыскать ту тихую неприметную улочку и освободиться от всего. Краснознаменная, шесть... Как ее звали? Нина или Валя?»

Действительно, как просто.

Тарзан бросил сигарету и зашагал, разбивая каблуками примерзшие лужи.

— Эй, дядь, дай закурить!

Недомерок в черной шапочке, с шарфом, узлом завязанным под подбородком, знобко переминался. На вид лет двенадцать. Скривил губы, вроде как улыбнулся половинкой лица, и повторил с напором:

— Сигареткой, говорю, угости.

Тарзан рассеянно похлопал по карманам, думая о своем, и не сразу сообразил, что мальчишка не один. В темном закутке, за спящим киоском, притаились двое, постарше. Тарзан инстинктивно прижал локтем сумку, висящую на плече.

— На, держи. А мамка тебя не ищет?

— А мамка не ищет, — произнес малец с вызовом, отирая тыльной стороной ладони сопливый нос.

— Дядь, а денежку не дашь?

— А денежку не дам, — в тон ему ответил Тарзан и вдруг смекнул, что сейчас произойдет.

Возле вагона, выпятив отвисший живот, прогуливался мужик с барсеткой. Он вышагивал со знанием дела, как во время лечебного сеанса — видимо, сердечник, — делая правильные глубокие вдохи и выдохи. Был так сосредоточен, что не замечал ничего вокруг.

Мальчишка метнулся и в мгновение ока сдернул барсетку с плеча. Мужик зашлепал губами, закричал было, но крик застрял в горле — вырвался не сразу, с задержкой:

— Эй... эй... э-э-э-эй!..

Казалось, он выдувал сигнал на трубе и не мог справиться с амбушюром.

Мальчишка, перемахнув железнодорожные пути, вместе с подельниками и добычей юркнул в проем между киоском и стеной вокзала — только его и видели.

Мужик наконец обрел голос, стал орать, побежал вдогонку, но, поскользнувшись, шлепнулся и на пузе проехал до края перрона, где его успели подхватить случайные свидетели ограбления…

Тарзан вернулся в вагон. Желтые огни медленно таяли за привокзальной оградой, пока всю плоскость окна не затянули сплошные потемки. Голос, говоривший с ним на перроне, молчал.

Тарзана трясло от напряжения, как будто не мальчишка, а он срезал барсетку и убежал, успев запрыгнуть в последний вагон стремительно уходящего поезда. У него получилось. И от того, что получилось и он успел, напряжение и дрожь начали медленно проходить, сменяясь уверенным и ясным покоем. Ничто не мешало и не мучило его. Он знал, куда едет и зачем, а что будет потом — его не интересовало. Потом — это не для него, это для других. Может быть, для мальчишки-беспризорника, промышляющего по вокзалам мелкими кражами, или для племянницы Сашки, живущей в обнимку со своим дешевым счастьем, или для страны, оплеванной и обгаженной, похожей на вывернутый дырявый карман, — для них это может быть потом. А для него это — здесь и сейчас, и то немногое, что он мог сделать напоследок. Сделать просто так, без объяснений, наперекор обстоятельствам и даже вопреки здравому смыслу — только потому, что он этого хотел.

Тарзан вернулся в купе, влез на полку и сразу уснул.

***

Впервые он услышал о нем в колонии для малолетних преступников. У него было много имен и талантов: ювелир, фальшивомонетчик, живописец-фальсификатор, модельер. Казалось, разные люди и судьбы соединились в одном лице.

Рассказывали, что в семидесятых годах изготовленные им червонцы наводнили Одессу, потом, как сель, расползлись по всему Союзу. В течение нескольких лет фальшивки, находясь в обращении, ни у кого не вызывали сомнений в своей подлинности. Когда же их наконец обнаружили, специалисты не могли взять в толк, каким образом преступнику или преступному сообществу удалось с такой филигранной точностью скопировать защитные элементы банкнот.

Была и другая история — об иконе Божьей Матери шестнадцатого века, которую мошенник трижды продал иностранцам. Многоопытные западные эксперты слишком поздно определили, что перед ними — искусная подделка.

Много шума наделало преступление, связанное с хищением в музее Эрмитаж. Копией, выполненной с картины Караваджо, в демонстрационном зале подменили оригинал, который, в свою очередь, уплыл за границу.

Историй, самых невероятных, ходило бессчетное множество. Как правило, их сочиняли на зоне. На тему легендарного мастера, вроде лесковского Левши, что изловчился подковать блоху, сложился целый арестантский фольклор — им разбавляли скуку и однообразие тюремных будней. Тем не менее, в реальном существовании такого героя никто не сомневался. В душах людей, привыкших к риску и знающих жизнь с неказовой стороны, всегда находилось место для красивой романтической сказки.

Говорили, что подпольных мастеров «крышуют» авторитеты, промышляющие золотом, а также суровые карающие органы, призванные стоять на страже закона. Виртуозно выполненная вещь, настоящее произведение искусства, всегда пользуется спросом у коллекционеров и любителей прекрасного, а они встречаются и среди служителей Фемиды. Ну а тем, у кого с детства плохой вкус, развить его помогают жены и любовницы.

***

В предместье Ростова, на безлюдной улочке, ничем не отличающейся от улиц родного поселка, Тарзан постучался в дверь приземистого домика. Сюда его привел Ковель — человек с рябым лицом и впалыми висками.

Пять лет назад они вместе отбывали срок в колонии. Тогда Тарзан оказал ему услугу. О Ковеле ходили противоречивые слухи, в большинстве нехорошие: будто он беспредельщик и преступает воровские законы. Может, и правда, но свой долг Тарзану Ковель отрабатывал честно. Он уверял, что Шустер — так звали подпольного мастера — выполнит любую работу по высшему разряду. Даже если это не так, искать кого-то другого времени не было.

В комнате были наглухо зашторены окна, горела настольная лампа, освещая плешивого старика, ничем не примечательного, в очках. Единственное, на что Тарзан обратил внимание, — его руки, сложенные крестообразно, со вздутыми сизыми венами и длинными, как у музыканта, пальцами.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он необычайно высоким, переливчатым голоском. И сразу предупредил:

— У меня мало времени.

Тарзану он не понравился. Неужели Ковель подвел?

Говорил Тарзан неопределенно. На блатном жаргоне получалось обыкновенно, и как будто чего-то не хватало. Не хватало главного. Когда же пробовал подбирать другие слова, запинался, и было видно, что он волнуется.

Шустер хитровато щурил глаза, а когда Тарзан смолк, сказал:

— Да… любопытно, любопытно. Впрочем… Какие вы назвали сроки? Гм...

Когда Шустер говорил, то перебирал пальцами, словно разминал их, как музыкант перед игрой.

— Нет, я, конечно, польщен высокой оценкой моей персоны, но я все не могу, я не всесильный.

— Ладно, ты не кобенься. Я тебе уже объяснял, кажется, — рыкнул Ковель.

Шустер скорчил гримасу, будто в нос ему сунули тухлятину.

— Объяснил он, объяснил… Хорошо. Я же не отказываюсь. Процент мой знаете. Но его придется удвоить. У меня есть заготовки, но все равно я буду вынужден обратиться к Леве с Монастырщины.

— А кто такой Лева? — спросил Ковель.

— Я вас умоляю! Вы не знаете Леву с Монастырщины? Лева блоху подковал.

— А ты тогда на кой ляд нужен? — резонно заметил Ковель.

— А я ее танцевать научил, — парировал Шустер с самодовольным видом. — В любом случае с такими сроками я в одиночку не работаю. А у Левы ателье.

— Хорошо, — согласился Тарзан, все больше мрачнея. — Только это... чтобы по высшему разряду...

— Качество? Бог ты мой! — старик вскинул руки, точно сдавался. — Знаете, от Шустера еще никто не уходил недовольным...

8

Четверть Сашка закончила без двоек. Конечно, в том была заслуга Галины Васильевны. Что-то поменялось в отношении строгой учительницы к ученице. На многое она стала закрывать глаза. По всем предметам у Сашки выходили тройки, и только по физкультуре — пятерка. Физрук Михаил Васильевич не мог нарадоваться результатам новенькой в отжиманиях от пола, в подтягиваниях, в беге на короткие дистанции и в прыжках в высоту.

После обыска в доме Сашка и дед сутки не разговаривали друг с другом, как будто молчанием оба изгоняли из памяти то черное утро, стараясь его поскорее забыть. Не проронив ни слова, приводили дом в порядок — она у себя в комнате, он на кухне и в погребе. Было только слышно, как дед скрипит и охает, хватаясь за поясницу.

На следующий день вечером Сашка наконец не выдержала, потянула старика за подол длинной рубахи:

— Дед, а дед, чего ментам от нас было надо? Чего они всюду рылись?

— Ошиблись они, внученька, ошиблись... Обознались. Бывает такое... — ответил старик и в тот же день напился.

Сахарное «внученька» расстроило Сашку — дед никогда ее так не называл. Это слово было чужое, тесное, ненастоящее. Но то, что чужаки могли обознаться, она приняла. Поверила, как верила в то, что дом, в котором жила с любимой кошкой, дедом и дядькой Иваном, нельзя просто так разрушить. Нельзя прийти в его покой и уют со злым умыслом и сделать всем больно. Так не бывает! Такого не может быть никогда!

Мало-помалу Сашка перестала вспоминать злосчастное утро, и только однажды ей приснился сон. Она увидела обтянутую лоснящейся черной кожей фигуру человека, у которого вместо головы была огромная бугристая сосулька. Сашка проснулась и, дрожа от страха, кинулась к деду, толкнула в бок и попросилась под одеяло. Залезла, свернулась калачиком и долго прислушивалась к убаюкивающему, мирному урчанию у него в животе, пока не уснула.

***

В последний день перед каникулами Сашка решила в школу не ходить. Делать там все равно нечего: уроки сократили по случаю школьного бала. На бал, разумеется, она не пойдет. Но как провести день? Чем его заполнить?

Раньше над этим она не задумывалась. Дел было столько, что всех не переделаешь. С одной Дуськой игр и забав хватило бы на месяц, а ведь оставался еще поселок — огромный, до конца не изведанный мир, который можно исследовать до бесконечности.

Теперь же ей было скучно, тускло и немного тревожно. Она старалась не думать о новогоднем бале, упрямо убеждая себя в том, что все это вздор, глупости, что ничего интересного в нем нет. Но в душе боялась не выдержать характера, не совладать с собой и все-таки пойти, и из темноты двора-колодца заглядывать в залитые светом, обклеенные бумажными снежинками, разрисованные школьные окна.

Полдня Сашка пыталась себя чем-то занять. Разложила на столе акварельные краски и кисти. Долго размышляла, облизывая пересохшие губы и щелкая карандашом по кончику носа. В голову ничего путного не приходило.

Оставила рисование и решила сварить суп. Взяла самую большую кастрюлю, начистила картошки, лука, всыпала риса. Сварила. На вкус — ничего. Сгодится!

Днем вышла погулять. Было пасмурно. Серый снег, такой же серый, как небо, был похож на слой плесени в банке старого варенья. Неожиданно Сашку окликнула соседка, тетя Нина.

— Ой, Саня, ты на каникулах, да? Поиграла бы с Аленкой, а то мой гад с утра нализался — лыка не вяжет. Я на обед заскочила и опять на работу. Моя-то, бедовая, ну ты знаешь, за ней глаз да глаз нужен. Недавно чуть дом не спалила. Вот дурная...

Тетя Нина говорила очень быстро, словно боялась не успеть. Ей всегда не хватало времени, поэтому она все делала на бегу. На бегу вела домашнее хозяйство, содержала мужа-алкоголика, растила Аленку, работала парикмахером и отсылала часть заработка старшему сыну, который учился в городском колледже. Она напоминала старый битый «Запорожец», который стучит, дребезжит, ломается, но все равно везет.

Сашка обрадовалась: с Аленкой не заскучаешь, хотя она вредина и капризуля.

Пьяный муж тети Нины спал, разметавшись на кровати; от его храпа ходуном ходили оконные рамы. Сашка помогла Аленке одеться, и до позднего вечера они играли во дворе. Слепили снеговика и долго потом ругались — уж очень Аленке хотелось его сломать. Сашка не давала. Сошлись на том, что сначала покажут снеговика Алёнкиной маме, а потом пусть делает с ним что хочет.

Тетя Нина забрала упирающуюся Аленку (ни за что не хотела домой), когда поселок накрыли густые потемки. Только в конце улицы горел единственный фонарь, точно огонек Ноя посреди океана тьмы.

В коридоре Сашка услышала знакомый голос: дядька Иван приехал! Распахнула дверь и перепрыгнула через порог.

Дед Матвей и Тарзан одновременно повернули головы, но, казалось, смотрели сквозь Сашку. В воздухе повисла недосказанная фраза: «Я успею, батя…». Дед Матвей часто мигал и выглядел как в то утро, когда приходили чужаки.

— Ну что, племянница, не опоздал я к празднику? — спросил дядька Иван, сияя, как блин на Масленицу.

Сашка, недоумевая, глядела то на одного, то на другого родственника.

— Ладно, чего уж там, иди примерь, чего надыбал. Не знаю, подойдет ли? — кивнул Тарзан на дверь.

Несколько минут было тихо. Потом раздался визг, от которого перепуганная Дуська пулей вылетела из-под газового котла, ощетинившись.

— Подойдет, дядька Иван! Подойдет! Еще как подойдет!..

***

Хлопоты с самого начала получились неприятными. Одно недоразумение наслаивалось на другое, и вот уже целый ворох досадных нестыковок, промахов и случайностей вывел Янину Павловну из состояния деловой активности и сосредоточенности.

«Нет, но это чёрт знает что такое!» — она нервно сдувала волосинки, которые, выбиваясь из причёски, упрямо лезли в лицо, и уже десять раз пожалела, что по собственной инициативе впряглась в эту работу.

Музыканты опоздали на полтора часа. Наконец приехав, с какой-то вызывающей неторопливостью поднимали аппаратуру на второй этаж, ставили колонки, громоздили усилители и всякие «примочки», протягивали шнуры.

Янина Павловна смотрела на них с ненавистью. Ей хотелось взять плетку и отстегать здоровенных наглых оболтусов, которые на все уговоры отвечали глупыми шуточками и пошлыми намеками.

Когда наконец расставились, оказалось, что одна из двух розеток не работает. Нет, одной обойтись нельзя, потому что... почему — она уже не слушала, не было сил. Пришел слесарь Иваныч, как всегда раздраженный, ненавидящий Янину Павловну за то, что она выдернула его из каморки под лестницей, где среди гаечных ключей, плоскогубцев, шурупов, гвоздей, тисков и станин он занимался куда более важными делами. Иваныч что-то где-то подкрутил, заковыристо выругался, повернул нужный тумблер — и розетка заработала.

Дальше — больше. Пропал костюм Деда Мороза, а когда нашелся в дальнем углу кладовки, еще полчаса не могли отыскать ледяной посох. На все это Янина Павловна смотрела уже спокойно, почти обреченно, только ухмылялась: «Как будто мелкий бес чинит все эти пакости».

Тем не менее, паровоз мероприятия, разведя пары, медленно двинулся по колее. Праздник начался.

Радовало, что детей собралось много. В пестрой толпе костюмов пока еще ничего нельзя было разобрать. На открытии показали номера художественной самодеятельности. Группа девочек вторых классов исполнила танец снежинок, потом выступили чтецы, а ученик третьего класса Коля Лямзин сыграл на аккордеоне «Полонез Огинского».

Жидкие аплодисменты в конце каждого номера, смешки, неуместные комментарии добивали основательно испорченное настроение завуча. «Уймите же свои классы! Разве не видите, как они себя ведут?» — шипела Янина Павловна на учителей, теряя контроль над ситуацией. В надувном шарике праздника образовалась дырочка, из которой со свистом выходил воздух. Положение надо было исправлять. Как ни странно, выручили музыканты.

Солист, сухопарый длинноволосый парень, включил микрофон:

— Ну что, ребята, разомнемся? А то застоялись в стойле!..

Первая волна звука, хлынув из динамиков, едва не вымела учителей из зала. От громовой музыки содрогнулся потолок и чуть не полопались барабанные перепонки. Но детям было нипочем: они радостно завизжали, захлопали в ладоши и возбужденной толпой ринулись к сцене.

— На манеже все те же! Подняли руки и ноги и... поехали!!! — проорал длинноволосый, и музыка двинулась тяжелым прессом. Школьники дружно молотили пятками, виляли бедрами, вертели локтями, заряжаясь магической танцевальной подпиткой, наслаждаясь грохотом тугих басов.

В короткой паузе между треками Янина Павловна крикнула солисту:

— А у вас здорово получается. Вас как звать?

— Алексей.

— Очень приятно.

На мгновение взгляд завуча затуманился.

Дальше все шло как по нотам. Дед Мороз, учитель физкультуры Михаил Васильевич, и Снегурочка, старшеклассница Иванова, второй год подряд избираемая на эту роль благодаря роскошным белокурым локонам, безукоризненно отработали роли. Организовали детей, заставили крикнуть заветное «елочка гори» — и с третьего, как и положено, раза зеленое пушистое чудо засверкало во всей красе.

***

Тарзан вел Сашку стылыми безлюдными улочками. В сумраке дома казались черными жирными кляксами. Было тихо, и только обледеневший снег хрустел под ногами.

Страх сковывал Сашку. Два раза она споткнулась.

— Мы, наверное, опоздали? — спросила то ли с тоской, то ли с надеждой.

Тарзан молчал. Лица его было не разглядеть. Голова, как круглый подсолнух, качалась на вздернутых плечах. Он торопился…

***

Выручила соседка Нина. Все поняла с первых слов. Оглядела Сашку, подперев пальцем острый подбородок, будто решала хитроумную головоломку, — движения были порывистыми, неукротимыми, в ее манере. Подбоченившись, уверенно сказала:

— Сделаем. Будет у нас раскрасавицей.

Увела за занавеску. Зажурчала вода, защелкали ножницы. Один раз Сашка вскрикнула: «Ой!» — «Вот тебе и ой!» — весело отозвалась тетя Нина. Тарзан терпеливо ждал, понимая, как важно для нее сейчас каждое мгновение.

Занавеска упала. Парикмахерша, довольная и румяная, как свежеиспеченный пирог, проговорила:

— Глянь-ка, Иван Матвеевич, какая она у нас пригожая! Для такой красотки наряд соответствующий нужен.

— Да есть наряд-то, есть, — ответил Тарзан, ухмыляясь.

***

Подойдя к школе, Сашка остановилась.

— Ты что?

— Страшно.

— Так, может, не пойдем?

— Нет, пойдем.

В вестибюле собралось человек десять родителей. Ждали детей, негромко переговаривались. Работал телевизор.

— Вы чаво-то поздновато, уже давно идеть, — сказал старик-охранник, позвякивая ключами.

— Я подожду тебя, — шепнул Тарзан, принимая шубку, шапочку, варежки... Когда Сашка разделась, разговор в вестибюле смолк.

9

Маски, маски, маски... Их было много — грустных и веселых, злых и добрых, маски-зайчики, маски-белочки, снеговики, паяцы…

В высокой конусной шляпе шёл звездочёт и смотрел на звезды через окуляр картонного телескопа. За ним семенила незнакомка в капоре, со складным веером, с мушкой на щеке — таинственная и туманная. Толкался, задевая всех толстым брюшком, неугомонный Карлсон. На его спине вращался пластмассовый пропеллер. Рядом дефилировал строгий фрак, выпадающий из толпы чопорной холодностью, — ему было тесно и некомфортно.

Сколько разных образов! Но больше всего нечисти. Словно выползая из затхлого мрака, нежить всех мастей и рангов заполняла пространство зала, превращая чистый и светлый праздник Нового года в шабаш Хэллоуина. Детская изобретательность в изображении инфернального казалась неистощимой, отчего безобидные герои народных сказок и персонажи классической литературы выглядели бледно и неинтересно. Учителя пожимали плечами: что тут поделать — веяние времени. Вслед за милыми и скромными снежинками, зайчиками и Красными Шапочками брели живые мертвецы, омерзительные монстры с синюшной кожей, в кровавых рубцах и струпьях, изображённые с пугающей натуралистичностью.

— Взгляните, Галина Васильевна. Каково?

— Фу, глаза б мои не смотрели.

— Янина Павловна, это ваша недоработка! Учтите! — предупредила Тамара Васильевна, которая ужасно боялась мертвецов.

В разношерстной, вихрящейся турбулентным потоком толпе надо было наводить порядок. Детей сортировали, перетасовывали, отмежевывали белочек и гномиков — вообще все живое от мертвечины. Сформированным группам вручали порядковые номера, согласно которым они будут представлены на суд жюри.

Конкурс начался. Поначалу с гиканьем, смехом, перепалкой, словно шумный табор, толпа школьников мало-помалу затихла, в происходящем наступил осмысленный порядок.

***

Учитель физкультуры в костюме Деда Мороза оттянул от лица тугую резинку с ватной бородой.

— Галина Васильевна, ваша Лиза просто красавица! Настоящая королева!

Лебедеву нельзя было не заметить. Она гордо несла кукольную головку, мерно перебирая ножками в лаковых туфельках, держа руки, согнутые в локотках, поверх оборок платья — чтобы не помять. Каждый раз, проходя мимо трона королевы, она скашивала в его сторону миндалевидные глазки. От волнения слегка кружилась голова.

Трон стоял на возвышении и представлял собой грубо сколоченный ящик из фанеры и плохо обструганных досок. Слесарь Иваныч художественных задач перед собой не ставил, вещь для надежности скрепил длинными строительными гвоздями, чтобы — не дай бог! — не развалилась. Художники из редколлегии школьной газеты как сумели раскрасили спинку трона и в целом остались довольны.

В жюри конкурса костюмов вошли директор Тамара Васильевна, представитель депутата поселкового совета — весьма неулыбчивая дама, не пропускавшая ни одного школьного мероприятия, завуч по воспитательной работе Янина Павловна, двое учителей-предметников, трое родителей из родительского комитета (среди них дизайнер Екатерина Сергеевна) и трое старшеклассников, составившие «детское жюри».

— Как же мы будем оценивать? — озаботилась учительница английского языка. Школьники обожали ее за добрый нрав: она никогда не ставила плохих оценок, а если в редких случаях отходила от своего принципа, то переживала это как личную трагедию.

— По десятибалльной системе и очень объективно, — ответила Янина Павловна. — Впрочем, среди нас профессионал.

Все поняли, о ком идёт речь, и дружно посмотрели на дизайнера Екатерину Сергеевну, которая, не отрываясь, чертила таблицы. Немного погодя она раздала членам жюри листки бумаги и объяснила, по каким критериям оценивать конкурсантов и на что обращать внимание в первую очередь. Ее слушали, соглашались, но многие не могли взять в толк: зачем обыкновенному школьному мероприятию придается такое значение, словно это ни больше ни меньше как международный показ мод. Когда конкурс начался, все расслабились и повеселели, и только дизайнер нервно грызла карандаш и беспрерывно строчила что-то в блокноте.

Тамара Васильевна в купе с неулыбчивой дамой, представителем депутата, категорически заявила, что новомодные западные веяния — все эти ужастики, монстры и трупы (фу, какая гадость!) — не должны поощряться. Форма — формой, но содержание надо блюсти! Не дадим в обиду наших дорогих сердцу Аленушек и Красных Шапочек! Все согласились. И только Екатерина Сергеевна ничего не сказала.

Конкурс продолжался. Каждая из номинированных групп совершила по одному проходу по залу.

Среди конкурсантов было много знакомых лиц. Вот Сева Лазарев в шарфе, обмотанном вокруг шеи, в кепке, с курительной трубкой в руке и с глубокомысленным раздумьем во взоре, представлял инспектора Мегрэ. Чуть поодаль его враг и мучитель Сивушкин, с чёрной бородой и пиратской повязкой на голове, размахивал двумя внушительными пластмассовыми пистолетами. В той же группе с ними стоял Дима Иевлев в форме рядового Российской армии (подарок отца), сшитой точно по фигуре. В ней он казался старше и выше ростом.

***

У входа в спортзал дежурили две молоденькие учительницы, завхоз Иваныч и уборщица Варвара Макаровна. В длинном коридоре, примыкающем к залу, и на всем втором этаже не было ни души. Иногда школьник в маскарадном костюме, раскрасневшийся и счастливый, проносился в туалет и потом стремительно возвращался. Высмотреть его дальнейший путь в толпе было невозможно — он растворялся в ней.

Дети скакали вразнобой, то сближаясь, то расходясь, заполняя углы и проемы, и в мерцающих лучах света это движение напоминало кипящую воду.

На противоположной стороне от входа, на деревянном помосте, расположились музыканты. Рядом с ними, у окна, распушила ветви в сверкающем убранстве елка. Тут же за кумачовым столом (скатерть времен пионерии и комсомола) восседало ответственное жюри.

Янина Павловна распределяла конкурсантов, пришпиливала порядковые номера (бумажный квадратик на булавке), после чего начиналось дефиле. Участники шли мимо кумачового стола: кто прихрамывая, кто волоча ноги, кто гарцуя, кто ступая торжественно и чинно, следуя характеру и физическим особенностям своих персонажей.

Музыка играла не переставая, сменяя один шлягер другим. К ее грохоту все уже привыкли, а члены жюри приноровились общаться друг с другом при помощи жестов и мимики.

Янина Павловна первой обратила внимание на беспорядок. У входа в зал толпа неожиданно вздулась пузырем, как будто под ней заработали лопасти лодочного мотора. Все вспенилось, заклокотало, во все стороны полетели разноцветные брызги. Через мгновение пузырь лопнул. На его месте образовалось небольшое пространство, которое начало увеличиваться. Вокруг него завихрились потоки.

У Янины Павловны от усталости и шума стучало в висках, ей казалось, что перед ней река с вращающейся по центру воронкой. В ее бурлящей массе кружились шляпки, маски, котелки, фески, снеговики, волки, лопоухие зайцы и синюшные уродцы. Таинственная сила тянула их к центру. Лучи цветомузыки, пульсируя и метая огненные стрелы, придавали происходящему фантасмагорический вид.

О конкурсе уже никто не думал. Учителя не могли справиться с ошалевшими детьми. Только музыканты, не обращая ни на кого внимания, продолжали настойчиво колотить по клавишам и бить по струнам.

Янина Павловна видела, как страшно закручивалась спиралью воронка и ползла на нее. Рядом кричала, обнажая розовые десны, Галина Васильевна. От усилия ее шея превратилась в сплошную перетянутую струну. Она пыталась перекричать музыку. Но голос ее забивал писклявый тенорок из счетверенных динамиков: «Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты и желанна...»

Тут же со скорбно-растерянным лицом стояла Тамара Васильевна. Ее глаза и сложенные на животе руки выражали полнейшее смирение перед свершившейся катастрофой.

Кто-то из учителей, взмахнув руками в пустой надежде взлететь над толпой, отчаянно ринулся к воронке, но она отбросила его.

Янина Павловна ждала. Все клеточки ее организма сжались от дурного предчувствия. И вот волна зашипела, вздыбилась, но не обрушилась, а распалась на две половины. Толпа отпрянула, образуя полукруг, и остановилась. Ту, кто находилась в центре, Янина Павловна узнала сразу...

В детстве ей часто снился один и тот же сон. Как она, в лёгком коротком сарафане и сандалиях на босу ногу, гуляет по усыпанному цветами лугу. Жёлтые, красные, синие, голубые, белые бутоны на тонких дрожащих стебельках распускаются в мгновение, стоит прикоснуться к ним рукой. Вокруг струится нежный аромат. В центре луга растёт самый высокий и красивый цветок, на серебристо-молочных лепестках которого сидит, свесив ножки, маленькая фея в бриллиантовой короне. У неё большие изумрудные глаза и смех как перезвон хрустальных колокольчиков…

Теперь Янина Павловна как будто снова увидела ту самую фею. И как во сне она сверкала волшебным нарядом, и ее головку венчала бриллиантовая корона с рубиновой звездой.

С зеркального шара на потолке сыпал дождь из бисерных капель-светлячков. Попадая на платье феи, светлячки вспыхивали и охватывали струящуюся шелковую ткань бирюзовыми, лилейными и карминовыми огнями.

Внезапно музыка смолкла, загорелся верхний свет. Зеркальный шар померк, померкли светлячки. Платье феи перестало пылать и только излучало мягкое теплое сияние.

Фея была еще совсем ребенком, очень красивая, с большими светло-зелеными глазами.

Кто-то потянул Янину Павловну за мизинец, она посмотрела вниз.

— Что? Что ты говоришь?

— Это Саша Коровина из четвертого «А», — сказала рыженькая белочка с острыми ушками и ускакала на задних лапках.

«Коровина? При чем тут Коровина?» — не поняла Янина Павловна.

Вокруг что-то происходило. Тамара Васильевна, с ожившим суровым лицом, отдавала распоряжения, ей кивала неулыбчивая дама, представитель депутата.

Галина Васильевна взяла фею за руку и громко объявила:

— Саша Коровина, ученица четвертого «А» класса.

Потом повела и поставила ее в ряд с конкурсантами. Хлопнула в ладоши, призывая к порядку, и только затем процедила сквозь зубы:

— Янина Павловна, придите же наконец в себя. Что с вами, голубушка?

***

Ей было страшно — невероятно страшно шагнуть в эту темную, бушующую реку, озаряемую вспышками света, будто молниями в грозовую ночь. Она долго собиралась с духом, пока кто-то не подтолкнул ее сзади и не прохрипел голосом Варвары Макаровны: «Ну, ступай, чего стоишь? Королева...»

Она пошла, не чувствуя ног. Вокруг мелькали огни, казалось, что с неба сплошным потоком льётся цветной дождь. Он царапал щеки, заливал глаза и не давал идти. Как было страшно и холодно! Словно в темном лесу во время бури скрипели и стонали деревья, трещали, ломаясь, ветви, и со всех сторон тянулись к ней костлявыми лапами жуткие монстры.

Она остановилась, прижала руки к груди, чтобы удержать выпрыгивающее сердце. И тогда таинственная, невидимая волшебница (хотя, конечно, она знала ее и могла описать ее внешность) раскрыла над ней свой спасительный зонтик. Волшебный зонтик! И мир мгновенно преобразился. Тьма отступила. Перестал хлестать дождь, и страшные монстры, которые мерещились повсюду, сменили свой злобный оскал на приветливую, благодушную улыбку.

Еще она сомневалась, но волшебница уже вела ее за собой. Под зонтиком было совсем не страшно, она чувствовала себя в безопасности и с любопытством наблюдала, как волнуется, отступая, толпа, словно обжигаясь обо что-то. И эта ошалелая оторопь, и оголтелое вскипание радовали ее. Она понимала, что причина в ней, что с ее появлением в дергающемся, уродливом, многоголовом чудище что-то произошло, что-то сломалось. Оно перестало быть злобным и кровожадным и превратилось в послушное, почти нежное существо. Оно стелилось, расшаркивалось и заискивающе заглядывало в глаза.

Но ведь так и должно быть! Ведь это ее сказка! Теперь она не сомневалась, что добрая волшебница сотворила это чудо для нее. Для нее играла музыка, для нее сверкала огнями елка, и где-то среди скучной толпы томился прекрасный принц, очень похожий на Диму Иевлева. Ему недолго оставалось ждать. Сашку окатило волной настоящего счастья, ей хотелось кричать, петь, смеяться. Это чувство было неохватным, огромным, как солнце, ошеломительным и внезапным. Сашка боялась его потерять, спугнуть, боялась, что это всего лишь сон, который может пройти. Поэтому она шла тихонечко, как будто несла драгоценный сосуд, изо всех сил стараясь его не уронить.

Когда Галина Васильевна объявляла ее имя и после, когда Сашка стояла с детьми, вокруг неё было пусто, словно за её платьем тянулся длинный шлейф, на который боялись наступить. Никто не смел приблизиться к ней и заговорить, она казалась недосягаемой и нереальной. Но вот вихрастый первоклашка, ужасно смущаясь, отважился-таки подойти первым. «Вы такая красивая и необыкновенная, что я вас сразу полюбил», — пролепетал он, заикаясь, и тут же исчез. За ним подскочили две малютки в пушистых костюмчиках и попросились вместе сфотографироваться.

Сашка принимала знаки внимания с достоинством, как подобает настоящей королеве. Она вошла в роль и исполняла ее с наслаждением.

***

Список победителей был составлен, но на главный вопрос ответа всё ещё не было. Мнения жюри разделились.

— Да решайте же скорее! — занервничала Янина Павловна.

— Успокойтесь, держите себя в руках, — одернула ее Тамара Васильевна. — Надо все как следует взвесить.

— А может быть, все-таки Лебедеву Лизу? — неуверенно вставила одна из мам, дочка которой училась в классе Галины Васильевны...

За пять минут до этого произошел конфуз — Лиза убежала.

Она стояла в толпе, затертая и несчастная, никому не нужная, и не могла понять: почему так получилось? Кто так жестоко подшутил над ней? Кто все подстроил? Ведь Коровина — это ничтожество, пустое место! Неужели они этого не видят? Слезы застилали глаза; куда бы она ни смотрела, перед ней вставала ненавистная Коровина. Лиза бросилась вон из зала.

Пока Галина Васильевна искала ее по этажам, пока успокаивала, пока смывала слезы и тушь в туалете, решение было принято.

— В конце концов, все и так ясно, — веско рассудила Екатерина Сергеевна и добавила невидимому оппоненту:

— Платон мне друг, но истина дороже.

Лебедевой дали утешительный приз. На этом настояли мама одноклассницы Лизы, Тамара Васильевна, и серьёзная дама, которая улыбнулась впервые за вечер и сказала:

— У вас тут, пожалуй, горячее, чем в думе…

Сашка долго высматривала Диму в толпе, а когда увидела — перепоясанного ремнем, с надраенной до блеска пряжкой, в погонах, сосредоточенно-серьезного, немного грустного, — то представила его стоящим рядом навытяжку, с ружьем, готовым броситься в огонь и в воду. Он будет ее стойким оловянным солдатиком!

Она хотела еще что-нибудь придумать. Ведь это была ее сказка, и она могла делать в ней все что угодно. Когда ее объявили королевой бала и Янина Павловна под звуки торжественного полонеза повела ее на трон, Сашка сделала глубокий реверанс и царственной походкой поднялась по ступенькам.

— Деточка, кто же сотворил для тебя такое чудо? — спросила Сашку незнакомая тетя, с оглушенным видом разглядывая ее платье, туфельки и корону.

— Добрая волшебница, — очень серьезно ответила Сашка.

А потом у неё выросли крылья — и она полетела. Вокруг плыли облака, белые и пушистые, как медвежата. Сверкали и смеялись звезды. Солнце и месяц, взявшись за руки, отплясывали краковяк. А зайчики и белочки били в бубны и барабаны. Налетел теплый восточный ветер и, усадив Сашку на волшебный ковер-самолет, опустил прямо перед ее солдатиком. Он стоял все так же, грустно мечтая о чем-то. Но Сашка знала его тайну, поэтому смело подала руку. Он улыбнулся, вывел ее на середину зала, и они стали танцевать.

Он все время спрашивал ее:

— Саша, это ты?

— А я не знаю, — отвечала она.

***

Разве можно лечь в постель, закрыть глаза и спокойно уснуть? Разве такое возможно после всего, что было?

Сашка летала по дому, кружилась у зеркала, щебетала, звенела, смеялась. Ах, как прекрасен был бал! Ах, какие похвалы звучали в ее адрес! Ах, как нравилась она всем и как все ее любили! И она любила всех!

Навертевшись у зеркала, она выбегала из комнаты, вращаясь на ходу и любуясь струящимися складками платья, и с разбега — внезапно! — прыгала, делала в воздухе шпагат на изумление зрителей, которые похохатывали, покрякивали, погумкивали, давились от кашля и смеха:

— Ну егоза... Ну отчубучила!

— И тут я села на трон. И все склонились передо мной в поклоне.

Она согнула локти и вытянула тонкую ножку в ажурном чулочке и прозрачной туфельке. Где только научилась так кланяться? Изящно, ловко, грациозно. И тут же встрепенулась, и захлопала в ладоши, и заскакала чертиком, заливаясь звонким счастливым смехом. Дед Матвей, на радостях опрокинув стакан первача, тер слезящиеся глаза, выхаркивал с кашлем:

— Ну дает! Вот чертовка! Да сколько же в ней сил?

Тарзан смотрел на Сашку изумленно, с недоверием, словно видел впервые. Иногда лицо его мрачнело, но через минуту глаза вспыхивали светом, в уголках рта, чуть тронутого улыбкой, гармошкой собирались морщины.

Было далеко за полночь, но никто не ложился. В окна удивленно таращилась ночь. Сашка уснула на ходу, мгновенно обмякла и плюхнулась на пыльный половичок, бормоча что-то бессвязное и продолжая кружиться, но уже во сне.

Тарзан поднял ее на руки и, не раздевая, положил в постель.

«Спи... королева», — шепнул, глядя на разрумяненное счастливое лицо. Счастливое — даже во сне. Погасил свет и вышел.

Сашке снились скрипки, клоуны и золотая карета, которая несла ее навстречу счастью.

10

В два часа ночи постучали. Дед Матвей еще не спал. Что такое? Стук повторился — вкрадчивый, едва различимый, тревожный.

Дед прошаркал в сени.

— Кто еще там?

— Открывайте! Милиция!

Его точно обухом по голове ударило. Он отпрянул, полоща воздух руками. Повернулся, сделал два шага, припадая на ногу, остановился и все продолжал размахивать руками, словно отбивался от пчелиного роя. Потом придушенным голосом позвал сына.

— Что, батя, за мной? — Тарзан стоял в дверях, склонившись под притолокой, и быстрыми движениями натягивал футболку.

— Ты не суетись, батя.

Дед Матвей заклокотал:

— Беги, Иван, беги... в окошко... через сад... задами…

Но, словно обрекая эту последнюю надежду, снаружи прокаркал мегафон:

— Солохин! Не дури! Дом окружен! А если жизнь не дорога, имей в виду: будем стрелять на поражение!

Ну вот и все. Все кончено. Странно, Тарзан как будто испытал облегчение.

Свет автомобильных фар ворвался в окна, высветил блеклые узоры на обоях и взъерошенную тень Дуськи.

Они вошли гурьбой, стуча каблуками, навалились, щелкнули наручниками на запястьях.

— Солохин Иван Матвеевич? Вы арестованы.

Говорил молодой, а главный, майор, включился позже. Смерив Тарзана скоблящим взглядом, сел на стул, широко расставил ноги. Закурил, с шумом втягивая дым, роняя пепел, раскачиваясь, и все это — картинно, напоказ, словно проигрывал сотни раз прорепетированный пантомимический этюд.

— Ты мне скажи только одно: ты чего не ушел-то? Чего остался? Ведь у тебя наверняка и паспорт поддельный был? Как узнал, что ты в поселке, — не поверил. Ведь ювелирный — твоих рук дело. Там ворох улик. Ну, что ты молчишь, Иван Матвеевич? А?.. Так, любопытства ради?

Тарзан уронил голову. Перед глазами будто стояла Сашка. Он чувствовал, как леденящий страх медленно подползает гадюкой, поднимаясь снизу вверх, обхватывает и сдавливает ему горло. Сейчас он вскочит, раскидает их всех, свалит пинком сыскаря, вышибет головой стекло и уже на улице будет бежать, бежать, бежать без оглядки, пока его не скосит прицельный выстрел. Лучше умереть, чем выносить этот нестерпимый, хватающий клещами за душу ужас.

Молодой что-то спросил.

— Да, начинайте, — сухо ответил майор, поворачиваясь к арестованному скошенным затылком и тем самым давая понять, что ничего от него не ждет.

Сейчас те двое, а может, и все, кто снаружи, сбегутся и начнут шарить по углам, вскрывать полы, лезть под кровати, заскорузлыми пальцами ворошить белье. Но сначала они зайдут туда...

Тарзан мутно и тяжело взглянул на майора:

— Погоди, начальник, придержи свору, я сам покажу.

Дед Матвей все понял, еще больше сгорбился и поплелся, с трудом передвигая больные ноги…

— Сашенька, внученька, проснись, — изжелта-синие губы подрагивали.

Сашка, не соображая спросонья, растерянно смотрела то на деда, то на незнакомого мужика в горчичном пуховике.

— Дед, ты чего?

— Сашенька, внученька, надо... это...

Она не узнавала деда, испуганно поджимала коленки и тянула на себя край одеяла.

— Сашенька, это надо отдать. Ты сними платьице и переоденься в другое... Там это... Так надо...

Он запнулся, потупил взор, в горле булькнуло.

— Дед, ты что, плачешь?

Мужик у двери показался ей знакомым. Она почувствовала брезгливо, как земляная жаба вновь лезет ей под кожу.

— Дед, не плачь, не пугай меня.

— Да нет, это так... глаза больные, вот и слезятся...

— Я все поняла, — сказала она сурово. Свесила ноги с кровати и, набычившись, зыкнула на чужака:

— Ну что смотришь, гнида? Отвернись, я переоденусь.

***

Он держал платье, и в его холодных темных зрачках вспыхивали отблески искрящихся в складках камней. Большие, маленькие и совсем крошечные, с игольное ушко, они казались рассыпанными в беспорядке, но на самом деле составляли узор. В зависимости от освещения узор проявлялся в той или иной степени, никогда не обнаруживая себя полностью, а лишь намеком, прозрачным наброском. Это создавало ощущение непостоянства. Переливаясь, ткань неуловимо менялась, струилась и просачивалась сквозь пальцы, как вода.

— Вы взгляните сюда, Сергей Николаевич. Никогда ничего подобного не видел.

Майор разглядывал корону. Она была настолько миниатюрной, что полностью умещалась в его ладони.

— Обратите внимание: в туфельке граненый камушек в золотой оправе.

— Да-да... вижу.

Он перевел взгляд на туфельку и вновь вернулся к короне.

Его что-то беспокоило, что-то выпадало из схемы, из той логической цепочки, которая давно сложилась в голове.

— Ты, Солохин, объясни мне, что это?

— Это все, — ответил Тарзан, стараясь не смотреть на Сашку. Ее щуплую тень в простенке между дверями он видел, казалось, даже сквозь спину майора. Он чувствовал, как его сердце все больше превращается в кусок тяжелого камня и своим весом разрывает грудь.

— Что — все? — не понял майор.

— Все, все, что было.

— Ты хочешь сказать, что...

Он не договорил. Невероятная догадка поразила его. А почему, собственно, нет? В его практике случалось и не такое. То, что поначалу полностью отвергала сухая логика, потом, как в насмешку, преподносила жизнь.

Тряхнув головой, словно восстанавливая нарушенный в ней порядок, майор еще раз взглянул на Тарзана. Громко скомандовал:

— Все! Заканчиваем! Этого в машину!

— А как же обыск? — спросил молодой.

— Я не думаю... Хотя, впрочем, останься с Игнатьевым и немного пошуруйте тут. Да и насчет ребенка разберись. Потом позвони мне.

Сашка поняла, что говорят о ней. Говорит враг — коварный, жестокий. В каждой его фразе, в каждом движении — скрытая угроза. Его ядовитый голос нашептывает в уши: «Вы все в моей власти, я могу сделать с вами все, что захочу». Когда они забрали платье, когда вырывали его друг у друга из рук, подносили к глазам, дышали на него в голодном зверином возбуждении, ей казалось, что они хватают, обнюхивают, облизывают и рвут ее тело. И Сашку едва не стошнило от омерзения.

Год назад она лежала в больнице с воспалением легких. У нее был сильный жар, она бредила, стонала, а приходя в себя, каждый раз видела склоненное над кроватью доброе, пряничное лицо нянечки с нежной, светлой улыбкой. Нянечка кормила ее с ложечки и за каждый глоток постного бульона награждала ласковым прозвищем: «Ах ты, умница... Ах ты, золотце... Ах ты, радость моя...» Когда Сашка засыпала, пол под ней проваливался, и она падала в бездну, и вокруг нее кружились, хлопая перепончатыми крыльями, страшные уродцы, скалили гнилые зубы и вертели крысиными хвостами.

Теперь в темных углах дома она видела приплюснутые мохнатые морды этих уродцев. Монстры клацали зубами, скребли когтями, но боялись выйти на свет и ждали своего часа.

Они и дядьку Ивана заколдовали. Его нельзя было узнать: маленький, раздавленный, тень от того большого и сильного человека с могучими руками, которыми однажды он поднял ее и, как пушинку, пронес над землей. Сейчас он словно стоит на коленях и просит милости, прячет глаза, а на руках его — кандалы.

Нет, дядька Иван, я тебя никому не отдам! Я ведь все понимаю, даром что маленькая. Добрая волшебница прикорнула на часок, но утром, когда взойдет солнце и разгонит тучи, она проснется, потянется сладко и улыбнется. Окинет взглядом свои владения: все ли хорошо, все ли счастливы, никто не обделен? Увидит Сашку — несчастную, напуганную, в окружении страшных, злых людей — и придет на помощь. Прольется дождь, тысячами бриллиантовых капелек-звездочек просыплется на Сашку, на дядьку Ивана, на деда Матвея, на вредину Дуську (и на нее непременно!) и на дом, в подполе которого живет и шуршит каждую ночь мышка-домушка. И тогда — и тогда будет много солнца, и будет праздник, и никто не захочет плакать, потому что плакать будет незачем. Да, так все и будет! Надо только дождаться утра. Надо что-то придумать. И не позволить увезти дядьку Ивана.

Вот он встал и опять не смотрит на нее, закованный, лишенный языка. Нет! Они его не получат!..

— Держи! Держи девчонку-у-у!!!

Сашка обхватила Тарзана руками, ногами, прижалась худеньким тельцем, будто кутенок, ткнулась мокрым носом в колючую щеку и завизжала так, что визг выплеснулся из дома и разлетелся по всей улице. Ее отрывали по частям — сначала одну ногу, потом другую, потом руки...

Дед Матвей беззвучно шевелил губами, глотал воздух и не мог наглотаться, и вдруг сполз по стене, пыхтя, отдуваясь и вращая мутными глазами. Ему сунули в нос нашатырь, он дернулся, скривился...

***

Молодой держал Сашку за плечи, сидел на корточках и слащаво улыбался:

— Тебя ведь Сашей зовут? Да? Ну что ты, брось, не плачь. Скоро мама приедет и заберет тебя. Вот увидишь, все будет о’кей.

В доме остался еще один — тот, что гремел пустыми банками в погребе. Дед Матвей лежал на диване и посапывал, его накачали корвалолом и вызвали скорую. Перепуганная Дуська забилась под диван. Из-под него светились два желтых глаза-фонарика.

— Ну вот, успокоилась? Ну и хорошо, и ладненько.

Он опустил руки и, обнажая ровный ряд крепких зубов, подмигнул Сашке. Неожиданно она плюнула ему в лицо и со всей силы ткнула кулаками в грудь. Пока он, хватая пальцами воздух, валился на спину и, чертыхаясь, пытался неловко подняться, она выскочила из дома.

На ней было ее любимое кургузое платьице с вылинявшим мишкой на груди и полуспущенные бежевые колготки.

Две машины уже отъехали от дома. Последним двигался «УАЗ» с зарешеченным окошком, валко покачиваясь на ухабистой дороге.

Сашка выбежала за калитку и припустила за машинами. Слезы ручьями текли по ее щекам. Она размазывала их кулачками и старалась бежать как можно быстрее, хотя лед острыми шипами впивался ей в ноги.

Машины удалялись. Одна уже скрылась за поворотом, а «УАЗ» все еще тарахтел по грязному обледенелому насту.

Сашка упала плашмя, разбила лицо, руки, тяжело поднялась, надрываясь в отчаянном крике.

Улица спала. Низкие домики с темными окнами и бесконечно длинные заборы, похожие на зубы спящего дракона, кисли в предрассветном мареве. На тусклом небе таяли звезды…

***

Именно так я и вижу эту сцену: низкое небо, глухие окна, серые заборы и маленькая девочка одна посреди стылой дороги.

С тех пор прошло больше двадцати лет.

Одну из свидетельниц тех событий, учительницу Галину Васильевну, я иногда встречаю по дороге в магазин. Она уже совсем старенькая, едва ходит, опираясь на палку, и почти не видит. Меня редко узнает, называет чужим именем.

Коля Сивушкин стал бизнесменом, уехал в областной центр. В последнее время занялся политикой и, кажется, преуспел. Его раздавшаяся физиономия часто мелькает на телевизионном экране.

Сева Лазарев какое-то время работал разнорабочим на консервном заводе. Когда завод обанкротился, Сева исчез.

Янина Павловна по-прежнему завуч в школе, замуж она так и не вышла.

Лиза Лебедева окончила педагогический университет и устроилась в родную школу преподавателем русского языка и литературы. Ее отец, предприниматель, погиб в конце девяностых, когда Лизе было четырнадцать лет.

Дима Иевлев пошел по стопам отца — стал военным и служит в одной из российских частей.

Сашу Коровину отдали в детский дом. Как сложилась ее судьба, никто не знает. Мать ее в поселке больше не объявилась.

Тарзан сгинул в тюрьме.

Дед Матвей с полгода пропьянствовал, и однажды его нашли мертвым в канаве. Дом его долго стоял с заколоченными окнами, пока не сгорел. В последнее время в нем обитали бомжи.