Свой ум не вставишь

Пролог

Ночной бар «После работы» — название с перегоревшими буквами, хотя злые языки утверждали, что круглые буквы стащили начинающие блогеры, на светильники. так что все зовут его просто «Псле рабты». Заведение сработано по-старинке: длинная стойка, пыльные бутылки, два стола у занавешенного окна и один большой в углу, за которым обычно сидят те, кому некуда идти.

В этот час стулья скрипели под посетителями, музыка играла что-то забытое, бармен протирал стаканы с видом человека, который всё видел и всё равно удивляется.

За большим столом у окна сидели пятеро. Пили кто что. Говорили сначала о погоде — дождь заладил, ночь сырая, лето не лето. Потом о ценах. Потом замолчали.

— Я сегодня так устал, — сказал мужик с неомытыми пальцами, в рабочей куртке, которую не снял даже в баре. — Не то чтобы много делал, но голова как ватная. Весь день думал, что надо выпить, а пить нельзя, потому что завтра смена.

— А ты выпей, — лениво отозвался парень с военным бобриком и пустыми глазами. — Завтра само рассосётся.

— Не рассосётся, — сказал мужик. — Завтра опять завод, проходная, капсула, опять он, и ты просто смотришь, как твои руки работают. Ничего не решаешь. Даже кофе не выбрать.

— О, — парень усмехнулся, — а ты думаешь, у нас по-другому? Только у нас ещё и под огонь посылают. И ты бежишь, а остановиться нельзя. Потому что внутри — командир. Он решил, что надо бежать. Вот и бежишь.

Рабочий покосился на него.

— В армии, что ли?

— Ну.

— И как?

— Как. Пять лет по контракту. До сих пор иногда просыпаюсь и слышу его команды. Его нет, а голос есть.

Третий, худой, с острыми скулами, не пил. Сидел с минералкой в стакане и крутил бутылку боржома в руках.

— Слышать голос — это ещё цветочки, — сказал он. — Вот когда ты не слышишь голоса и просто не знаешь, кто сейчас шевелит твоими пальцами — вот это весело.

— Ты чего, тоже с подселением?

— Был. В колонии. Начальник внутри неделями, иногда менялся то с кумом... опером то есть, то с замполитом. Но это один хрен, я не мог даже руку поднять, чтобы почесаться. Он решал, когда мне чесаться.

Рабочий присвистнул:

— И как тебя отпустили?

— Срок вышел. Сказали, что перевоспитали. — бывший зэк усмехнулся. — Да, перевоспитали, так сильно, что меня самого тошнит. И пить не могу, тоже перевоспитание. Или просто отвык.

— А я, — вмешалась женщина, сидевшая с бокалом вина, — я вот вообще перестала понимать, где мои чувства, а где режиссёрские. Выступаю каждый вечер, а изнутри кто-то другой двигает руками. И я смотрю на зал, и они думают, что это я — гениальная. А это не я. Это он. И когда я прихожу домой и хочу заплакать, я не знаю, плачу ли я или он во мне плачет.

— Режиссёр? — спросил солдат.

— Ага, в театре. Он у нас теперь во всех головах. Говорят, это для качества спектаклей.

— Для качества, — фыркнул рабочий. — Всё для качества. А ты сам — уже не качество. Ты просто ёмкость.

— Ну, не скажи, — раздался голос от стойки. Там сидел невысокий мужчина в дорогом пиджаке, перед ним стоял виски с одной льдинкой. — Ёмкость — это инструмент. Если инструмент хороший, результат отличный. Я, например, донор. Мой отпечаток каждый день вставляют в четыреста человек. И я получаю бабки. И все довольны.

— Ты? — рабочий повернулся. — И ты позволяешь себя копировать?

— Позволяю. Деньги хорошие. Только вот, — донор задумался, — я вчера вдруг поймал себя на мысли, что люблю клубнику. А я её терпеть не могу всю жизнь. И понял: где-то там, в одном из моих копий, кто-то её полюбил. И это вернулось ко мне. И теперь я не знаю, какие у меня вообще желания настоящие.

За столом помолчали. Бармен подошёл, разлил по новой, никого не спрашивая.

— Ну и как жить, — сказал солдат, глядя в рюмку, — если ты не знаешь, кто ты?

— А кто тебе сказал, что ты должен знать? — отозвался рабочий. — Я вот пятнадцать лет на заводе. У меня жена, двое детей. Я думал, что знаю. А теперь прихожу домой, обнимаю её и не уверен — это я её обнимаю или мастер участка, который сейчас внутри меня был, и его любовь к жене осталась во мне как эхо. И я уже не знаю, люблю ли я её сам.

— Ужас, — сказала актриса. — Я тоже. Я его ненавижу, режиссёра этого. Но когда он уходит, я чувствую пустоту. Потому что без него я не могу играть. Я разучилась.

— Вот! — сказал донор. — Вы все ненавидите, а я нет. Я просто плыву по течению. Но даже мне иногда кажется, что я уже не я. И это странно.

Зэк поднял глаза от поверхности минералки.

— Я тоже когда-то не ненавидел. А потом понял, что если не буду ненавидеть, то вообще перестану существовать. Ненависть — это единственное, что осталось моё. Всё остальное — у начальника колонии.

— Как моё — у комбата, — сказал солдат.

— У меня — у мастера, — сказал рабочий.

— У меня — у режиссёра, — сказала актриса.

— А у меня — у четырёхсот человек, которые живут мной, — сказал донор.

И все посмотрели на него. Он пожал плечами.

— Может, мы все уже не люди? Может, мы просто набор матриц?

— Нет, — сказал рабочий. — Мы люди. Мы просто забыли, как быть собой.

В бар вошёл ещё один посетитель, высокий, в хорошем костюме, с усталым, властным лицом. Он кивнул бармену, взял коньяк и сел за столик рядом. Но так, чтобы слышать.

— Вы тут о подселениях? — спросил он, не глядя на них.

— А ты кто? — спросил рабочий.

— Большой начальник, директор, руководитель. Завод «Красный двигатель». Тот самый, которого...

Все замерли, рабочий побледнел.

— Вы... ты — Павел Сергеевич?

— Он самый, — сказал директор и поднял бокал. — Пьёте за здоровье или за свободу?

— За свободу, — сказал зэк.

— И как, помогает?

— Пока помогает.

Директор усмехнулся и сделал глоток.

— Я, знаете, тоже не совсем свободен. Мной управляет тот, кого я никогда не видел. Сверху. Из управления, из министерство. И так до бесконечности. Вопрос — где кончается верх?

— А ты не хочешь отказаться? — спросила актриса.

— Не могу. Завод. Люди. Они все зависят от меня. Если я уйду, рухнет всё. Я слишком нужен.

— Нужен, — повторил рабочий. — А мы, значит, не нужны. Нас можно использовать.

— Вы тоже нужны, — сказал директор. — Без вас завод не работает. Просто я — ваш инструмент, а вы — мои.

— Красиво сказал, — заметил донор. — Только от этого не легче.

— А должно быть легче? — спросил директор. — Жизнь вообще не про лёгкость. Она про то, чтобы делать то, что должен.

— А если я не должен? — спросил солдат.

— Тогда уходи. Но ты не уйдёшь. Потому что ты тоже нужен. Себе, в первую очередь.

Солдат не ответил.

За окном шумел дождь. Где-то вдалеке гудел завод. Скоро утро. Скоро капсулы. Скоро чужие умы войдут в их головы.

Но пока они сидели здесь, пили и говорили. И это было единственное время, когда они принадлежали себе.

— Ну что, — сказал бармен, — ещё по одной, и расходимся. Завтра на работу.

— Завтра на работу, — эхом отозвался рабочий и поднял стакан.

И все подняли своё пойло. Даже зэк свою минералку.

А за соседним столиком сидел тот, кого никто не заметил — пожилой мужчина с блокнотом. Он что-то записывал и улыбался.

— Свой ум не вставишь, — сказал он себе под нос, — а вот чужой — запросто.

Он допил чай и вышел в ночь.

Никто не спросил, кто он.

Но, может быть, это и к лучшему.

Глава 1

— Слышь, — рабочий поставил пустой стакан и обвёл всех мутным взглядом. — Я тут подумал. Вы все говорите: «меня, меня, меня». А кто вы вообще? Я вот, например, — он стукнул себя кулаком в грудь, — Валера. С завода «Красный двигатель». Пятнадцать лет. Слесарь. А чего вы?

— Серёга, — буркнул солдат. — Контрактник, пятый год. Пехота.

— Алексей, — сказал зэк с минералкой и усмехнулся, — бывший-отбывший. Какой номер зоны — не скажу.

— Лена, — актриса подняла бокал. — Театр драмы. Я там... ну, вы уже поняли, кто я.

— Игорь, — донор повертел стакан. — Донор. Самый дорогой экспонат в этом баре, — он рассмеялся, но как-то пусто.

— Павел Сергеевич, — представился директор и кивнул. — Но вы уже знаете. Можно просто Паша.

— Паша, значит, — Валера хмыкнул. — А у нас на заводе ты — Пал Сергеич. И внутри ты — Пал Сергеич. И когда я жену целую — я тоже, бл..., немного Пал Сергеич. Не могу я так больше.

— Так в чём проблема? — спросил Игорь. — Работаешь, деньги получаешь, домой приходишь.

— А в том, что я не знаю, какие деньги мои! — Валера стукнул кулаком по столу, стакан подпрыгнул. — Я получаю зарплату, да. Но когда я её получаю, я не помню, как я её заработал. Я просто помню, что я стоял и смотрел, как мои руки делают детали. Это не я заработал. Это он заработал. Я просто стоял рядом.

— Но деньги же твои, — сказал Серёга.

— А мои ли? — Валера обвёл всех взглядом. — Я прихожу домой, даю жене на хозяйство. Она говорит: «спасибо, Валера». А я думаю: а что спасибо-то? Это не я принёс. Это Пал Сергеич принёс. И она спасибо говорит мне, а должна бы ему. А он даже не знает, как её зовут.

— Как зовут? — Павел Сергеевич поднял бровь.

— Таня. Таня у меня жена, ты её не знаешь.

— Вообще-то знаю, — тихо сказал Павел Сергеевич. — Когда я внутри тебя, я вижу её фотографию у тебя в кармане. И я знаю, что ты её любишь. И знаю, что она тебя ждёт. И я, когда управляю твоими руками, думаю о ней. Потому что это твоя жизнь.

— Ты не имеешь права думать о ней! — закричал Валера. — Она моя! Моя жена! Ты не смеешь!

— А я не думаю как Павел Сергеевич. Я думаю как ты. Я просто вижу то, что видишь ты, и чувствую то, что чувствуешь ты. И когда мы вместе, у нас одна голова. Я просто беру на себя управление, но чувства остаются твои.

— Так, стоп, — Лена вмешалась. — Ты хочешь сказать, что когда ты внутри нас, ты не навязываешь свои чувства?

— Нет. Я навязываю только действия. Чувства остаются ваши. Я могу подавить ваше желание остановиться, но не могу заставить вас радоваться тому, что вам не нравится. Если вы ненавидите работу — вы и внутри меня будете ненавидеть. Только я не дам вам остановиться.

— Значит, мы страдаем вдвойне, — сказал Алексей. — Мы и так ненавидим, а вы заставляете нас делать то, что мы ненавидим. И мы ещё и смотрим на это. Это же пытка.

— Не пытка, — возразил Павел Сергеевич. — Это воспитание. Работа есть работа. Её надо делать.

— А ты пробовал быть на нашем месте? — спросил Серёга. — Хотя бы раз?

— Нет. Но я видел, как чувствуете вы. И я знаю, что это тяжело. Я не спорю. Но без меня вы бы работали хуже, получали меньше и, возможно, уже лишились бы пальцев на станке. Я вас берегу.

— Ты нас используешь, — сказал Валера. — Ты нас используешь, как инструменты. И называешь это заботой.

— А что, по-твоему, забота? — Павел Сергеевич посмотрел ему в глаза. — Когда я разрешаю тебе ошибаться и калечиться? Когда я даю тебе право выбирать между плохой работой и увольнением? Забота — это когда ты делаешь так, чтобы человек не страдал. Я делаю, чтобы ты не страдал.

— Но я страдаю!

— Это временно. Ты привыкнешь.

— Привыкну? — Валера засмеялся. — Пятнадцать лет, а я до сих пор привыкаю. Ты думаешь, я такой один? Да мы все в баре потому, что не привыкли. Мы ищем место, где можно быть собой. А здесь — можно. Здесь нет подселений. Здесь ты просто пьёшь и говоришь, что хочешь. Я даже имя своё здесь вспоминаю. А там, на заводе, я — просто Пал Сергеичев инструмент.

— А ты попробуй отказаться, — сказал Игорь. — Уйди с завода. Найди другую работу.

— Какую? — Валера оглядел свой потёртую куртку. — Кому я нужен, слесарь с пятнадцатилетним стажем, который всю жизнь делал только то, что ему приказывали? Я не умею сам принимать решения. Я даже не знаю, как искать работу. Потому что за меня всю жизнь искали работу. Меня распределили, прикрепили, назначили. А теперь ты говоришь — уйди?

— Значит, ты не хочешь уходить, — сказал Павел Сергеевич. — Ты просто хочешь жаловаться.

— Хочу жаловаться? — Валера вскочил. — Я тебе сейчас покажу, как я жалуюсь!

Он замахнулся, но Серёга перехватил его руку.

— Валера, не надо, — сказал Солдат. — Оно того не стоит.

— Стоит! — крикнул Валера, но сел обратно. — Он стоит. Потому что он — причина всего. Он и такие, как он. Вы думаете, что вы боги? Что вы управляете нами? А вы просто винтики. Такие же, как мы. Только сверху.

— Да, — тихо сказал Павел Сергеевич. — Я знаю. Мной тоже управляют. Только я не вижу лица. Я знаю только, что если я не сделаю план, меня уберут. И посадят другого. Который будет ещё жёстче. Я не хочу быть жестоким. Я просто выполняю свою работу.

— Мы все выполняем свою работу, — сказал Алексей. — И мы все страдаем. Разница только в том, что кто-то страдает меньше. Или умеет это скрывать.

Он поднял минералку и посмотрел на всех.

— Я научен скрывать. Пять лет я не мог даже кашлянуть без разрешения. А теперь я говорю, что хочу, и пью, что хочу. Но я всё равно боюсь. Потому что внутри меня всегда кто-то сидит. Даже когда его нет. Я слышу его голос. Он говорит: «Алексей, убери». И я убираю. Хотя никто не приказывает. Я сам себе приказываю. И это страшнее, чем когда приказывают другие. Потому что я уже не могу отличить своё от чужого.

— А ты, — Лена повернулась к Игорю, — ты вообще свой голос слышишь? Или только чужие?

— Слышу, — Игорь пожал плечами. — Но я не знаю, чей он. У меня как будто хор в голове. Четыреста голосов. И мой — один из них. Иногда я даже не могу его выделить. Я просто сижу и слушаю. Как радио, которое не выключается.

— А я выключаю, — сказал Серёга и стукнул рюмкой. — Водкой выключаю. И всем советую. Потому что без водки — слышно слишком много.

— Ты так и не вышел из боя? — спросил Алексей.

— Нет. Я в том бою до сих пор. И комбат там же. Он говорит мне: «Вперёд!» И я встаю и иду. Хотя никакой войны нет. Я просто иду в туалет и слышу «Вперёд!».

Все замолчали. За окном хлестал дождь. Бармен подошёл и поставил новую бутылку.

— Глава первая, — сказал он негромко, — называется «Слесарь Валера». Или «Война Серёги». Выбирайте.

— Как? — спросил Валера.

— А никак, — Бармен усмехнулся. — Я здесь просто лью. Но если бы я писал книгу, я бы начал с вас. С самых простых. С тех, кому тяжелее всех.

— Почему с нас? — спросил Серёга.

— Потому что вы — основа. А сверху уже нарастает остальное. И без вас ничего бы не было. Ни начальников, ни доноров, ни спектаклей. Только вы, ваши руки и чужая голова.

Валера посмотрел на свои руки.

— А я, — сказал он, — я иногда смотрю на них и не верю, что они мои. Они делают такие точные движения. Я так не умею. Я не могу так работать. Это не я. Это Пал Сергеич. Но когда он уходит, я смотрю на эти руки, и они такие же. И я не могу понять, где кончается он и начинаюсь я.

— Он нигде не кончается, — сказал Павел Сергеевич. — Мы всегда вместе. Просто в разные моменты.

Валера посмотрел на него долгим взглядом.

— Значит, ты со мной всегда?

— Да. Каждый день. Каждый час, пока ты на работе. И даже когда ты уходишь, я остаюсь у тебя в голове. Не как приказ, а как отпечаток. Ты просто привыкаешь. И уже не можешь без меня.

— А если я захочу без тебя?

— Тогда ты уйдёшь.

— А я не могу. Потому что я уже не знаю, кто я без тебя.

— Вот, — сказал Игорь. — Вот она, цена эффективности. Ты сам выбрал быть частью меня. Ты добровольно отдал часть себя. А теперь жалуешься.

— Я не отдавал! — крикнул Валера. — Меня в капсулу поставили, и всё. У меня не было выбора!

— Выбор был — уволиться. Ты не уволился. Значит, выбрал.

Валера посмотрел на него с ненавистью. Но ничего не сказал. Потому что Игорь был прав.

— Ладно, — сказал он, — наливай. Пить будем.

Бармен налил всем, кроме Алексея.

— За нас, — сказал Валера, поднимая стакан. — За тех, кто потерял себя, но ещё пытается найти.

— За нас, — отозвались остальные.

Стаканы звякнули.

Дождь всё шёл.

Глава 2

— Ты, — сказал Валера, повернувшись к Серёге. — Ты чего такой молчаливый? Я рассказываю, Лена рассказывает, донор этот умный... А ты сидишь как камень.

— А что мне рассказывать? — Серёга поднял глаза от рюмки. — Я вас слушаю. Вы все говорите, а я слушаю.

— Ты, — Алексей усмехнулся, — ты как на допросе. Сидишь, молчишь, но видно, что там, внутри, — он кивнул на голову Серёги, — там всё кипит. Я знаю этот взгляд. У меня такой же был, когда я сидел.

— У меня не кипит, — сказал Серёга. — У меня пустота. Пустота и голос. Голос, который говорит, что делать.

— Командир? — спросила Лена.

— Он самый. Комбат. Каждое утро капсула — и он у меня в голове. И весь день. И вечером, когда он выходит, я слышу эхо. И даже ночью. Спишь — а он говорит.

— Что говорит? — спросил Игорь.

— Всё. «Встать. Шагом марш. Стоять. Лежать. Огонь». У меня нет своих команд. Только его. Я уже не знаю, где кончается его голос и начинается мой. Может, у меня своего вообще нет.

— Есть, — сказал Павел Сергеевич. — Я знаю, у каждого есть свой голос. Просто он забит чужим.

— Откуда ты знаешь? Ты никогда не был внутри.

— Был. Тысячи раз. Только не как командир, а как наблюдатель. Я слышу ваши голоса, каждого. Он есть. Он тихий, но он есть. Вы просто боитесь его слушать.

— А я слушаю, — сказал Серёга. — Я слушаю его, когда он кричит «Стой!», а я бегу. И я хочу остановиться, но не могу, потому что комбат решил, что надо бежать. И я бегу. И смотрю, как мои ноги несут меня туда, куда я не хочу.

Он опрокинул рюмку, закашлялся.

— А помнишь, как ты рассказывал про бой? — спросил Валера. — Где твоих друзей убили? Ты говорил, что не мог остановиться.

— Помню. Только я тебе не рассказывал про бой. Похоже, наши начальники как-то сливают друг другу нашу память... — Серёга закрыл глаза. — Там был Ваня. Друг. Мы вместе служили. Вместе пили. Вместе ждали дембель. А потом засада. Комбат решил обойти слева. Я знал, что так нельзя. У меня была мысль: «Обходят, наверняка там засада». Но я не мог сказать. Потому что комбат уже был внутри меня, и он решил по-своему. И я пошёл. И Ваня пошёл. И все пошли. А там были они. Миномёты, автоматы. И Ваня упал. Я смотрел, как он падает, и хотел остановиться, но ноги бежали вперёд. Потому что комбат не видел, что Ваня упал. Он видел только цель. А я видел Ваню. Но я не мог сказать ему, потому что у меня не было голоса. Был только его голос.

— Это ужасно, — прошептала Лена.

— Ужасно, — согласился Серёга. — Но что ещё ужаснее — я смотрел на Ваню, пока он умирал. И я не мог даже отвернуться. Потому что моя голова смотрела туда, куда приказал комбат. Я видел, как он хрипит. Я видел его глаза. И я ничего не мог сделать. Просто смотрел. И бежал. Смотрел и бежал.

— Я бы сошёл с ума, — сказал Валера.

— А я не сошёл. Я просто пью. Пью, чтобы не слышать. Но когда я пьян, я всё равно слышу. И вижу. Я вижу его глаза. Каждую ночь. Он смотрит на меня и говорит: «Ты мог спасти меня». А я знаю, что не мог. Потому что комбат решил иначе.

— А ты после боя не хотел его убить? — спросил Алексей.

— Хотел. Я хотел его убить. Я пришёл к нему в штаб, и он посмотрел на меня, и я понял, что не могу. Потому что внутри меня всё ещё был он. Я слышал его голос. Он не ушёл. Он остался. И когда я хотел его убить, голос сказал: «Остановись». И я остановился. Как дурак. Стоял и смотрел на него. И он улыбнулся. Сказал: «Молодец, Серёга, хорошо держался». А я стоял и смотрел.

— А ты знаешь, — сказал Павел Сергеевич, — я когда управляю заводом, я никогда не улыбаюсь рабочим. Потому что знаю, что они меня ненавидят. Я просто делаю свою работу. Но твой комбат — он зло. Он использовал тебя и улыбался. Это неправильно.

— А ты правильный? — спросил Серёга. — Ты тоже используешь людей.

— Я использую их руки. Но я не улыбаюсь. Я не говорю им: «Молодец». Я знаю, что это не они. Это я. И я не делаю вид, что это их заслуга.

— Разве это лучше?

— Не знаю. Может, нет. Но я хотя бы честен. А он — нет.

— Честность, — Алексей усмехнулся, — она не лечит. Она просто делает боль чище. Когда ты знаешь правду, ты не можешь спрятаться за ложь.

— А я прячусь, — сказал Серёга. — Я прячусь в бутылке. И мне даже не стыдно. Потому что если я не спрячусь, я сойду с ума. Или убью кого-нибудь. Или себя.

— Не надо себя, — сказал Валера. — Мы все здесь, чтобы выжить. Даже если мы не знаем как.

— А я знаю как, — сказал Серёга. — Надо просто пить. И ждать, пока всё не кончится. Кончится война, кончится контракт, кончится подселение. И тогда я выйду на свободу. Но я не знаю, что буду делать на свободе. Потому что я не умею без приказов. Я привык, что кто-то говорит мне, что делать. Даже когда я дома, я жду, что кто-то скажет.

— Это как я, — сказал Алексей. — Меня тоже научили подчиняться. И я до сих пор жду команд. Хотя никто не командует.

— А я командую сам, — сказал Павел Сергеевич. — И я устал от этого. Мне иногда хочется, чтобы кто-то сказал мне, что делать. Но никто не говорит. Я сам должен решать. И это тяжело.

— Тяжело? — Валера засмеялся. — Ты считаешь, что тебе тяжело? Ты управляешь нами, ты имеешь власть, деньги, и тебе тяжело?

— Власть — это ответственность. Каждое моё решение влияет на сотни людей. Если я ошибусь, пострадают все. Вы думаете, я хочу этой власти? Я бы отдал её кому-нибудь. Но некому. Все хотят только управлять, а не отвечать.

— А я не хочу управлять, — сказал Серёга. — Я хочу быть свободным. Просто стоять на поле и смотреть, как ветер дует. И не слышать голосов.

— Иди в горы, — посоветовал Игорь. — Там тихо.

— А я боюсь тишины, — сказал Серёга. — Потому что в тишине я слышу свой голос. И он пугает меня больше, чем голос комбата. Потому что я не знаю, что он скажет.

— А ты попробуй его услышать, — сказала Лена. — Мой собственный голос я слышу, когда играю. Иногда, очень редко, я чувствую, что это я говорю текст. И тогда всё становится настоящим.

— У меня нет текста, — сказал Серёга. — Моя жизнь — не спектакль. Я просто солдат. Иду, стреляю, падаю. И когда я падаю, я смотрю на небо и думаю: «Ну вот, кончилось». А потом поднимаюсь. Потому что комбат говорит: «Встать».

Все замолчали. Валера посмотрел на Серёгу и вдруг сказал:

— А хочешь, я тебе скажу, что делать? Сейчас, здесь, без подселения. Вставай, иди к стойке, возьми ещё водки. И выпей за Ваню. За друга. А потом за нас. Потому что мы здесь и мы живы.

Серёга посмотрел на него. В его глазах блеснуло что-то вроде благодарности.

— А ты, — сказал он, — ты хороший человек, Валера. Хотя и жалуешься.

— Я не жалуюсь, — сказал Валера. — Я просто говорю правду. И это помогает.

Серёга встал, пошёл к стойке. Бармен налил ему, не спрашивая. Вернулся, сел, поднял рюмку.

— За Ваню. За друзей. За нас всех.

Все подняли.

— За нас, — сказали хором.

И выпили, не чокаясь.

За окном всё шёл дождь. И, казалось, не будет конца этому рассказу.

Глава 3

Все выпили. Все спиртное, кроме Алексея. Он поднёс минералку к губам, глотнул, поставил обратно. И смотрел, как остальные закусывают, кряхтят, ставят рюмки на стол.

— А ты чего не пьёшь? — спросил Серёга, уже заметно захмелевший. — Мы вроде за всех пили. За нас. Ты тоже «за нас»?

— Пью, — Алексей показал на минералку. — Вода тоже жидкость.

— Да ладно, — Валера махнул рукой. — Водка лучше снимает стресс.

— Я не пью водку.

— Почему? — удивилась Лена. — Боишься?

— Боюсь. — Алексей посмотрел на неё спокойно, но глаза у него были как у человека, который уже всё видел. — Если я выпью, я потеряю контроль. А без контроля я не могу.

— Чего боишься-то? — не унимался Валера. — Мы тут все свои. Никто не обидит.

— Я боюсь не вас. Я боюсь себя. Точнее, того, кто был во мне пять лет.

Все притихли. Алексей говорил тихо, но в его голосе чувствовалась сила. Такая, которая не кричит, но заставляет слушать.

— Когда я сидел, — сказал он, — у нас было подселение. Не как у вас на заводе. Нас никто не спрашивал. Приходили надзиратели, отбирали самых непокорных. Или просто по списку. И вставляли им начальника колонии.

— Как это происходит? — спросил Игорь. — В капсуле?

— Нет. У нас было проще. Приходили люди с аппаратом, прикладывали к голове, и всё. Через минуту ты уже не один. Ты слышишь его голос. Чужой, низкий. Он говорит: «Встань». И ты встаёшь. Он говорит: «Иди». И ты идёшь.

— И ты не можешь сопротивляться? — спросила Лена.

— Нет. Сначала пытался. Напрягал мышцы, кричал внутри, пытался перехватить контроль. Бесполезно. Он сильнее. Он знает, как управлять моим телом. Он много лет этим занимается. А я — просто зэк. У меня нет таких навыков.

— А как же сила воли? — спросил Павел Сергеевич. — У меня рабочие иногда сопротивляются. Не физически, а мысленно. Они пытаются замедлить движения, сбить ритм. Я чувствую это, но могу подавить.

— Значит, ты — слабый начальник, — усмехнулся Алексей. — Наш был сильным. Если он приказывал, никакая сила воли не помогала. Ты просто делал. И смотрел, как твои руки убирают территорию, как твои ноги идут на работу, как твой рот говорит вежливые слова охранникам. Ты смотришь и не веришь, что это твоё тело. Но это оно. И ты внутри него, как в клетке.

— А что ты чувствовал? — спросил Валера. — Кроме злости?

— Сначала страх. Потом отчаяние. Потом я понял, что если я не буду злиться, то просто сойду с ума. Поэтому я начал ненавидеть. Каждый день. Каждый час. Каждый раз, когда моё тело выполняло чужую волю.

— И это помогало? — спросил Игорь.

— Помогало. Ненависть стала моим якорем. Пока я ненавижу — я существую. Пока я ненавижу — я помню, кто я. Если бы я перестал ненавидеть, я бы стал просто пустой оболочкой.

— А сейчас ты ненавидишь? — спросила Лена.

— Сейчас? — Алексей посмотрел на свои руки. — Сейчас я пытаюсь не ненавидеть. Потому что ненависть разрушает. Но я не могу забыть. Я просыпаюсь и чувствую, что внутри меня всё ещё кто-то есть. Хотя я вышел, и подселение сняли. Но его голос остался. Он говорит мне: «Алексей, убери». И я убираю. «Алексей, иди». И я иду. Я делаю это сам, но я слышу его голос. И я не знаю, моё ли это желание или его приказ. Я потерял границу.

— У меня так же, — сказал Серёга. — Комбат внутри. Даже когда его нет.

— У всех нас так, — сказал Павел Сергеевич. — Технология оставляет след. Даже если ты больше не используешь капсулу, отпечаток живёт в твоём мозге. Он становится частью тебя.

— И ты считаешь это нормальным? — спросил Алексей. — Ты считаешь, что можно входить в людей и оставлять в них следы на всю жизнь?

— Я считаю, что это плата за эффективность.

— За эффективность? — Алексей усмехнулся. — Мою жизнь сломали ради эффективности. Я вышел на свободу и не знаю, как жить. Я не умею принимать решения. Я не умею выбирать. Я не умею быть свободным. Я стою в магазине и не могу купить хлеб, потому что не знаю, какой взять. А ты говоришь об эффективности.

— А ты научишься, — сказал Валера. — Я тоже не умел. Привык, что за меня всё решают. А потом начал потихоньку. Покупать сам. Выбирать. Даже если ошибаюсь. Главное — что я сам.

— Ты не понимаешь, — Алексей покачал головой. — Ты был на свободе. У тебя была жена, дети, нормальная жизнь. А я был в клетке. Меня не учили быть свободным. Меня учили подчиняться. И теперь я не знаю, как быть другим.

— А ты попробуй, — сказала Лена. — Как я на сцене. Я тоже забыла, как играть без режиссёра. Но я пробую. Потихоньку. Один шаг за раз.

— А если я не хочу пробовать? — спросил Алексей. — Если я хочу просто быть злым? Если злость — это единственное, что осталось моим?

— Тогда будь злым, — сказал Игорь. — Это твой выбор. Ты имеешь право.

— Имею, — сказал Алексей. — Но я устал быть злым. Я устал ненавидеть. Я хочу быть просто человеком. Который просыпается и радуется утру. А я просыпаюсь и слышу голос. Он говорит: «Вставай, Алексей. Убирай камеру. Иди на работу. Молчи». Я молчу. Я слушаюсь. Потому что боюсь, что если перестану слушаться, он вернётся. Настоящий. С аппаратом.

— Он не вернётся, — сказал Павел Сергеевич. — Ты вышел.

— Откуда ты знаешь? — Алексей посмотрел на него в упор. — Откуда ты знаешь, что через месяц, через год, они не придут снова? Что не скажут: «Алексей, ты не исправился, давай-ка мы тебя снова закроем»?

— Я не знаю. — Павел Сергеевич опустил глаза. — Я ничего не знаю. Я тоже боюсь. Я боюсь, что однажды меня тоже положат на стол и вставят кого-то вместо меня. И я буду смотреть на своё тело, которое выполняет чужие приказы. И я ничего не смогу сделать.

Все замолчали.

— Выходит, — сказал Валера, — мы все боимся. Мы все — жертвы. Даже ты, Павел Сергеевич. Даже донор. Даже актриса. Мы все внутри системы, и никто не знает, как из неё выйти.

— А ты хочешь выйти? — спросил Серёга.

— Хочу, — сказал Валера. — Но не знаю, куда идти. Везде одно и то же. Заводы, армия, тюрьмы. Всё завязано на подселениях. Нет места, где ты можешь быть полностью собой.

— Есть, — сказал Алексей. — Здесь. В этом баре. Здесь можно говорить, что хочешь. И никто не войдёт в твою голову.

— А завтра? — спросила Лена. — Завтра мы снова наденем свои маски. Снова станем чужими. И будем ждать вечера, чтобы прийти сюда и быть собой несколько часов.

— А может быть, — сказал Игорь, — это и есть наша жизнь? Несколько часов свободы в день, а остальное — работа?

— Это не жизнь, — сказал Алексей. — Это существование.

Он взял минералку, поднял её.

— Я пью за то, чтобы когда-нибудь мы проснулись и поняли, что мы — это мы. Без чужих голосов. Без чужих приказов. Просто мы.

— За это, — сказал Валера.

— За это, — отозвались остальные.

Рюмки и стаканы звякнули. Выпили. Алексей глотнул минералки, поставил бутылку обратно и посмотрел на свои руки.

— Знаешь, — сказал он, обращаясь к Павлу Сергеевичу, — когда я был внутри, я видел, как мои руки делают то, что я не хочу. И я думал: «Вот бы они когда-нибудь принадлежали мне». А теперь они мои. И я не знаю, что с ними делать.

— Придёт время, узнаешь, — сказал Павел Сергеевич.

— А если не придёт?

— Тогда ты будешь сидеть здесь, пить минералку и жаловаться на жизнь. Как мы все. И это тоже будет твой выбор.

Алексей посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты прав, — сказал он. — Выбор есть всегда. Даже когда тебе кажется, что его нет.

И он поднял минералку снова.

— За то, чтобы мы все когда-нибудь сделали этот выбор.

— За это, — повторили все.

Дождь за окном стихал. Но на горизонте уже занимался рассвет. Скоро утро. Скоро капсулы. Скоро голоса. Но пока — они здесь, вместе. И это единственное, что имело значение.

Глава 4

— Ладно, — сказала Лена и поставила бокал так, чтобы все видели — она собирается говорить. — Вы все рассказали. Я, получается, последняя. Или нет? — она посмотрела на Игоря.

— Я вообще донор, — тот пожал плечами. — Моя история — это когда у тебя украли личность и продали её по частям. Я ничего не терял, я продавал. Так что говори, актриса.

— Не актриса уже, — Лена усмехнулась горько. — Я — орган. Инструмент. Часть режиссёрского замысла.

— Ты красиво говоришь, — заметил Валера. — Прямо как на сцене.

— Привычка, — она махнула рукой. — Я всегда говорю красиво. Даже когда внутри — пустота. Наверное, это уже не привычка. Это защита.

Она взяла бокал, подержала в руках, посмотрела на свет сквозь красное вино.

— Знаете, когда я училась в театральном, я думала, что искусство — это свобода. Что на сцене можно быть кем угодно. Ты можешь стать королевой, нищей, сумасшедшей. И это всё — ты. Ты выбираешь, кем быть. И зритель видит твой выбор. Это магия.

— А теперь? — спросил Серёга.

— А теперь нет выбора. Теперь есть режиссёр. Он садится в мою голову и говорит: «Будь королевой». И я становлюсь. Не потому что я хочу. А потому что он решил. И я чувствую, как моё тело подчиняется. Как голос звучит так, как он хочет. Как глаза смотрят так, как он велит. А я внутри. Я смотрю на зрителей изнутри. Они аплодируют. Они думают, что это я — гениальная. А это не я. Это он.

— А ты сопротивляешься? — спросил Алексей. — Как я в тюрьме?

— Пытаюсь. Иногда я думаю: «Сейчас я скажу не так». И я пытаюсь изменить интонацию. Но он сильнее. Он гасит мою мысль, как свечу. И я снова говорю его голосом. И двигаюсь его движением.

— Это же как в армии, — сказал Серёга. — Те же яйца, только вид сбоку.

— Нет, — Лена покачала головой. — В армии у тебя есть цель. Победить врага, выжить, защитить. У меня цель — сыграть. И я не знаю, моя это цель или его. Когда я выхожу на сцену, я не чувствую зрителей. Я чувствую только его внутри. И это пустота. Боже, какая пустота.

— А зачем ты тогда играешь? — спросил Валера. — Уйди в другой театр. Или вообще уйди.

— А куда? — Лена посмотрела на него. — Я только это и умею. Я с детства мечтала о сцене. Я училась, работала, жила этим. А теперь, если я уйду, я останусь ни с чем. Я буду просто женщиной, которая ничего не умеет. Которая разучилась быть собой.

— Это как я, — сказал Серёга. — Я только воевать умею. А если меня уволят — что я буду делать?

— Вы все такие, — сказал Игорь. — Привыкли к своему рабству и боитесь из него выйти. А я — донор. Я мог бы уйти. Но я получаю деньги. И мне нравится, что я полезен.

— Тебе нравится, что тебя копируют? — спросила Лена.

— Нравится. Я чувствую себя частью чего-то большого. Когда моя личность входит в других людей, я становлюсь сильнее. Я могу быть везде. Я могу помочь многим. Это как магия. Только магия в моей голове.

— А свою голову ты чувствуешь? — спросил Алексей. — Есть ли там что-то своё?

— Есть, — Игорь задумался. — Но я не знаю, что это. Иногда мне кажется, что я — это просто сумма всех своих копий. Что я есть везде, где есть моя личность. И тогда я — не один человек. Я — множество. И это круто. И страшно одновременно.

— Я понимаю, — сказала Лена. — Когда я на сцене, я тоже чувствую, что становлюсь кем-то другим. Но когда это происходит не по моей воле — это ужасно. Это как изнасилование души.

— Сильно сказано, — заметил Павел Сергеевич.

— Я знаю. Я актриса. Я умею говорить сильно. Только это не мои слова. Я их выучила. Я их сыграла тысячу раз. Но сейчас я говорю от себя. Я действительно так чувствую.

Лена отпила вино. Посмотрела в окно. Там, за шторами, моросил дождь. Стекло было грязным, и капли стекали по нему, как слёзы.

— Знаешь, — сказала она, — я иногда прихожу в театр за час до спектакля. Сажусь в кресле. Смотрю на пустую сцену. И мне кажется, что это я сама. Пустая. Готовая, чтобы кто-то пришёл и начал играть мной.

— И ты позволяешь? — спросил Валера.

— Позволяю. Потому что если я перестану позволять, я останусь совсем одна. И кто я тогда? Женщина, которая не умеет играть? Которая не умеет быть собой? Я не знаю, кто я без сцены.

— Ты женщина, — сказал Алексей. — Ты человек. Этого достаточно.

— Не достаточно, — Лена покачала головой. — Я хочу быть актрисой. Настоящей. Которая сама выбирает, что играть. Которая чувствует текст своим телом. Которая знает, что аплодируют ей, а не режиссёру. Я хочу слышать аплодисменты и знать, что они — мои.

— А они не твои, — сказал Павел Сергеевич. — И никогда не будут. Потому что ты уже не одна.

— Ты прав, — Лена посмотрела на него с вызовом. — Я не одна. Внутри меня всегда кто-то есть. И это сводит с ума. Я просыпаюсь утром и не знаю, хочу ли я кофе или чай. Потому что режиссёр любил чай. И я всю неделю пила чай. А потом я вдруг поняла, что ненавижу чай. Что я всегда любила кофе. И тогда я испугалась. Потому что я не знала, что из моих желаний — моё, а что — чужое.

— Как я с клубникой, — сказал Игорь. — Я тоже не знаю.

— Мы все не знаем, — сказал Валера. — Мы просто живём. И стараемся не думать.

— А я думаю, — сказала Лена. — Я всегда думаю. Потому что если я перестану думать, я стану куклой. И тогда всё действительно кончено.

Она допила вино. Поставила бокал на стол.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она, глядя на Павла Сергеевича. — Я иногда вижу во сне, что я выхожу на сцену, и во мне никого нет. Я играю сама. Свободно. И зрители плачут. Они чувствуют меня. А не режиссёра. И я просыпаюсь, и чувствую, что я живая. А потом прихожу в театр, и всё повторяется. Капсула. Режиссёр. Пустота.

— Может быть, это знак, — сказал Серёга. — Может, тебе надо уйти.

— Может, — согласилась Лена. — Но я не могу. Потому что сцена — это единственное место, где я чувствую себя нужной. Даже если я просто инструмент. Я нужна. И это важнее, чем быть собой.

— Нет, — сказал Алексей. — Быть собой — важнее. Я знаю. Я потерял себя и теперь пытаюсь найти. И я знаю, что это стоит того.

— Может быть, — сказала Лена. — Я ещё не нашла. Но я ищу.

Она посмотрела на всех. На Валеру с его недомытыми слесарными руками. На Серёгу с его войной. На Алексея с его тюрьмой. На Павла Сергеевича с его властью. На Игоря с его множественностью.

— Мы все ищем, — сказала она. — Каждый по-своему. И мы здесь, в этом баре, потому что ищем вместе.

— За это, — сказал Валера, поднимая стакан. — За то, что мы вместе.

— За то, что мы ищем, — сказала Лена.

Они выпили. Дождь за окном усиливался. Где-то на горизонте уже брезжил рассвет. Скоро утро. Скоро театр. Но пока — она здесь. С ними. И это был её выбор.

Хотя бы на час.

Глава 5

Все повернулись к Павлу Сергеевичу. Он сидел молча уже минут десять, пил коньяк мелкими глотками и слушал. Теперь настала его очередь.

— Ну, — сказал Валера, — давай. Мы все рассказали. Ты — начальник, который у нас в головах. Теперь ты расскажи, что ты там видишь.

Павел Сергеевич отставил бокал и посмотрел на Валеру долгим взглядом. Не злым. Усталым. Как смотрят на человека, которого знаешь досконально, но никогда не говорил с ним по-настоящему.

— Я видел тебя сегодня, Валера, — сказал он. — Ты пришёл на работу с похмелья. Думал, никто не заметит. Но я заметил. Я всегда замечаю, потому что я — это ты, когда я внутри. Ты хотел остановиться, когда работал на станке. Руки дрожали. Я их успокоил. Ты не видел, как они работают ровно. Ты просто хотел присесть. Я не дал. Потому что это было опасно.

— Ты не имел права, — буркнул Валера.

— Имел. Потому что если бы ты присел, ты бы упал. И порезался. А я не хочу, чтобы ты порезался. Ты мне нужен целым.

— Нужен, — Валера усмехнулся. — Как деталь на станке. Как винтик.

— Как человек, — тихо сказал Павел Сергеевич. — Я не говорю, что я тебя люблю. Я просто говорю, что ты мне не безразличен. Когда я внутри тебя, я знаю, что у тебя двое детей. И что жена болеет. И что ты боишься её потерять. Я знаю это всё. И когда я управляю твоими руками, я делаю это так, чтобы ты вернулся домой живым и с деньгами. Даже если ты этого не ценишь.

— А почему ты не скажешь это ему, когда он не на работе? — спросил Серёга. — Почему ты сидишь здесь, пьёшь коньяк и говоришь это нам, а не ему?

— Потому что я устал, — сказал Павел Сергеевич. — Я устал быть начальником. Я устал быть внутри. Я устал видеть всё это и не иметь права поговорить по-человечески. Здесь, в баре, я могу говорить как человек. И я говорю.

— Ну давай, — сказал Алексей, — говори. Мы слушаем.

Павел Сергеевич сделал глоток. Помолчал. Посмотрел в свою рюмку.

— Я не хотел быть директором, — начал он. — Меня назначили. Сказали: «Павел, ты подходишь». Я не знал, что это значит. А потом меня посадили в капсулу, и я понял. Они сняли отпечаток моей личности и начали вставлять в рабочих. И я увидел завод. Весь сразу. Сотни людей, сотни рук. Я чувствовал всё. Каждый станок, каждую гайку, каждое движение.

— И тебе понравилось? — спросил Игорь.

— Сначала — да. Я чувствовал себя богом. Я мог всё. Я мог заставить любого работать быстрее, точнее. Я мог предотвратить аварию, не вставая с кресла. Это было... головокружительно.

— А потом? — спросила Лена.

— А потом я понял, что это ловушка. Я не могу остановиться. Если я перестану входить в рабочих, завод развалится. Они привыкли, что я управляю. Они разучились работать без меня. И я тоже разучился быть собой. Я стал только начальником. Я забыл, что значит просто жить.

— Так уйди, — сказал Валера. — Мы сами справимся.

— Не справитесь, — покачал головой Павел Сергеевич. — Я знаю. Я видел вас без меня. Вы теряетесь, ошибаетесь, ссоритесь. Вы не можете работать как единый механизм. Без меня вы — стадо.

— А с тобой — рабы, — сказал Алексей.

— Со мной — стадо, которое хотя бы выживает, — возразил Павел Сергеевич. — Я даю вам безопасность. Я даю вам зарплату. Я даю вам возможность кормить семьи. Это не рабство. Это партнёрство.

— Партнёрство, — засмеялся Валера. — Когда ты у меня в голове, а я даже сказать не могу? Когда ты решаешь, что мне делать?

— Я решаю, что делать твоим рукам. Твой ум остаётся твоим. Ты можешь думать что угодно. Ты можешь ненавидеть меня, можешь молиться, можешь петь песни — я не мешаю. Я просто делаю так, чтобы твои руки работали.

— А если я хочу, чтобы мои руки ничего не делали?

— Тогда я не даю тебе этого. Потому что если ты перестанешь работать, завод встанет. И ты потеряешь работу. И все потеряют работу. Это моя ответственность.

— Ответственность, — сказал Серёга. — Ты говоришь об ответственности, а мы говорим о свободе. Мы хотим быть свободными.

— А что такое свобода? — Павел Сергеевич посмотрел на всех. — Вы думаете, что свобода — это когда ты можешь делать всё, что хочешь? Это не свобода. Это хаос. Свобода — это когда ты можешь выбрать, что для тебя важно, и сделать это. Я даю вам возможность выбрать: работать и жить, или уйти. Это свобода.

— Это шантаж, — сказал Алексей.

— Это жизнь, — ответил Павел Сергеевич.

Он допил коньяк и поставил рюмку на стол. Рука у него дрожала.

— Я сам не свободен, — сказал он. — Мной управляют. Сверху. Есть люди, которые говорят мне, что делать. Если я не выполню план — меня уберут. Поставят другого. И этот другой будет ещё жёстче. Я знаю. Я видел таких. У них нет души. Они просто выполняют приказы. А я пытаюсь сохранить человечность. Я пытаюсь быть добрым начальником. Но меня никто не понимает.

— Потому что ты начальник, — сказал Валера. — Начальников не любят.

— Я знаю. И я не прошу любви. Я прошу понимания.

— А ты сам нас понимаешь? — спросила Лена. — Ты понимаешь, что мы чувствуем, когда ты внутри нас?

— Понимаю, — Павел Сергеевич посмотрел на неё. — Я слышу ваши голоса. Они кричат. Они молятся. Они плачут. И я не могу им помочь. Потому что если я остановлюсь, всё рухнет. Я не могу быть человечным и эффективным одновременно. Приходится выбирать.

— И ты выбираешь эффективность, — сказал Игорь.

— Я выбираю выживание. Наше общее выживание.

За столом повисла тишина. Все смотрели на Павла Сергеевича. Он выглядел постаревшим, уставшим, сломанным.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал он, — я не враг. Я тоже жертва. Только у меня другой путь. Я не могу выйти, как вы. Потому что если я выйду, завод остановится. И тогда вы все придёте ко мне и скажете: «Что же ты наделал?» Я не хочу этого слышать. Я лучше буду ненавидимым, но живым. И вы — живыми.

— Спасибо, — тихо сказал Валера. — За то, что сказал.

— Я должен был, — Павел Сергеевич усмехнулся. — Я не умею говорить по-человечески. Я привык командовать. Но здесь, в этом баре, я могу быть просто Пашей. И мне это нужно.

Он налил себе ещё коньяку.

— За нас, — сказал он. — За всех. Даже за тех, кто нас ненавидит.

Все подняли. Выпили. Дождь за окном не стихал.

— Знаешь, — сказал Валера, — я тебя понял. Ты такой же, как мы. Только с другой стороны.

— Да, — сказал Павел Сергеевич. — Только с другой стороны. И мы никогда не встретимся там, где я управляю. Потому что там я — начальник. А здесь — просто человек.

— Хорошо, что есть «здесь», — сказала Лена.

— Хорошо, — согласился Павел Сергеевич.

Они сидели, пили и молчали. Уже не нужно было говорить. Главное было сказано.

Глава 6

Теперь все посмотрели на Игоря. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в руках стакан с виски. Лёд уже растаял, виски стал мутным, но он всё равно пил, будто не замечал.

— Твоя очередь, — сказал Валера. — Ты самый загадочный из нас. Деньги, власть, тебя копируют, ты — везде. Расскажи, как оно.

— А что рассказывать? — Игорь пожал плечами. — Я продал свою личность. Просто. Как продают квартиру или машину. Пришёл, подписал бумаги, и всё. Теперь я не принадлежу себе.

— А зачем? — спросил Серёга. — Зачем тебе это?

— Деньги, — Игорь усмехнулся. — Ты не представляешь, сколько платят донорам. Я получаю за месяц больше, чем ты за год. У меня квартира в центре, машина, я могу позволить себе всё, что хочу. Но я не знаю, чего я хочу.

— Как это? — спросила Лена.

— А вот так. — Игорь поставил стакан на стол. — Я не знаю, что я люблю. Не знаю, что мне нравится. Не знаю, какие у меня мечты. Я просыпаюсь утром и не знаю, чего хочу. Потому что каждый день кто-то живёт моей жизнью. Четыреста человек. И они передают мне свои желания. Свои привычки. Свои вкусы. И я уже не понимаю, что из этого — моё.

— А ты попробуй остановиться, — сказал Алексей. — Прекрати быть донором. Найди себя.

— Не могу, — покачал головой Игорь. — Я пробовал. Два года назад я взял отпуск. Уехал в деревню. Думал, отдохну, приду в себя. Прошла неделя, и я чуть не сошёл с ума. Потому что я не знал, чем себя занять. Я не знал, что мне нравится. Я сел в кресло и смотрел в стену. В голове было пусто. Полная тишина. И я испугался. Я понял, что там ничего нет. Никаких желаний, никаких мыслей, никакой жизни. Только пустота.

— И что ты сделал? — спросил Валера.

— Вернулся, — Игорь усмехнулся. — Сразу же. Пришёл в центр, сказал: «Вставляйте меня обратно». И через час я снова был донором, внутри меня снова закипела жизнь. Чужие мысли, чужие чувства, чужие желания. И это было лучше, чем пустота.

— Значит, ты боишься самого себя, — сказал Павел Сергеевич. — Ты боишься, что внутри тебя ничего нет.

— Боюсь, — признался Игорь. — Потому что это правда. Когда меня не копируют, я пустой. Как сосуд без воды. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что я хочу. Я не знаю, что чувствую. У меня нет ничего своего. Я — просто ёмкость для чужих личностей.

— А раньше, до того как ты стал донором, ты был другим? — спросила Лена.

— Был. Я был обычным парнем. Любил музыку, играл на гитаре, мечтал о путешествиях. У меня была девушка, мы хотели пожениться. А потом мне предложили деньги. Много денег. Я подумал: «Почему нет? Я буду донором, заработаю, а потом заживу». Но я не зажил. Девушка ушла. Гитара пылится в углу. Путешествия не нужны. Я сижу в этом баре и пью виски, который мне на самом деле не нравится.

— А почему ты пьёшь виски, если он тебе не нравится? — спросил Валера.

— Не знаю, — Игорь посмотрел на стакан. — Наверное, потому что какая-то из моих копий любит виски. И я перенял это чувство. Мне кажется, что я люблю виски. Но я не уверен. Может быть, это просто привычка.

— А ты попробуй не пить, — сказал Серёга. — Попей воды, вон, как Алексей.

— Пробовал. Не помогает. Я всё равно не знаю, что мне нравится. Я хожу в магазин и покупаю продукты, которые, как мне кажется, я люблю. Но я не уверен. Может быть, это какая-то из моих копий любит яблоки. Или мясо. Или рыбу. Я уже не разбираюсь.

— Это ужасно, — сказала Лена. — Я понимаю, о чём ты говоришь. Я тоже иногда не знаю, где моя любовь к спектаклям, а где — режиссёрская. И где зрительская.

— У нас одна проблема, — сказал Игорь. — Мы потеряли себя. Каждый по-своему, но мы потеряли себя. И теперь мы ищем. Кто-то в водке, кто-то в минералке, кто-то в сцене. Я ищу в деньгах. Но денег слишком много, а меня всё равно нет.

— А ты не думал, что ты уже никогда не найдёшь себя? — спросил Алексей. — Что ты навсегда останешься пустым?

— Думал, — Игорь посмотрел на него. — И знаешь, что самое страшное? Я привык. Я привык быть пустым. Я привык, что внутри меня чужие голоса. И если их убрать, я испугаюсь. Потому что я не знаю, как жить по-своему.

— Это как я с войной, — сказал Серёга. — Я тоже привык к приказам. Без них я теряюсь.

— А я привык к тюрьме, — сказал Алексей. — На свободе я боюсь.

— А я привык к тому, что меня кто-то ведёт, — сказал Валера.

— Я привыкла, что мной управляют, — сказала Лена.

— Я привык управлять, — сказал Павел Сергеевич.

Все посмотрели друг на друга. Они были разными, но у всех было одно — привычка. Привычка жить не своей жизнью.

— Мы как стадо, — сказал Игорь. — Нас ведут, и мы идём. Мы даже не знаем, куда. Но мы идём. Потому что так привыкли.

— А ты хочешь изменить это? — спросил Валера.

— Хочу, — сказал Игорь. — Но не знаю, как. Я пытался уехать, пытался остановиться — не получается. Я возвращаюсь. Снова и снова. Потому что пустота внутри страшнее чужого голоса.

— Значит, ты выбираешь чужой голос, — сказал Павел Сергеевич.

— Выбираю, — согласился Игорь. — Потому что это лучше, чем ничего. Это лучше, чем сидеть и смотреть в стену, не зная, кто ты.

— А ты не боишься, что однажды ты перестанешь слышать даже чужие голоса? — спросила Лена. — Что станет совсем тихо?

— Боюсь, — сказал Игорь. — Поэтому я пью. Потому что когда я пьян, я слышу их громче. Всех четырёхсот. Они кричат внутри меня. И я знаю, что я жив.

Он поднял стакан и посмотрел на свет сквозь бурую муть виски.

— За голоса, — сказал он. — За тех, кто живёт во мне. За то, что я ещё не один.

Все подняли стаканы. Выпили.

Игорь поставил стакан и глубоко вздохнул.

— Знаете, — сказал он, — вчера я встретил одного из своих носителей. Он работает на заводе. Я узнал его, потому что он двигался как я. Те же жесты, та же походка. Он даже улыбнулся так же, как я. Я подошёл, спросил: «Как жизнь?» Он посмотрел на меня и сказал: «Нормально». А я понял, что он не знает, кто я. Что я просто прохожий для него. А он — часть меня. И мы никогда не встретимся по-настоящему.

— Как мы с тобой, — сказал Валера, глядя на Павла Сергеевича. — Мы тоже никогда не встретимся по-настоящему. Ты внутри меня, но я тебя не знаю.

— А я тебя знаю, — сказал Павел Сергеевич. — И это самое страшное. Я знаю вас всех. А вы не знаете меня.

— Теперь знаем, — сказал Серёга. — Теперь мы все здесь. И мы говорим друг с другом. По-настоящему.

— Да, — сказал Игорь. — По-настоящему. И это хорошо.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Спасибо вам, — сказал он. — За то, что я могу быть собой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.

— Всегда пожалуйста, — сказал Валера.

За окном начало светать. Дождь почти прекратился. Наступало утро.

Игорь открыл глаза и посмотрел на пустой стакан.

— Завтра... нет, уже сегодня, чуть позже, я снова буду донором, — сказал он. — И снова потеряю себя. Но сегодня я был собой. И за это я вам благодарен.

Он встал, пожал всем руки. Валере, Серёге, Алексею, Лене, Павлу Сергеевичу. Бармену кивнул.

— Ухожу, — сказал он. — Мне рано вставать. Капсула ждёт.

— Иди, — сказал Валера. — Только не теряй себя окончательно.

— Постараюсь, — сказал Игорь и вышел.

За ним захлопнулась дверь. И снова стало тихо. Только шум дождя за окном.

— У него тоже нет выхода, — сказал Алексей.

— У нас ни у кого нет выхода, — сказал Павел Сергеевич. — Мы все в этой системе. Просто кто-то это принимает, а кто-то — нет.

— А ты принимаешь? — спросил Валера.

— Я принимаю, — сказал Павел Сергеевич. — Потому что я слишком устал бороться. Я просто делаю свою работу.

— И это тоже выход, — сказала Лена. — Когда ты просто делаешь работу, ты не думаешь о боли.

— Да, — сказал Павел Сергеевич. — Это способ выжить.

Он допил коньяк и тоже встал.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро завод.

— Иди, — сказал Валера. — Мы тебя не держим.

Павел Сергеевич кивнул и вышел. За ним снова захлопнулась дверь.

За столом остались четверо. Валера, Серёга, Алексей, Лена.

— Ещё? — спросил бармен.

— Ещё, — сказал Валера. — Мы ещё не всё сказали.

И они остались сидеть, слушать дождь и пить. Каждый думал о своём. Но все они были вместе. И это было важно.

Глава 7

Когда дверь за Павлом Сергеевичем закрылась, за столом стало как-то пусто. Четверо оставшихся молчали, глядя в свои стаканы. Бармен бесшумно подошёл, долил водки Серёге, вина Лене, пива Валере. Алексею поставил новую минералку, на этот раз Миргородскую.

— Ну что, — сказал Валера, разбивая тишину. — Остались мы. Самые стойкие. Или самые пьяные.

— Самые больные, — поправил Алексей. — Те, кому некуда идти.

— У меня есть куда, — сказал Серёга. — У меня есть казарма. Там меня ждут. Не дом, конечно, но койка есть.

— А у меня есть театр, — сказала Лена. — Тоже не дом. Сцена. Дома пусто.

— А у меня — комната, — сказал Алексей. — Пустая. Как я.

— А у меня, — Валера оглядел всех, — у меня жена Таня. И дети. И я не знаю, хочу ли я к ним идти. Потому что я не знаю, кто я, когда я прихожу.

— Так ты ещё не решил? — спросил Серёга. — Я думал, ты уже всё решил.

— Не решил, — Валера покачал головой. — Я не могу решить, кто я. Я привык, что кто-то решает за меня. И даже сейчас, когда я пьян и свободен, я жду, что кто-то скажет мне, что делать.

— А ты попробуй сам, — сказал Алексей. — Просто встань и сделай. Что угодно.

— А что сделать? — Валера развёл руками. — Я не умею. Я всю жизнь подчинялся. На заводе — начальнику. Дома — жене. В баре — бармену. Я не умею быть главным.

— А кто умеет? — усмехнулся Серёга. — Мы все не умеем. Мы научились только слушаться. И ненавидеть.

— Ненависть — это тоже выбор, — сказал Алексей. — Я выбирал ненавидеть. И это помогало мне выжить.

— А что теперь? — спросила Лена. — Ты всё ещё ненавидишь?

— Нет, — сказал Алексей. — Я устал. Я просто существую. Я пришёл сюда, пью воду, слушаю вас. Это всё, на что я способен.

— А ты не хочешь что-то изменить? — спросил Валера. — Не хочешь бороться?

— С кем? — Алексей посмотрел на него. — С системой? С ней нельзя бороться. Она везде. Она внутри нас. Даже когда мы свободны, она всё равно внутри. Я ненавидел начальника колонии. Но я не могу убить его. Потому что на его место придёт другой. И будет то же самое.

— А если убить всех? Я убивать умею. — спросил Серёга, пьяно ухмыляясь. — Всех начальников, всех доноров, всю эту систему?

— Тогда некому будет управлять, — сказал Алексей. — И будет хаос. А хаос — это смерть.

— А может быть, хаос лучше? — спросила Лена. — Может быть, лучше умереть свободным, чем жить рабом?

— Ты так думаешь? — спросил Валера.

— Не знаю, — Лена пожала плечами. — Я актриса. Я играю разные роли. Иногда я играю свободных людей. И мне кажется, что я знаю, что такое свобода. Но когда спектакль кончается, я снова становлюсь пустой. И я не знаю, где правда.

— А правды нет, — сказал Алексей. — Есть только выбор. Ты выбираешь, что тебе важно. Я выбрал выживать. Ты выбрала играть. Серёга выбрал воевать. Валера выбрал работать.

— Я не выбирал, — сказал Валера.

— Но выбрал, — сказал Алексей. — Ты выбрал не уходить. Ты выбрал терпеть. Это тоже выбор. Просто ты его не осознаёшь.

— А ты осознаёшь свой? — спросил Серёга. — Ты выбрал сидеть здесь и пить воду?

— Да, — сказал Алексей. — Я выбрал быть трезвым. Потому что я боюсь потерять контроль. Но это мой выбор. И я его сделал.

— А я не сделал, — сказал Серёга. — Я просто пью. Потому что ничего другого не умею. Я не умею выбирать. Я умею только выполнять приказы.

— Научись, — сказал Валера. — Просто возьми и выбери. Что ты хочешь делать завтра?

— Завтра? — Серёга засмеялся. — Завтра у меня война. Я иду в казарму, потом подъём, построение, капсула, и комбат снова войдёт в мою голову. И я буду делать то, что он скажет.

— А послезавтра?

— Послезавтра то же самое. И через год. И через десять лет. Пока меня не убьют. Или пока я не убью себя.

— Не надо себя, — сказал Алексей. — Я убивал себя пять лет. Это не помогает. Это просто боль.

— А что помогает? — спросил Серёга. — Что помогает тебе жить?

— Ничего, — сказал Алексей. — Я просто живу. Как дерево. Стою и не умираю.

— Дерево — это хорошо, — сказал Валера. — У дерева нет начальника.

— А есть солнце, — сказала Лена. — Солнце решает, когда ему расти. Так что у дерева тоже есть начальник.

— Всё есть начальник, — сказал Серёга. — Даже когда ты один, у тебя есть начальник. Внутри.

— Я ненавижу эту мысль, — сказала Лена. — Что внутри меня всегда кто-то есть. Я хочу быть одна. Хотя бы на минуту.

— А ты попробуй, — сказал Алексей. — Закрой глаза и скажи: «Я одна». И поверь в это.

Лена закрыла глаза. Её лицо напряглось.

— Не получается, — сказала она через минуту. — Я слышу его голос. Он говорит: «Открой глаза, Лена, у тебя спектакль».

— А ты скажи ему: «Нет», — сказал Валера.

— Я не могу. Он сильнее.

— А ты попробуй, — сказал Серёга. — Скажи ему: «Пошёл ты». Так я своему комбату говорю. Мысленно. Он не слышит, но мне легче.

Лена открыла глаза. В них стояли слёзы.

— Я не могу. Я слишком долго была его рабой. Я забыла, как говорить «нет».

— Научишься, — сказал Алексей. — Я научился. Ты тоже научишься.

— А если нет?

— Тогда ты умрёшь, — сказал Алексей. — Как раба. И это будет твой выбор.

Лена посмотрела на него. Впервые за вечер в её глазах появилось что-то похожее на злость.

— Ты не имеешь права так говорить, — сказала она. — Ты не знаешь, что такое театр. Ты не знаешь, каково это — быть на сцене и знать, что ты не управляешь собой.

— Знаю, — сказал Алексей. — Я знаю, что такое быть на сцене. Я был на сцене пять лет. Вся тюрьма была моей сценой. И начальник был моим режиссёром. Я знаю, каково это. Но я выжил. И ты выживешь.

— А если я не хочу выживать?

— Тогда умри. Это твой выбор.

Лена встала. Лицо у неё было бледным, руки дрожали.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — крикнула она. — Как ты можешь говорить о смерти так легко?

— Потому что я уже умер, — сказал Алексей. — Пять лет назад. Всё, что осталось — это оболочка. И я живу, чтобы просто существовать. Я не боюсь смерти. Я боюсь только одного — снова стать рабом.

— А я боюсь, — сказала Лена. — Я боюсь жизни. Боюсь смерти. Боюсь себя. Я боюсь всего. И я не хочу больше бояться.

Она села обратно, уронила голову на руки и заплакала.

— Тише, — сказал Валера, положив руку ей на плечо. — Мы здесь. Мы с тобой.

— А кто с нами? — спросил Серёга. — Кто нас слышит? Кроме нас самих, никого нет.

— Есть, — сказал Алексей. — Есть те, кто внутри нас. Начальники, командиры, режиссёры. Они нас слышат. Они нас видят. Но они не помогают.

— А мы помогаем, — сказал Валера. — Мы здесь. Мы вместе.

— Это ничего не меняет, — сказал Серёга. — Завтра мы снова будем одни. В своих головах.

— Тогда давайте бороться, — сказал Валера. — Сейчас. Прямо здесь. Давайте решим, что мы будем делать. Вместе.

— Что мы можем сделать? — спросил Алексей. — У нас нет власти. Нет оружия. Нет денег. У нас есть только мы.

— Это много, — сказал Валера. — Это всё, что у нас есть.

Он встал, шатаясь.

— Я больше не хочу быть рабом. Я хочу быть собой. Даже если это будет длиться один день.

— Ты не сможешь, — сказал Алексей. — Ты слишком слаб.

— А ты слишком умный, — ответил Валера. — И это тебя убивает.

Алексей посмотрел на него. В его глазах промелькнула искра.

— Может быть, — сказал он. — Но я хотя бы не пьян.

— А я пьян, — сказал Валера. — Но я могу сказать правду. Правда в том, что мы все хотим свободы. И мы её не получим, пока не будем готовы бороться.

— За свободу надо платить, — сказал Серёга.

— Я готов платить, — сказал Валера. — Я готов умереть за свободу.

— А я нет, — сказал Алексей. — Я уже заплатил достаточно.

— Тогда сиди, — сказал Валера. — Сиди и пей свою воду. А я пойду.

Он направился к выходу, но пошатнулся и упал бы, если бы Серёга не подхватил его.

— Куда ты? — спросил Серёга.

— Домой, — сказал Валера. — К жене. Я должен сказать ей, что я её люблю. Потому что я не знаю, чья это любовь — моя или начальника. Но я должен сказать.

— Скажи, — сказал Серёга. — Это важно.

— Я знаю, — сказал Валера. — Это самое важное.

Он выпрямился, посмотрел на всех.

— Я пойду. Спасибо вам, что были здесь.

Он повернулся и вышел.

За столом остались трое. Серёга, Алексей, Лена.

— И что теперь? — спросил Серёга.

— Теперь мы будем ждать утра, — сказал Алексей. — А потом всё повторится.

— Как всегда, — сказала Лена.

— Как всегда, — согласился Алексей.

Дождь за окном усилился. Бармен начал убирать посуду. Ночь подходила к концу.

— Ещё по одной? — спросил Серёга.

— Давай, — сказал Алексей. — За тех, кто ушёл.

— За Валеру, — сказала Лена. — За Игоря. За Павла Сергеевича. За всех, кто пытается быть собой.

Они подняли стаканы и выпили.

А за окном уже начинался рассвет. И скоро откроются капсулы.

И всё начнётся заново.

Глава 8

Они сидели втроём уже почти час. Серёга пил водку, Лена тянула своё вино, Алексей держал минералку, но уже не пил — просто крутил бутылку в руках. За окном рассветало, но никто не уходил.

— Он не вернётся, — сказал Серёга про Валеру. — Он пошёл домой. К жене. Сказал, что будет говорить о любви. Надеюсь, он успеет, пока в него не вставили начальника.

— Успеет, — сказал Алексей. — У него есть несколько часов. До капсулы он свободен.

— А мы? — спросила Лена. — Мы свободны?

— Мы в баре, — сказал Алексей. — Это наша свобода. До утра.

— А потом?

— А потом всё сначала.

Серёга стукнул рюмкой по столу. Стекло звякнуло, но не разбилось.

— Я больше не хочу сначала, — сказал он. — Я хочу, чтобы это закончилось. Хочу проснуться и не слышать голоса. Хочу выйти на улицу и просто идти. Не зная, куда. И чтобы никто не командовал.

— Иди, — сказал Алексей. — Дверь открыта.

— А куда? — Серёга обвёл рукой бар. — Куда мне идти? У меня нет дома. У меня нет семьи. У меня есть только война и голос. Если я уйду, я буду один. А я боюсь быть один.

— Мы все боимся, — сказала Лена. — Я тоже боюсь. Боюсь, что если я уйду из театра, я перестану существовать. Что я стану никем.

— Ты уже никто, — сказал Серёга, глядя на неё мутным взглядом. — Ты думаешь, что ты актриса. А ты — просто марионетка. Как и я. Как и все мы.

— Ты не имеешь права так говорить, — сказала Лена, но голос её дрогнул.

— Имею, — сказал Серёга. — Потому что я это вижу. Я видел, как люди умирают, потому что кто-то решил за них. Я видел Ваню. Он упал, и я смотрел. И я ничего не мог сделать. И ты ничего не можешь сделать. Ты просто смотришь, как кто-то играет твоим телом. И всё.

— Заткнись, — сказал Алексей. — Ты пьян.

— А ты трезв, — сказал Серёга. — И что толку? Ты сидишь и пьёшь воду. Ты не живёшь. Ты просто ждёшь, когда это кончится. Ты умер ещё в тюрьме.

— Я знаю, — сказал Алексей спокойно. — Я не спорю.

— Тогда почему ты не борешься? — крикнул Серёга. — Почему вы все не боретесь?

— Потому что нечего терять, — сказал Алексей. — Когда у тебя ничего нет, ты не борешься за то, что есть. Ты просто существуешь.

— А у меня есть что терять? — засмеялся Серёга. — У меня нет ничего. Ни жены, ни детей, ни дома. Только война. И голос. И я хочу это закончить.

Он встал, шатнулся. Рукой опёрся о стол.

— Вы все думаете, что вы такие несчастные, — сказал он. — А вы даже не знаете, что такое несчастье. Несчастье — это когда твой друг умирает у тебя на глазах, а ты не можешь ему помочь. Несчастье — это когда ты смотришь на свои руки и не знаешь, чьи они. Несчастье — это когда ты просыпаешься и не знаешь, кто ты.

— Мы знаем, — сказала Лена. — Мы все это знаем.

— Тогда почему вы молчите? — крикнул Серёга. — Почему вы не кричите?

— Я кричу, — сказала Лена. — Но меня никто не слышит. Потому что я кричу внутри.

— А я слышу, — сказал Серёга. — Я слышу тебя. И я слышу его, — он показал на Алексея. — И я слышу Валеру. И Павла Сергеевича. И донора. Я всех вас слышу. Но никто не слышит меня.

Он схватил стул и швырнул его в стену. Стул разлетелся на куски. Лена вскрикнула, отшатнулась.

— Ты что делаешь? — крикнул Алексей, вскакивая.

— Я показываю, — сказал Серёга. — Я показываю, что я есть. Что я жив. Что я могу что-то сделать.

Он схватил ещё один стул, замахнулся.

— Остановись, — сказал Алексей, подходя к нему. — Ты только хуже сделаешь.

— Мне всё равно, — сказал Серёга. — Я хочу, чтобы они знали. Чтобы они помнили. Что я был. Что я существовал.

— Они не помнят, — сказал Алексей. — Никто не помнит. Ты просто солдат. Один из тысячи. Ты умрёшь, и на твоё место придёт другой.

— Тогда я умру как человек, — сказал Серёга. — Не как солдат. Как человек. Который не захотел подчиняться.

Он замахнулся стулом, но Алексей перехватил его руку.

— Отойди, — сказал Серёга. — Я не хочу тебя бить.

— Я не отойду, — сказал Алексей. — Ты не сделаешь этого. Ты не такой.

— А какой я? — засмеялся Серёга. — Я не знаю, какой я. Я никогда не знал.

Он оттолкнул Алексея, и тот упал на пол. Серёга замахнулся стулом, но в этот момент в баре раздался звонок. Бармен нажал кнопку под стойкой.

— Ты вызвал полицию? — крикнула Лена.

— Я вызвал начальника, — сказал бармен. — Ты знаешь, что это значит.

Серёга обернулся и посмотрел на бармена. Тот стоял спокойно, руки на стойке. Глаза у него были холодными и пустыми.

— Ты что, сдаёшь нас? — спросил Серёга.

— Я делаю свою работу, — сказал бармен. — Я всегда делаю свою работу. Так же, как вы делаете свою.

— Мы не делаем свою работу! — крикнул Серёга. — Нас заставляют! Нас вставляют!

— Какая разница? — сказал бармен. — Результат один. Работа сделана. Порядок соблюдён. Завтра вы снова придёте на работу и снова будете делать то, что должны. Это жизнь.

— Это не жизнь, — сказал Серёга. — Это существование.

Он бросил стул на пол и сел за стол. Голова упала на руки.

— Я больше не могу, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Алексей, поднимаясь с пола. — Я тоже не могу. Но мы всё равно живём.

Через пять минут в бар вошли полицейские. Четверо. Они двигались как один организм. Никаких лишних слов, никаких лишних движений. Их глаза были одинаковыми. В них не было ни злости, ни усталости. Только холодная эффективность.

— Вы все пойдёте с нами, — сказал один из них.

— За что? — спросила Лена.

— За нарушение общественного порядка, — сказал полицейский.

— Мы ничего не нарушали, — сказал Алексей. — Это он, — он показал на Серёгу, — он сломал стул. Остальные не виноваты.

— Все виноваты, — сказал полицейский. — Вы были в одной компании. Значит, вы ответственны.

Они подошли и начали поднимать Серёгу. Он не сопротивлялся. Руки безвольно висели, голова моталась.

— Вставай, — сказал полицейский. — Идём.

— Куда? — спросил Серёга.

— В участок. А потом домой. И завтра на работу.

— Я не хочу на работу, — сказал Серёга.

— А ты хочешь в дисциплинарный батальон? — спросил полицейский. — Или в колонию?

Серёга молчал.

— Вставай, — повторил полицейский.

Серёга встал. Он смотрел на полицейских, на бармена, на стол, за которым сидела Лена и Алексей.

— Это несправедливо, — сказал он.

— Справедливости нет, — сказал бармен. — Есть порядок. И порядок нужно соблюдать.

— А если я не хочу соблюдать?

— Тогда тебя заставят.

Полицейские вывели Серёгу. Лена и Алексей пошли следом. На выходе Лена обернулась и посмотрела на бармена.

— Ты знаешь, что ты делаешь, — сказала она. — Ты знаешь, что это неправильно.

— Я знаю, что это нужно, — сказал бармен. — А нужно и правильно — это разные вещи.

Она хотела что-то сказать, но полицейский взял её за руку и вывел из бара.

Дверь захлопнулась.

Бармен Серёга остался один. Он подошёл к столу, где сидели его посетители, собрал стаканы, вытер стол.

— Свой ум не вставишь, — сказал он сам себе. — А чужой — запросто.

Он выключил свет и закрыл бар до следующего вечера.

А за окном уже вставало солнце.

Начинался новый день.

Капсула бара выключилась до вечера, до новых клиентов, ищущих общей свободы от системы.

Эпилог

Их отпустили через три часа. Штраф вычтут из зарплаты. Предупреждение.

И всё.

Когда они вышли из участка, солнце уже поднялось высоко. Город шумел. Заводы гудели. Театры готовились к репетициям. Военные части поднимались по тревоге.

Они стояли на улице, щурясь от света. Серёга, Лена, Алексей.

— Что теперь? — спросил Серёга.

— Теперь мы идём на работу, — сказал Алексей. — Как все. Только мы опоздал, но у нас есть справки из полиции.

— А если я не пойду?

— Тогда тебя уволят. Или посадят. Или снова вставят в тебя кого-то. Но это будет хуже.

— Я не хочу, — сказал Серёга.

— Я тоже не хочу, — сказала Лена. — Но мы пойдём. Потому что у нас нет выбора.

— А если мы выберем?

Она посмотрела на него. На его опухшее лицо, красные глаза, дрожащие руки.

— Попробуй, — сказала она. — Попробуй уйти.

Серёга задумался. Он посмотрел на небо, на улицы, на людей, которые спешили по своим делам.

— Я не могу, — сказал он. — Я не умею.

— Значит, ты идёшь, — сказал Алексей. — Как все.

Они разошлись в разные стороны. Серёга пошёл в сторону казармы. Лена — к театру. Алексей — в свою пустую комнату.

Они шли. Каждый по своей дороге. Каждый к своей капсуле.

Через час они, умытые, стояли на проходной. Каждый в своей очереди для опоздавших со справками.

Две секунды.

Капсула.

Чужой разум вошёл в их головы.

И всё повторилось.

Снова.

И снова.

И снова.

Человек, ушедший из бара первым, отложил свой блокнот и посмотрел в мониторы. Система работала. Люди работали как один.

Серёга наступил на мину. Жаль парня. Ушёл.

Он снова открыт блокнот и сделал пометку. Небольшая разрядка людям всё-таки нужна, иначе не выдерживают. Сеть ночных баров будет расширена.

И почините, наконец, буквы О на вывеске!