Сынок

Глава 1

1. Тапки

Ей в ноябре было девяносто.

Торт я каждый год заказываю в кондитерской на улице Свободы. Обычно это медовик на кило двести. Без надписи. С надписью на сто пятьдесят дороже, и девочка там каждый раз спрашивает, что писать, а я каждый раз не знаю. Жене я говорил, что в этот день стою на аварийке. Аварийка у нас правда бывает, по графику, так что это было почти не вранье.

Начать надо с общежития, иначе непонятно, зачем я вообще туда пошел.

Общежитие было при техникуме, четыре человека в комнате, свет гасили в одиннадцать. Чайники у нас отбирали. Комендантша Валентина Семеновна держала их в кладовке под замком и выдавала по журналу: фамилия, комната, во сколько взял, во сколько сдал. Это после того, как в пятом году на третьем этаже сгорела занавеска. Все говорили, чайник загорелся. Чайник там ни при чем, там удлинитель был скручен изолентой в двух местах, я потом смотрел. Но это отдельная история.

Мне было двадцать три. Я уже отслужил, поэтому в группе был самый старый. Ребята нормальные, но им по восемнадцать, у них свое. Они до двух ночи смотрели что-то на одном телефоне на всех, по очереди держали его над головой, чтобы всем было видно. Я лежал лицом к стенке. Просто хотел, чтобы было тихо.

Мать звонила по воскресеньям, в восемь, с домашнего, потому что по выходным межгород дешевле. Спрашивала, ем ли я нормально. Я говорил, да. Она говорила: ну и хорошо. Про соседку тетю Зину, у которой опять давление. Минуты три, иногда четыре. Мы не ругались никогда. Когда я переехал, я ей новый адрес сказал только через месяц. Она и не спрашивала.

Объявление я вырезал потом, оно у меня до сих пор лежит. Газета «Из рук в руки», номер тридцать семь, тринадцатое сентября две тысячи седьмого года. Рубрика «Сдаю: комнаты», последняя строчка в колонке. «Сдам комнату студенту. Порядочному, некурящему. Недорого. Звонить вечером. Лидия Петровна». Газету у нас брали одну на этаж, и пока она до тебя дойдет, все телефоны обведены ручкой. Этот обведен не был.

Позвонил. Ответила пожилая женщина. Спросила, сколько мне лет. Курю ли. Где родители. Я сказал, мать в Кинешме. Про отца она не спросила. Сказала: паспорт возьмите.

Вещи я перевез за один раз, на тридцать третьем автобусе. Сумка, пакет с учебниками и кипятильник. Больше у меня ничего и не было. Валентина Семеновна, когда я сдавал постельное, пересчитала наволочки. «Смотри там, не балуй». Она всем так говорила.

Дом пятиэтажный, кирпичный, на Перекопе. Четвертый этаж. Я только руку к звонку поднял, а она уже открыла. Потом она мне говорила, что узнала меня по шагам, еще с третьего этажа. Что у меня шаги правильные. Я тогда не понял, что это значит, и не спрашивал.

Невысокая, в кофте на пуговицах. Лидия Петровна.

В прихожей стояли тапки. Мужские, клетчатые, почти новые. Сорок третий размер. У меня сорок первый. Я ничего не сказал, неудобно было. Они периодически слетали. А еще хлопали по пяткам, когда я ходил.

Комната восемь метров. Диван, стол, шкаф. На полке журналы «Радио», подшивки за восьмидесятые. Розетка у стола болталась, вылезала из стены вместе с коробкой. Я сказал, что могу сделать. Она ответила, тогда две тысячи, а не две пятьсот. Проводка у нее была алюминиевая, еще с постройки, ее бы всю поменять, я так и сказал.

Кипятильник она у меня забрала в первый же вечер. Сказала, у нее чайник есть, а от кипятильников пожары. Я сказал, пожары не от кипятильников, а от скруток. Она спорить не стала. Но кипятильник положила в кладовку, на верхнюю полку, и там он и лежал, сколько я там жил.

Паспорт она переписала в тетрадь. Общая тетрадь в клетку, на обложке ручкой: «Квартира». Писала долго, почерк учительский. Эту запись я видел много раз, она ее не трогала:

«Жилец: Морозов Дмитрий Андреевич, 14.03.1984 г. р. Оплата 2000 р. до 5-го числа».

И ниже я расписался.

Тетрадь была исписана до середины. Что там было написано раньше, я не смотрел.

Розетку я сделал в тот же вечер. У нее в кладовке нашлась отвертка и синяя изолента, нормальная.

Ужинать позвала в восемь. Макароны с котлетой. Я пошел в ванную, а она мне в спину:

— Саша, руки мой с мылом.

Я поправил:

— Я Дима.

— Да, конечно. Это я так, задумалась.

И налила мне чаю. Чай она пила из блюдца, я такого давно не видел.

Ночью было тихо. Холодильник у нее был «Саратов», щелкал, когда включался, где-то раз в двадцать минут. Я лежал и слушал щелчки. После третьего уснул.

Утром на столе стояли две тарелки с овсянкой. Я потянулся за солонкой. Она предупредила: «Мне не соли, у меня давление». Сказал, я себе посолить хочу. Она сказала: «А, ну себе-то конечно». И смотрела, как я солю, пока я не поставил солонку обратно.

2. Карточка

Она до пенсии была учительницей математики. В сто тридцать первой школе, тридцать четыре года.

Когда я сел за курсовую, там был расчет трансформатора, и у меня не сходилось. Она подошла сзади, посмотрела через плечо, взяла карандаш и показала, где я корень потерял. Села рядом, и мы до одиннадцати считали. Утром я нашел на тетради красной ручкой, на полях: «Молодец». И ниже: «Аккуратнее с единицами».

Мне в школе на полях ничего не писали, кроме «Неряшливо».

Бутерброды она мне заворачивала в газету «Северный край». С сыром и с колбасой, колбаса «Докторская», сыр «Российский». Газету резала ножницами на четыре части, чтоб на неделю хватало.

По пятницам мы смотрели «Поле чудес». Она отгадывала раньше всех, иногда когда еще ни одной буквы не открыли. Говорила слово и уходила на кухню ставить чайник, ей было неинтересно, как они там дальше крутят. Я оставался досматривать. Если она ошибалась, я ей не говорил. Она, по-моему, ни разу не спросила, угадала или нет.

Стиральной машины у нее не было, она стирала руками, в ванной, на стиральной доске. Доска была стеклянная, ребристая, я такую видел только в кино. Машинку я ей предлагал купить, с первой зарплаты, «Вятку» с рук, у Палыча знакомый продавал. Она сказала, машинка белье рвет, а доска нет. Я потом проверял, у Гали была машинка, и белье у Гали было целое. Но Лидии Петровне я этого не сказал.

Тут надо объяснить, как было с именем, потому что это сложилось не сразу.

Первую неделю она называла меня Сашей раза два в день. Я поправлял. Она извинялась. Потом стало раз в день. Я поправлял, она извинялась, но у нее при этом руки начинали что-то делать. То полотенце сложит, то крошки со стола смахнет. Сложит и опять разложит.

Потом я перестал поправлять, если она говорила это из другой комнаты. Типа не услышал, и все.

Мать позвонила в воскресенье, как всегда, в восемь, теперь уже на мобильный. Я говорил из коридора. Она спросила, где я теперь живу. Я сказал, у бабушки одной, комнату снимаю. В комнате у Лидии Петровны работал телевизор, и когда я сказал «у бабушки», она сделала тише. Когда я положил трубку, она вернула громкость обратно.

В октябре у нее поднялось давление. Она меня разбудила в шесть утра. Стояла в коридоре и повторяла через дверь: «Саша. Саша». Я сказал: «Да». Это первый раз было, что я отозвался. Спросонья.

Скорую она вызывать не дала. Сказала, они приедут, укол сделают и уедут, а потом участковый ругается, что не по записи. Пошли в поликлинику к открытию.

Талоны тогда давали в регистратуре с полвосьмого. Очередь занимали с семи, на улице, у крыльца. Перед нами стоял мужик с банкой в пакете из «Пятерочки». Он всем объяснял, что ему только сдать, ему без талона. Его никто не слушал и не уступал. Банку он держал на весу, двумя пальцами, все время, пока стоял.

В регистратуре женщина спросила:

— Вы ей кто?

Лидия Петровна сказала:

— Сын.

Я не стал поправлять. Ведь сзади очередь, а Лидия Петровна еле стоит. Регистраторша спросила телефон для связи. Я продиктовал свой мобильный. Она записала в карточку, на обложку изнутри. Я потом эту карточку видел много раз, я ее еще шесть лет туда водил. Там так и стоит:

«Контактн. лицо: сын Александр. Тел. 8-910-…»

Все правильно написано. Номер мой. Сын — со слов больной.

Терапевт ее послушала, выписала таблетки. На обратном пути зашли в магазин, она взяла кефир, картошку и два батона. Продукты домой нес я.

В ноябре на практике Леха Сомов мне сказал:

— Морозов, ты чего как дед разговариваешь? «Ну-ка», «давай-ка». Тебе сколько, шестьдесят?

Мы на подстанции изоляцию на кабелях мерили. Мегаомметр был один на группу, старый, с ручкой, крутить надо. Крутил всегда кто младше, а младше были все, кроме меня. Леха крутил и злился. Поэтому, наверно, и сказал. Я не обиделся. Я не понял, о чем он.

На кухне я ей сменил всю проводку. Медь купил на свои, на Лисьей горе на рынке, ВВГ два с половиной. Она говорила, не надо, я говорил, надо, у вас скрутки с семьдесят шестого года. Она стояла в дверях и смотрела, как я работаю.

— Какой же ты замечательный — на все руки мастер.

К Новому году я на «Сашу» откликался так же, как на «Диму».

В декабре она дала мне рубашку. Синюю, в клетку, новую, в целлофане. Сказала, чтоб я не тратился, у нее лишняя. Рубашка оказалась мне как раз. Я думал, повезло.

Новый год мы встречали вдвоем. Она сделала оливье и селедку под шубой, я купил шампанское «Советское» за девяносто рублей. Президента смотрели по первому. Она уснула в кресле в половине первого, и я ее не будил, укрыл пледом и пошел мыть посуду.

3. Косяк

Летом я закончил техникум. Диплом с одной четверкой, по охране труда. Распределения уже не было, я сам пошел в ЖЭУ номер четырнадцать, электриком. Взяли сразу: их электрик ушел на пенсию в апреле, и заявки копились полгода.

Мастер у нас был Николай Палыч. У него было правило: с пенсионеров денег не брать, даже если суют. Он говорил, пенсионер все равно в журнал напишет, что ты взял. Журнал заявок лежал в диспетчерской, амбарная книга. Туда записывали: «кв. 37, в ванной не горит свет, звонить после 18». Я ее листал от скуки. Один и тот же дом на Пролетарской за год восемь раз писал про звонок в подъезде. Его так никто и не сделал. Почему, не знаю.

В первый день Палыч дал мне сумку с инструментом, старую, брезентовую, и предупредил: «Отвертки с желтыми ручками не бери, они от прошлого остались, тупые». Я посмотрел. Желтых там было пять штук из семи. Я их все переточил на наждаке в мастерской. Палыч увидел и ничего не сказал. Потом месяц давал мне только пенсионеров.

Осенью был вызов на Пролетарскую, в тот самый дом со звонком. Звонок я так и не сделал, вызывали по другому: у женщины на втором этаже выбивало пробки, когда она включала стиральную машину вместе с утюгом. Я посоветовал: не включайте вместе. Она расписалась в наряде и спросила, где я живу. Я ответил, на Перекопе, у Лидии Петровны Федотовой.

— Федотова? Математичка? Она у нас вела. Строгая была, ой. Мы ее Линейкой звали.

Добавила, что Сашка ее учился в параллельном. Тихий. Паял все время, на переменах приемник слушал, самодельный, с наушником в ухе. Учителя его не трогали, из-за матери. А потом он куда-то делся, она уже не помнила куда.

— Привет ей передавайте. Хотя она меня не вспомнит. Я Смирнова была, Лена Смирнова, на последней парте.

Я привет не передал. Забыл, наверно.

Съезжать я не стал. Лидия Петровна сказала: «Ну и правильно».

С июля она перестала брать с меня за комнату. Я давал, она не брала. Положил на холодильник, она через неделю вернула мне в карман куртки. Больше я не предлагал.

По четвергам она мерила давление. Тонометр у нее был старый, с грушей, манжета вся в пятнах. Сама она забывала, поэтому стал мерить я. Записывал в ту же тетрадь «Квартира», только с конца, перевернув: число, верхнее, нижнее, пульс. Сто сорок на девяносто. Сто пятьдесят на девяносто пять. Если больше ста шестидесяти, давал ей таблетку под язык и сидел рядом, пока не отпустит. Она в это время держала меня за руку. Не за ладонь, а за запястье, как пульс щупают.

На майские я ездил к матери. Автобус до Кинешмы четыре часа, с остановкой в Костроме, где все выходят курить. Мать открыла дверь. «Ты похудел, что ли». Она у нас не обнимается. Мы смотрели телевизор. Спал я на раскладушке на кухне. Календарь там висел за шестой год, с котятами, на марте.

На второй день за обедом мать спросила:

— Бабка-то эта твоя не обижает?

Я сказал, нет, нормальная она. Мать сказала: ну и ладно. Больше про нее не спрашивала. Я уехал на день раньше, сказал, что работа.

Лидия Петровна встретила меня в дверях.

— А я пирог с капустой поставила. Думала, ты только в субботу вернешься.

Пирог был еще теплый.

Четырнадцатого ноября у нее был день рождения, семьдесят два года. Я купил на рынке хризантемы, белые, пять штук. Она поставила их в трехлитровую банку, другой вазы не нашлось, и сказала:

— Встань-ка к косяку.

Косяк на кухне у нее был покрашен белой эмалью в четыре слоя. Было видно, что красили не раз, но вокруг отметок обходили кисточкой. Там краска была старая, желтоватая.

Отметки карандашом, с датами. Внизу совсем низко, детские, семидесятых годов. Потом повыше. Последняя из этих — девяносто шестой, июнь.

А потом снова, но уже не по порядку. Девяносто седьмой ниже, чем девяносто шестой. Двухтысячный выше всех. Я подумал, внуки. Растут вразнобой.

Она положила мне на голову книжку. Справочник Выгодского по элементарной математике, синий, толстый. Прижала ладонью и провела карандашом.

— Сто семьдесят пять. А в прошлом году было меньше.

В прошлом году она меня не мерила. Я не стал говорить.

Она написала дату: «14.11.08». Почерк тот же, что в тетради. Карандаш поставила в стакан с ручками на подоконнике.

Внуков у нее не было. Это я потом узнал, от Гали.

4. Галя

Галя жила на третьем, под нами. Точнее Галина Федоровна. Всю жизнь работала на «Красном Перекопе», в ткацком. Голос у нее был громкий, ткачихи все так говорят, потому что в цеху станки. Это мне Лидия Петровна объясняла.

В январе я столкнулся с ней у почтовых ящиков. Я доставал квитанцию за свет, она «Аргументы и факты».

— Ты, что ли, новенький? — спросила она. — Саша?

Я сказал, Дима.

— Ну пусть Дима. Опять, значит, сына нашла.

Сказала без зла. Сложила газету вчетверо и стала рассказывать, прямо у ящиков. Ящики у нас синие, железные, у сорок второй квартиры дверца без замка, туда все скидывают рекламу.

Сын у Лидии Петровны был, Саша. Ушел из дома в девяносто шестом, в двадцать два года. Поругались они или нет, Галя не знала. Ушел и пропал. Не нашли. Может, живой, может, нет.

Дальше у нее жили квартиранты. Сначала один, Игорь, недолго. Потом Генка, тот лет шесть.

— Тоже Сашей звала, — добавила Галя. — Он и откликался. Хороший парень был, вежливый. Съехал. Она про него и не вспоминает.

Я спросил, сколько ему было, когда съехал.

— Да твой возраст. Может, чуть больше.

Потом она спросила, не знаю ли я, кто у нас в ЖЭУ отвечает за подвал, у нее из подвала канализацией тянет. Я сказал, Палыч. Она пошла к себе.

Вечером Лидия Петровна легла рано. Тетрадь лежала в серванте, в ящике с квитанциями. Я ее достал и сел на кухне.

Выше моей записи было две.

«Жилец: Лаптев Игорь Викторович, 12.02.1975 г. р. Оплата 300 000 р. до 5-го числа. Выбыл 06.1999». Это еще старыми.

«Жилец: Кудрявцев Геннадий Ильич, 03.08.1978 г. р. Оплата 1500 р. до 5-го числа. С 01.2001 оплата не берется. Выбыл 03.2006».

Потом моя. А под моей, другой ручкой, синей: «С 07.08 оплата не берется».

Выше были расходы, за девяносто шестой год, за девяносто седьмой. Свет, газ, лекарства. Я их не читал. Между страницами лежала вырезка из «Северного края», сложенная вчетверо:

«ВНИМАНИЕ, РОЗЫСК. 2 июля 1996 года ушел из дома и до настоящего времени не вернулся Федотов Александр Николаевич, 1974 г. р. Рост 179 см, телосложение худощавое, волосы русые. Всех, кто располагает сведениями, просим сообщить по телефону 02».

Я ее сложил обратно, как лежала.

Потом перевернул тетрадь и открыл с конца, где я давление пишу. Мои столбики начинались не с первой страницы. Перед ними было еще четыре листа таких же столбиков. Число, верхнее, нижнее, пульс. Почерк мелкий, с наклоном влево. Под конец цифры кончались, и были только числа, по четвергам:

«09.02.06. 16.02.06. 23.02.06. 02.03.06.»

Я посчитал на полях, карандашом, по году рождения. Потом стер. Генке было двадцать семь, когда он выбыл. Почти двадцать восемь.

Тут честно надо сказать. Я тогда не испугался. Я разозлился. Шесть лет он тут жил, Генка этот. Шесть лет, а проводку так и не поменял. Скрутки с семьдесят шестого года, на кухне розетка грелась, я рукой проверял. Шесть лет. Сашей откликался, давление мерил. А у нее розетка грелась.

Тетрадь я положил обратно, квитанциями сверху, как лежала.

На антресолях в коридоре стояла радиола «Ригонда», старая, на ножках. Я ее давно видел, но не трогал. В феврале спросил, можно ли посмотреть. Лидия Петровна ответила, это Сашина, он ее в десятом классе разобрал и не собрал. Обещал собрать к Новому году. Какому Новому году, она не сказала.

Я ее снял, протер и разобрал до конца. Лампы были целые, две из шести. Конденсаторы высохли все. Детали я заказывал через радиорынок в Москве, мне их привозил Палычев зять, он туда ездил за запчастями для машин. Собирал по вечерам, за кухонным столом, на газете. Паяльник у меня был свой, сорокаваттный.

Лидия Петровна садилась напротив и смотрела. Ничего не говорила. Один раз только сказала: «Он канифоль всегда на блюдце держал». Я тоже стал держать на блюдце.

Заиграла «Ригонда» восьмого марта. Поймали «Маяк», там шел концерт по заявкам. Лидия Петровна послушала, кивнула и пошла на кухню.

Четырнадцатого марта мне исполнилось двадцать пять. Лидия Петровна испекла «Наполеон». Коржи она пекла с вечера, они стояли на холодильнике, накрытые полотенцем. За чаем она спросила:

— Сколько тебе, Саша?

— Двадцать два.

Она отрезала мне второй кусок, побольше.

В марте у нас в ЖЭУ завели новый журнал заявок, а старый Палыч забрал домой. У него дача в Туношне, печку растапливать.

5. Медовик

Медовик я забираю тринадцатого вечером, чтобы утром не заезжать. Ставлю в гараж, там холодно, как в холодильнике. Жена гараж не любит, туда не ходит.

В ту осень я несколько раз видел мужика у остановки напротив нашего дома. Вечером, когда я с работы шел. Стоит, курит, автобусы пропускает. Один раз он смотрел на наши окна, на четвертый этаж, я тоже посмотрел, там на кухне горел свет. Я подумал, пьяный, ждет кого-то. У нас на Перекопе таких полно было, возле пивного ларька особенно. Вскоре он перестал стоять, и я про него забыл.

Четырнадцатого ноября девятого года была суббота. Лидии Петровне исполнялось семьдесят три. Я с утра сходил на рынок, опять взял хризантемы. Она пекла.

В двенадцать позвонила племянница, из Рыбинска. Марина, дочка ее покойной сестры. Она звонила два раза в год, на день рождения и на Новый год. Лидия Петровна говорила с ней из коридора, на табуретке. Говорила, что все хорошо, давление нормальное, пенсию принесли. Потом ответила: «Нет, не одна. Саша со мной». Марина там что-то долго говорила. Лидия Петровна слушала и кивала, как будто ее видно. Потом сказала: «Ну, будь здорова», и положила трубку.

Галя обещала прийти к шести, с салатом. Часов в пять позвонили в дверь.

Открыл я, потому что она была в фартуке и в муке.

На площадке стоял мужик. Лет тридцати, может, чуть больше. Куртка «Аляска», синяя, рукава засалены у манжет. Щеки бритые, на подбородке порез, заклеен кусочком газеты. В руках торт, коробка с окошком. Через окошко было видно надпись кремом: «Маме».

— Здравствуйте, — сказал он. — А Лидию Петровну можно?

Я спросил, а вы кто.

— Саша, — сказал он. Потом поправился: — Гена. Скажите, Саша пришел.

Я пошел на кухню и сказал. Она вытерла руки о фартук и вышла в прихожую. Он сделал шаг через порог, один, и остановился на коврике.

— Мам, — сказал он. — С днем рождения.

Она на него посмотрела. Потом на меня.

— Саша, это кто?

Я сказал, не знаю.

— Молодой человек, вы, наверно, квартирой ошиблись.

Вежливо. Учительским голосом.

Какое у него было лицо, я рассказывать не буду.

Он поставил торт на тумбочку под зеркалом, рядом с телефоном. Она ушла на кухню, у нее там горело. Я стоял. Он стоял. Потом он сказал, тихо, чтоб на кухне не слышали:

— Кашу она без соли любит. Овсянку. И давление по четвергам мерь, она сама забывает.

— Знаю, — сказал я.

Он кивнул и вышел. Я закрыл дверь.

Спускался он медленно. Я стоял у двери и слушал, пока внизу не хлопнула подъездная дверь.

Я пошел на кухню, к окну. Лидия Петровна раскатывала тесто для пирожков и меня не заметила. Он перешел через дорогу и встал на остановке. Пятый троллейбус подошел, открыл двери, постоял. Он не сел. Поднял голову и стал смотреть на наши окна.

Я выключил на кухне свет.

— Саша, ты чего? — спросила Лидия Петровна.

Я сказал, лампочка мигает, сейчас посмотрю. Встал на табуретку, выкрутил ее, подул, вкрутил обратно. Когда я опять посмотрел в окно, на остановке никого не было.

С тех пор эти шаги я слышал раз в неделю, перед сном. Не каждую ночь. Где-то раз в неделю, в ту секунду, когда уже засыпаешь.

Галя пришла в шесть, с «мимозой» в эмалированной миске. В прихожей спросила:

— Кто это у вас был? Я в глазок глядела, мужик какой-то спускался.

Я сказал, квартирой ошиблись.

— А мне показалось, Генка, — заметила Галя. — Похож. Постарел только.

Лидия Петровна из кухни позвала: «Галя, иди руки мой, все стынет». Галя пошла. Больше про это никто не говорил. Сидели до девяти. Пили наливку, Галя рассказывала, что у них в цеху новые станки, итальянские, а наладчика к ним не дали.

Ночью я встал попить. Открыл холодильник. Торт стоял на нижней полке, окошком ко мне, и надпись было видно даже без света, от лампочки в холодильнике. Я его развернул окошком к стенке и закрыл.

Утром торт стоял на столе. Лидия Петровна нашла его в холодильнике и решила, что я купил.

— Ну зачем, у нас свой есть. Хороший медовик, дорогой.

Она взяла нож и аккуратно, плашмя, сняла сверху надпись. Сгребла крем на край тарелки. Сказала, без надписи красивее, а то как в столовой.

Мы его съели за три дня. С чаем.

6. Оля

Олю я встретил в одиннадцатом году. Она к нам в ЖЭУ пришла диспетчером, принимала заявки. Почерк у нее был круглый, с завитушками, Палыч ругался, что не разобрать, где семь, где единица.

Она снимала комнату в коммуналке на Тверицкой, за Волгой. Мы встречались два года. Летом ездили купаться на Стрелку, зимой ходили в кино на Свободы.

На Стрелке она один раз спросила, почему я к себе ее никогда не зову. Мы сидели на полотенце, у нее обгорели плечи, она их мазала кефиром из пакета. Я сказал, у меня мать болеет, неудобно. Оля сказала: «Мать — это же хорошо. У меня вот мамы нет». И стала рассказывать, как ее бабушка в Данилове растила, как они козу держали и коза ела белье с веревки. Я слушал. Потом она спросила, какая у меня мама. Я сказал, учительница была. Математики.

Летом двенадцатого она предложила: давай жить вместе. У нее комната двадцать метров, вдвоем можно.

Я сказал, не могу, мать болеет. Я ей все время так и говорил: мать. Не врал вроде. Лидия Петровна правда болела, давление.

Оля попросила познакомить. Я привел ее в воскресенье на чай. Лидия Петровна напекла ватрушек. Олю она весь вечер называла «девушка». Спросила, сколько ей лет, кем работает, где родители. Те же вопросы, что мне по телефону в седьмом году, по порядку. Когда Оля пошла в туалет, Лидия Петровна сказала:

— Саше рано жениться.

Не мне сказала. Так, в сторону, как по радио.

На остановке Оля спросила:

— Дим, она тебе кто?

Я сказал, тетка.

— Она тебя Сашей зовет.

Я сказал, это у нее возрастное, путает.

Оля долго молчала. Троллейбус не шел. Потом сказала, что она не дура, что ей тридцать и ждать она не будет. Она правда была не дура.

В марте тринадцатого у нее была последняя смена. Журнал заявок она сдавала Палычу и последнюю запись сделала сама, своим почерком: «Свободы, 52, кв. 12. Искрит выключатель в коридоре». Палыч прочитал и спросил, где тут двенадцать, а где семнадцать. Она ответила: «Двенадцать, Николай Палыч. Все, привыкайте к новой».

Мне она отдала ключ. Ключ был на веревочке, с биркой из прачечной. Сказала, что комната на Тверицкой оплачена до конца месяца, хозяйка знает. Что поезд в субботу, в восемь сорок, с Главного. Что если я до пятницы приду в комнату с вещами, она никуда не поедет.

В четверг я мерил Лидии Петровне давление. Сто пятьдесят пять на девяносто пять. Дал таблетку под язык и сидел рядом, пока не отпустило. Она держала меня за запястье.

Ключ я в понедельник отнес ее соседке. Соседка сказала, что у Оли в пятницу до ночи горел свет.

Я потом видел в «Одноклассниках»: вышла замуж, двое мальчишек, живут в Люберцах. На фотографиях она всегда стоит немного боком.

В том же году в парикмахерской на Ленинградском тетя Люба спросила: «Седой волос. Вырвать?» Я сказал, вырвите. Ходил к ней раз в месяц, и она каждый раз вырывала. Говорила: рано ты, рано.

Лидия Петровна стала на меня смотреть. Не всегда. Посмотрит за завтраком долго и спросит: «Ты постригся, что ли?» Я говорил, да.

— Не идет тебе, — говорила она.

Четырнадцатого ноября тринадцатого года я опять купил хризантемы. Стол был такой же, «мимоза» от Гали, наливка. Я весь вечер ждал, что она скажет встать к косяку. Она не сказала. Когда Галя ушла, я сам встал к косяку, спиной, и постоял. Лидия Петровна мыла посуду. Потом попросила: «Саша, ты бы полотенце подал». Я подал.

Справочник Выгодского стоял на полке, где всегда.

В апреле четырнадцатого я пришел с работы, а на кухонном столе лежал лист из тетради. Ее почерком: «Сдам комнату студенту. Порядочному, некурящему. Недорого». Внизу телефон, нарезанный бахромой, чтоб отрывать. Я подумал, это она старое нашла. Положил на подоконник.

Через неделю она сказала мне за ужином:

— Дмитрий, вы мне до конца мая комнату освободите, пожалуйста. Мне жильца надо.

Шесть с половиной лет она меня по имени не называла. И на «вы» не называла никогда.

Я сказал: хорошо.

Съехал я тридцать первого. Вещи вынес за два раза, к остановке. Снял комнату в Брагине у нашего сантехника, у него мать умерла, комната стояла пустая.

Когда я выносил второй раз, Лидия Петровна сидела на кухне с тетрадью. Писала, не поднимая головы. Я, когда ключи на тумбочку клал, посмотрел через дверь. Под моей записью стояло: «Выбыл 05.2014». Ручка была та же, синяя.

Тапки я оставил в прихожей, под вешалкой, носками к двери.

7. Аварийка

С Таней мы познакомились в шестнадцатом году. Она работала в аптеке на Московском, я туда ходил за таблетками от давления, для матери, в Кинешме таких не было. Таня потом говорила, что запомнила меня, потому что я всегда брал одно и то же и всегда спрашивал, нет ли подешевле, а подешевле не было. Через год поженились. Соня родилась в девятнадцатом.

Мать умерла в двадцать первом, в ковид, в кинешемской больнице. Меня к ней не пустили, хоронили в закрытом гробу. Соседка на поминках сказала, что мать про меня рассказывала: в Ярославле, хорошо устроился.

Про Перекоп я Тане не рассказывал. Сначала было не к слову, а потом стало поздно. Она знает, что я после техникума снимал комнату у бабушки. Больше ничего.

В пятнадцатом году, четырнадцатого ноября, я купил медовик и поехал. Позвонил. Она открыла и спросила: «Вам кого?» Я сказал, что по объявлению, ошибся, наверно. Она сказала, комната сдана. Закрыла дверь. Торт я отдал Гале. Галя ничего не спросила, сказала только: «Ну заходи хоть чаю попить». Я не зашел.

С шестнадцатого я не звоню. Ставлю торт на коврик и ухожу.

Соня в прошлом году спросила: «Пап, а почему у тебя аварийка всегда в ноябре?» Ей шесть было. Я сказал, график такой, его начальство составляет. Она сказала: «А ты попроси, чтоб в мае». Таня засмеялась. Я тоже.

Галя у меня по заявкам, у нее в ванной вечно выбивает автомат. Я к ней хожу раз в два месяца. Она мне рассказывает. Что у Лидии Петровны живет студент, хороший мальчик, из Пошехонья. Что студент ее в поликлинику водит. Что торт на коврике она каждый год находит и каждый год говорит Гале: «Саша приходил, не застал меня».

В октябре мне позвонили с незнакомого номера. Я был на вызове, в щитовой на Чкалова, держал фонарик в зубах. Взял.

— Александр Николаевич? — Женский голос. — Это Нелли Игоревна, соцзащита Красноперекопского района. Я по поводу вашей мамы.

Я сказал: да.

Нелли Игоревна сообщила, что Лидию Петровну по заявлению племянницы оформляют в дом-интернат. Что жить одной ей нельзя: студент съехал летом, она два раза оставляла газ, один раз ушла из дома и ее привели с Которосли. Сейчас она лежит в неврологии на Загородном саду, а оттуда уже в интернат. Прочитала мне по бумаге: «Сосудистая деменция, умеренно выраженная. Нуждается в постоянном постороннем уходе». Пояснила, что в карточке в поликлинике контактным лицом стою я, сын, и нужно согласие родственника, хотя бы формально. Лучше до двадцатого ноября, место держат до двадцатого.

Говорила она хорошо. Видно было, что переживает. Сказала: «Она про вас все время спрашивает. Саша, говорит, придет».

Я сказал, что приеду.

Через неделю у меня был вызов в Загородный сад, в административный корпус, там щиток горел. Неврология в соседнем корпусе, желтом, двухэтажном. Я закончил, сел в машину и посидел. Окна там на первом этаже с решетками, на подоконниках бутылки с водой и пакеты. В одном окне стояла женщина в халате, смотрела во двор. Не она. Я поехал на следующий вызов, на Чкалова.

Она звонила еще три раза, на той неделе и на следующей. Я не брал. Потом прислала эсэмэску: «Александр Николаевич, перезвоните, пожалуйста, вопрос по маме». Эсэмэска у меня до сих пор есть. Я ее не стер.

Четырнадцатого я взял медовик из гаража и поехал на Перекоп. Поднялся на четвертый. Звонить не стал.

За дверью ходили. Шаги быстрые, в обуви. Что-то двигали по полу, тяжелое. Мужской голос сказал: «Тумбочку тоже на выброс?» Женский сказал: «Все на выброс, Сережа, я тебе сто раз говорила».

Я поставил торт на коврик. Надписи на нем нет. Снимать ничего не придется.

Спустился. Внизу постоял. Подъездная дверь закрылась за мной сама, там теперь доводчик.

Генкины шаги, которые на лестнице, я в этом году перестал слышать. Где-то с весны.

Лидию Петровну увезли из больницы двадцатого. Согласие, сказали, оформили через опеку, без меня. Нелли Игоревне, Галя говорила, за это был выговор: три недели ждала сына, место в интернате чуть не отдали.

Квартиру выставили на «Авито» в декабре. Я ее нашел быстро, по адресу. «2-к. квартира, 44 м2, 4/5 эт., кирпич, косметический ремонт, документы готовы». Двенадцать фотографий. На кухне новый линолеум, под дерево. Косяк покрашен белым, ровно, в один слой. Отметок не видно. В моей комнате ничего не стояло, только на стене светлый квадрат, где была полка с журналами.

Я позвонил по объявлению. Ответила девушка из агентства, бойкая. Сказала, квартира хорошая, район тихий, хозяйка, то есть племянница хозяйки, уступит, если быстро. Три девятьсот. Я спросил, косяк на кухне родной или меняли. Она не поняла. Я сказал, дверной, деревянный. Она сказала, все родное, ремонт косметический, а что, есть вопросы? Я сказал, нет. Сказал, подумаю.

У нас с Таней ипотека до тридцать девятого года.

Тане я рассказал в декабре. Все, с начала. Мы сидели на кухне, Соня спала. Таня слушала и не перебивала. Потом спросила: «А эсэмэску эту зачем хранишь?» Я сказал, не знаю. Она сказала: «Соне не рассказывай». Я сказал, не буду.

Потом мы говорили про резину, что пора менять на зимнюю, а шиномонтаж на Тутаевском до конца месяца весь расписан. Таня сказала, у нее на работе кто-то знает мастера в гаражах, недорого. Я сказал, хорошо, узнай.

У меня все нормально.