Своего счастья кузнец

1. Слово от Старого Рыся

Погожий день. Обласканный лучистым солнцем ветер нежился на травяных волнах, чуть-чуть стебли пригибал.

- Всегда так, - старик отхлебнул горячий чай из закопчёной кружки. – Зиму сменяет весна, лето – осень. Ночь приходит на смену дню, а гроза - погожему дню. К вечеру тучи набегут, кости ломит.

Старый Рысь сошёл с низкого крыльца, чуть прищурясь огляделся вокруг.

- Как будто и ничего не видать. А всё же обождать стоит. Искать в непогоду приюта под ёлкой мне хуже, чем без сна просидеть под крышей. Завтра к родичам поеду привет передать.

Из опустевшей кружки вытряхнул чаинки широким взмахом руки. Усмехнулся.

- Вот и чай сменяет один другого в кружке, как люди. Земля всё одна, а люди на ней разные. Много лет Настоящие Люди жили и знали только себя. Всегда было пять народов: чиуканы, тахи, анаи, вахэ и дакаи, и называли они себя Братья Одной Руки. И были у них враги и было их также пять: чоду, ченчи, чилаки, мыкчи и сагары. И всегда правильным это считалось. Врага грабить надо, с братом дружить. Вроде твёрдо все это признали, а случалось противное. Внутри одного народа жуткий разлад случался.

Рысь вернулся в бревенчатый балаган, наполнил кружку свежим чаем и, довольно щурясь, удобнее уселся на топчане.

- Так-то да, - протянул с хитрой ухмылкой. – Не случись разлада в Роду Горбатого Быка, никогда бы Семейство Белого Ручья не прославилось своими кузнецами.

2. Диковинная свадьба

Улус Пёстрые Балаганы гудел. Да гудел так словно множество пчелиных роёв слетелось в одно место. Позабыв об истинной причине зачем сюда прибыли, люди безумолчно обсуждали слух, что молодой ченчи кузнец Ружан решил взять в жёны девушку Яранку из народа чиуканов.

В балаганах ченчи и прочих родственных этому народу людей нескончаемым потоком лились гневные речи:

- Позор всем родам ченчи и прочим братьям одной руки. Ченчи лишились разума. Одуматься надо мужчинам рода Горбатого Быка. Где это видано исполнять прихоти молодых глупцов. Никогда не знал народ такого позора. Как только такая гнусная мысль могла прийти в голову молодого мастера. Виданное ли дело во все глаза смотреть на женщину из вражеского народа и желать привести её в свой дом. Призвать надо шаманов и Шитаро, дабы изгнали они глупую блажь из головы юноши. Не обошлось здесь без гнусного колдовства и подлого приворота. Это, да! Благодаря колдовству бесстыжая чиуканка пролезла в мысли и сердце кузнеца и тем смутила его разум. Всем известно как коварны дикие чиуканки. Изведут всех в поселении, только пусти их туда. Неразумно знаться с ними, потому что порядка от настоящих людей признавать не хотят, живут в грязи. В похоти своей ни кобелями, ни быками не брезгуют. По праздникам мажут себя сажей и едят собак и крыс. И потом, приплод от них завсегда уродливый.

Уважаемый глава семьи Дака-Ачоу, отец трёх сыновей и двух дочерей, по роду занятий землепашец, с мрачной сдержанностью выслушивал подобные речи уже пять дней напролёт и был готов сдаться. Но едва его взгляд падал на сына, то душа разрывалась сильнее прежнего. Если он не даст Ружану согласия привести в дом чужачку, то молодой и горячий соберёт нехитрые манатки и сбежит к своей возлюбленной. И гордый род Горбатого Быка потеряет достойного мастера и опозорится ничуть не меньше.

Выставив за порог гневающихся сородичей, Дака-Ачоу и четверо уважаемых людей рода сидели вокруг очага во временном шатре и молча пили чай, прибывая в тягостном раздумье. По вдоль стен балаган был завален тюками с крашеными войлоками, мешками с орехами и корзинами со всяческим медным и железным ломом. В загоне позади балагана мычали голодные быки и коровы, неаккуратными кучами лежали вязанки дров. Домой торговцам пора. Но как поступить с молодыми.

Самый старый из присутствующих чуть сутулый уважаемый Ила-Ачоу отставил кружку и вздохнув сказал:

- Все эти дни я молчал не напрасно. Всё в уме складывал слова, чтоб правильно замысел свой изложить вам, братья. Думаю, следует послать подарки чиуканской семье, чтоб одобрили они наше предложение и не осыпали нас насмешками. А всё потому я так предлагаю, что в мыслях такая задумка у меня возникла. Мирно и без страха пашем мы свою землю уже много лет. Стоит, я думаю, пойти на сговор с врагами, чтобы дальше без опасения пасти наших коров и растить детей.

Остальные с недоверием поглядели на старика.

- Если ты, Илан, намекаешь на то время, когда тахам мы отдали всех наших собак, то сейчас всё иначе, - сказал Дака-Ачоу, зачерпнув из котла горячий отвар.

- Тогда тахи великую услугу нам оказали. И с той поры, когда мы с ними отпировали в наших домах, они перестали топтать наши поля и травить пастбища.

- Давно это было. Никто такое даже и не помнит. А тахи подавно забыли.

- Так и надо сговориться с их братьями чиуканами и взять их женщину в наше поселение. Сестёр своих они всегда особенно любят и оберегают. Будет девушка у нас жить. Будут родичи её к нам в гости наезжать. Убедятся, что и мы любим её и обычай её уважаем. И продлится спокойный мир на нашей земле. А прочим родам пусть наука будет. Посмотрим, что скажут они, когда голодные чиуканы и тахи придут грабить их посёлки, обойдя наш стороной.

- Заманчиво звучит, Илан. Только стоит ли?

- А куда деваться нам. Упустить Ружана? Вижу я согласных среди вас нет, чтоб Ружан поселение покинул. А потому, думаю, что для начала следует послать женщину на чиуканскую сторону улуса, чтоб передала она наше приглашение Шитаро Старому Рысю. Молва до меня дошла, что приехал он на днях сюда. Мудрый человек поможет нам в этом деле. И чести своей мы не уроним и, возможно, выгоду приобретём.

- К Шитаро я сам схожу, - сказал твёрдо Дака-Ачоу.

***

Недовольный ропот продолжал бродить по улусу, но тише. Гневно шептались теперь по своим балаганам сагары и чилаки. Смеялись над недалёкими братьями своими. Но, как бы то ни было, едва на рассвете взревели рога, загремели колокольца и ударили бубны на небольшой площади посреди торгового посёлка, все поспешили поглядеть на жениха и невесту. Возмутительно оставить без внимания событие, о котором спустя много лет будут рассказывать необыкновенные сказки. Музыка отгремела и потекли долгие мгновения ожидания ритуала.

Ружан стоял посреди шатра и терпеливо ждал одобрения старших. Уважаемые с суровыми лицами ходили вокруг и дотошно оправляли на нём праздничную одежду. Отец всё придирался к тому как на голове сидит барсучья шапка. То чересчур сдвинута на затылок, то чрезмерно закрывает глаза. Ила-Ачоу всё отряхивал подол богато расшитой бусами рубахи, расправлял и приглаживал складки. Остальные обсуждали в правильном ли порядке прицеплены цветные помпоны к широкому тканому поясу, стоит напустить широкие штанины поверх коротких пёстрых сапог или оставить как есть. Ружан стоял неподвижно и улыбался.

Входной полог отлетел в сторону и через порог шагнул Шитаро.

- Благодатным год будет, люди нашей земли. Сердцу отрадно, глазам приятно видеть вашего сына, гордость достойного народа ченчи.

Отцы отступили, позволяя Старому Рысю приблизиться к Ружану.

Довольно кивая и бормоча всяческие лестные похвалы, тах пять раз обошёл вокруг Ружана и, остановившись в дверях, сказал:

- Достойные воины достойного народа, вас и вашего сына ожидают братья прекрасной Яранки. Идите за мной.

Ружан в сопровождении старших вышел на улицу. Со всех сторон понеслись восхищённые похвалы. Красавец, телом сложён как настоящий богатырь, лицом чист и строг. Плачьте, девушки, не вам стал он мужем.

Тут же жениху подвели украшенного помпонами и расшитым одеялом быка. Большой медный колокольчик гулко трезвонил, болтаясь на его могучей шее. Ружан легко взлетел быку на спину и стиснул бока ногами. Бык, опустив голову, засеменил следом за широко шагающим Шитаро.

Толпа расступалась перед ними, осыпала восторженными возгласами и добрыми приветствиями. Ружан, изредка подёргивая повод, придерживал шаг быка и, храня на лице суровый вид, смотрел вперёд. Мысленно он пытался представить как же встретит его мать Яранки. Старый Рысь вчера рассказывал, как будет проходить обряд, но сейчас волнение захлестнуло Ружана и мысли путались в голове.

Повернули налево возле низкого сагарского балагана и взгляду открылась площадь. Пустая, она показалась огромной, и невольно по нутру пополз страх. Зрители стояли по краю плотной смешанной толпой. Выехать на середину на всеобщее обозрение показалось вдруг очень пугающим. Ружан оглянулся на отца. Дака-Ачоу и остальные заметно отстали.

Шитаро резко остановился и обернулся к Ружану. Бык тоже замер.

- Готов ли ты признать меня своим отцом? – спросил Старый Рысь громко на языке сагар.

- Я готов быть твоим сыном в этот день, - ответил тихо Ружан, вдруг внезапно поняв, что в этот миг он предаёт свой народ.

- Сагары, сыновья и дочери нашей земли, я призываю вас в свидетели. Этот молодой ченчи стал мне сыном на день.

Нестройное одобрение донеслось в ответ.

Знаком Рысь потребовал слезть с быка и следовать за ним. В тишине шли они через площадь к другому краю, где, ухмыляясь, толпились тахи. Исподволь поглядывая по сторонам, Ружан ловил испуганные взгляды женщин своего народа и осуждающие мужчин. Можно ли отступить? Конечно возможно. Только будет ли ему место на земле, где с презрением не плюнут в его сторону.

Рысь на своём наречии обратился к сородичам и те расступились, пропуская их к своему островерхому балагану, поставленному на краю площади специально для церемонии. В балагане Ружана обступили женщины. Радостью их лица не светились. Скорее насмешливость и злорадство сквозило кругом. Безо всяких проволочек они переодели жениха в тахские одежды и выпихнули обратно. Теперь Старый Рысь с сородичами принялся ходить кругами и расправлять на нём рубаху, пояс, штаны. Тут прибежал мальчишка и со смехом нацепил на Ружана шапку с конским хвостом. Голова пошла кругом, воздуха не хватало, но молодой ченчи дал приказ себе: стоять твёрдо и до победного. Пусть земля разверзнется под ногами, но Яранку он заполучит. Старый Рысь встал перед ним и поднёс к лицу палец, измазанный в саже. Ружан было отшатнулся, но смешок за спиной и строгий взгляд Шитаро встряхнули, и он замер. Получив пять чёрных отметин на лице, что означали единство пяти тахских Семейств, Ружан опять вернулся в балаган. Осмотренный женщинами и получивший их одобрение новоявленный тах отправился в крохотный загончик позади балагана. Рысь и тут встал у него на пути, заглянул в глаза. Заглянул глубоко словно рукой коснулся сердца. Вмиг оно затрепетало и заскулило.

- Я не смогу, - прошептал Ружан одними губами, вспомнив вдруг кого придётся принести в жертву.

- Я вижу.

Ответ Шитаро прозвучал равнодушно. Пальцы таха, собранные в щепоть, коснулись губ Ружана и в рот между неплотно сжатых губ скользнул прессованный кусочек чекия.

- Как только закружится голова - сразу выплюнешь, - дал наставление Шитаро и отошёл.

Ружан торопливо стал мусолить языком сладкую конфетку. Приятный привкус мёда и орехов потек по рту. Жадно глотая слюну, Ружан ждал обещанного ощущения. Шаг, второй, третий. Вот уже к нему ведут собаку. Вот в руки подали широкий нож. А голова ясная и походка твёрдая. Слабый чекий у Рыся, обманул. Злость накатила и Ружан проглотил чекий. Что толку, всё равно не помогает. Мужчины обступили его. Один могучий широкоплечий, такого вместо быка запрягать, держал перед ним собаку и жестами показывал, как правильно её надо убить и освежевать. Четыре, пять. Собака, схваченная за шкирку, не вертится и не дышит в руке Ружана. Её кровь, не страшна и не священна, льётся на землю. Руки делают всё сами. И не его это руки снимают чулком шкуру с тушки. И не к его поясу привязан лохматый хвост. И не на его лице появилось пять кровавых отметин. И не ему кричат победно и не его хлопают по спине и плечам злобные тахи. Ружан где-то в стороне смотрит на всё равнодушно. А того, кто там смеётся и обнимается с тахами, он вовсе не знает.

Шумной толпой тахи ввались в балаган чиукан. Обнимали братьев, пили чай, ели жареную собаку. Пришедшим чиуканским женщинам они наперебой расхваливали молодого отважного воина, раздевали перед ними, мазали сажей. И в ответ чиуканки поили его густым жирным молоком горных коров, угощали тонкими просяными лепёшками и били тальниковыми прутьями. И забили бы насмерть, если бы Яранка не прокричала, закрыв его собой, что он ей муж. Она вывела окровавленного воина из балагана и всем на улице громко сообщила новость. И дальше зачем-то полуголый ободранный не то тах, не то чиукан понёс на руках Яранку через огромное поле, на краю которого с распахнутыми дверями стоял каменный балаган с плоской крышей. Дверь сама собой закрылась за их спинами и мир вокруг стал смоляно-чёрным.

***

Чувствовал себя Ружан плохо. То внезапно начинало знобить, и он кутался в одеяло, то жар лавой изливался изнутри, и он изнемогал от удушья и пота. Однако сегодня он поднялся и впервые увидел улыбку на лицах близких. Шитаро, сидевший среди них, оскорбительным жестом простился с кузнецом и ушёл. Чего ещё можно ожидать от таха. В первую очередь он тах, а уже потом Шитаро, мудрый человек. Ружан обиделся на него.

Одевшись, Ружан уселся обедать вместе с уважаемыми отцами.

- Ох, заставил ты многих поволноваться, - с досадой выговорил Дака-Ачоу.

- Да не пугай сына. Так весело было на празднике. Давно я так не смеялся над выходками молодых.

Насмешливый взгляд и слова Ила-Ачоу породили дополнительную дрожь в теле Ружана. Сейчас высмеет его старик перед всеми.

- А что, братья, пусть только кто посмеет упрекнуть наш род в слабости. Каждому такому не зазорно будет напомнить об удивительном празднике. Столько побед одержал Ружан в схватках с родичами жены, что достоин, чтоб о нём песни пели.

- Если после таких подвигов человека надо у предков вымаливать, то не нужны такие подвиги, - зло ввернул Дака-Ачоу. – А тебя жена уже четвёртый день ждёт. Собирайся! – в голосе Даки звучали гнев и обида.

Ружан повиновался.

Нетвёрдо ступая, дрожащий от волнения он шагал по широкой тропе на чиуканский край улуса. Чуть заметным киванием он отвечал на приветствия встречных сородичей и собратьев. А лучше, чтоб никто не встречался, не раздражал и не обращал на него внимания. За глаза наверняка они продолжают его осуждать.

Площадь посреди поселения исчезла на её месте выстроился просторный загон. За грубым пряслом ходили рослые фари и приземистые маштаки. Везде тахи хвастаются своими конями. Ружан горделиво отвернулся. Через силу принуждал себя смотреть на низкие округлые сагарские балаганы и собак, привязанных около них. Собаку молодую надо в дом, от неё больше пользы.

Дальше он шёл по тропе, ведущей среди балаганов чиукан. Просторные и островерхие, крытые травяными циновками и войлоками, загонами не огороженные они смотрелись неприглядно, но внушительно. Это ж столько отменных крепких жердин на постройку потрачено, что из них можно целый сарай сложить. Прямо на зависть богата земля чиукан лесом. Опять досадное на ум пришло. Отвернулся бы от видимого, да некуда. Кругом чиуканы навстречу попадаются, тычут пальцами в него.

В нерешительности замер перед опущенным дверным пологом. А народу отовсюду набежало. Стоят смеются, на своём языке его обсуждают.

Расшитый цветными никами войлок плавно приподнялся и Яранка поманила мужа рукой. Не сдерживая улыбки, он шагнул в полумрак балагана. Обнял, прижал к себе крепко-крепко и тут заметил её братьев. Братьев у Яранки не пересчитать. Кровных, что от одной матери с ней, два, остальные от материных сестёр. Здесь и сейчас две руки бугаёв смотрели на обнявшихся молодых молча. Ружан замер в смятении.

Яранка выскользнула из его рук, потянула за пояс к ступеньке, что была в двух шагах от порога. Знаком велела оставить там сапоги и потащила дальше по высокому деревянному полу, застланному войлоками и одеялами. Приказала сесть между кровными братьями и торопливо убежала вон.

Свет с улицы сочился сквозь щёлки в плетёных циновках. Его едва хватало чтоб различать предметы и людей вокруг. Ружан сидел, боясь шелохнуться. Кто его знает, что на уме у этих лохматых, сидящих во тьме. Смотрят вроде мимо, молчат, а через миг кинутся и разорвут. Даже Самбораку сейчас не доверял. А ещё одну руку дней назад радостно ему улыбался, когда тот провожал его на свидания.

Входной полог встрепенулся. С улицы донеслись голоса женщин. Через миг в балаган вошли Мать Семейства и её дочери. Громко разговаривая и смеясь, женщины уселись среди мужчин. Мать Семейства подозвала к себе Яранку поманила Самборака и Ружана.

Дети уселись перед ней.

- Ты пришёл в мою семью и стал мужем моей дочери. Ни дня я не стану сожалеть о тебе, если вдруг она прогонит тебя. Ни дня она не станет сожалеть о тебе, если я прогоню тебя. Таков обычай. Посмотри на моих сыновей и запомни ни один из них не знает жалости к тебе, если Яранка скажет, что ты ей больше не муж.

Самборак торопливо перевёл слова матери. Ружан согласно кивнул.

- Два раза в год, когда я захочу, братья приедут к сестре и будут говорить с ней. Если моя дочь захочет уехать в родной улус, то никто из твоего народа не должен ей помешать.

Ружан кивнул.

- Когда сыновья приедут ко мне и скажут, что дом моей дочери крепок и ты хорошо ведёшь её хозяйство, семейство Белого Ручья даст трёх коров и двух быков.

Женщина поднялась. Глядя на Ружана сверху, она усмехнулась чему-то и отдала последнее распоряжение.

- На рассвете наши быки будут стоять у твоего балагана.

Ушли женщины. Следом вышли мужчины.

Яранка положила подбородок на его плечо. Ружан повернул голову. Так близко, что размываются, теряют четкость на круглом румяном, как блин, лице широкие брови, карие глаза, вздернутый нос и пылающие губы. От них ласковое тепло текло по шее, забегало за ворот рубахи. Разом ожило, затрепетало нутро Ружана. Теперь-то уже можно и не таясь целоваться.

***

Не желая спугнуть удачу, ниспосланную предками, ченечи отправились в родное поселение через земли родственных сагар. Путь вдоль подножия гор по горячим степным тропам длиннее, но безопаснее. Чиуканы и тахи откочевали на летние пастбища выше в горы.

Быть ограбленными ченчи не боялись. Ничего такого ценного для тахов и чиукан у них при себе не было. Эти дикие нападают исключительно из развлечения, чтобы свою безудержную дурь всем показать. Изобьют, покалечат и скроются. А в караване не так много людей, чтобы достойно ответить врагам.

Когда отвесные стены ущелья остались позади, спины погонщиков ченчей расправились. Степной неровный простор широким клином раскинулся перед ними. Глаза людей засияли и родной горячий воздух наполнил легкие.

Ила-Ачоу, шагая рядом с Ружаном, заговорил:

- Давно-давно, тогда я был мальчишка, наши Воины нашли эту землю и могучий Дикий Бык прогнал их. Тогда наши люди пришли большим числом, чтобы сразиться с Диким Быком. Много дней длилась битва. И в свои дома мы забрали детей Быка. Так подчинили мы властелина степи. Его дети стали нашими детьми.

- А чего жить не остались на этой земле.

- Ченчи всегда жили, где жили. Зачем нам чужая земля, на которой не растёт просо и не созревает ячмень. Благодатнее нашей земли нет нигде в мире.

- Тоже мне, сказал. У вахэ сады во много раз богаче.

- Богатый сад, говоришь. Может быть. Тогда почему у вахэ голод бывает?

- Глупые они потому что?

- А если глупые, то почему до сих пор на земле живут?

Отвечать Ружан не стал. Сказку о Быке он знал, а о врагах говорить не хотел. И чего всегда старик нахваливает тахов, вахэ и чиукан. Глупо восхищаться ими. Он оглянулся назад.

Родичи Яранки ехали на крепких сухих конях - фарях. Поклажу везли на своих горных низкорослых быках позади. Быки у чиукан без горбов, мастей самых разных, длинной шерстью заросшие. Где голова, где хвост издали не угадаешь. Если рога увидишь, то понятно. А рога на мохнатой голове торчат коротенькие, смешные. А большинство вовсе безрогие. Вид неприглядный надо прямо сказать. Толи дело горбатые быки. Шерсть у них короткая гладкая серая или бледно-рыжая, голова лёгкая высоко поднята, рога как полумесяцы вперёд грозно наклонены. Шея хоть у быков хоть у коров могучая, шаль на ней богатая, на груди аж до земли отвисает. Тело длинное широкое, ноги высокие крепкие. Идёт такая красота день и ночь и усталости не знает.

Ружан погладил потную шею быка, которого вёл. Глянул на сидящую не его спине Яранку. Быками чиуканы похвалиться не могут, а девушки у них загляденье. Телом круглы и сильны, волосами волнистыми густыми красивы, осанкой прямы, нравом горячи. И если налетят враги удаль свою показать, то всё бросит Ружан, а её на спине унесёт. Он улыбнулся жене.

***

Встречать караванщиков люди выбежали далеко за пределы поселения. Мальчишки и девчонки с радостными криками подгоняли уставших быков. Кто пошустрее норовили пролезть между ними и первыми приветствовать родичей. Прискакали на лошадях сыновья и племянники Чара-Ачоу, и тоже радостно приветствовали вернувшихся. Окруженные ликующими родственниками путники неторопливо въезжали в поселение.

Посёлок ступенчатыми террасами поднимался по южному склону горы. Четыре руки и ещё два больших каменных дома располагались один над другим. И в каждом из домов проживала одна большая семья, глава которой назывался Ачоу.

Широкая уложенная плитняком дорога проходила по одной из незаселённых террас и делила поселок на две части: верхнюю и нижнюю. Эта же мощёная дорога являлась центральной площадью поселения, где проходили различные торжества и собрания. Теперь же на этой площади шаман Шуша гремел колокольчиком и обмахивал всякую скотскую и человеческую голову тлеющим веничком. По окончании церемонии все разошлись и разъехались по домам.

Ружан жил в большом доме отца, что был вторым вверх от центральной дороги. Быки с рёвом вошли в родные воротца и остановились у ворот хлева.

Младшие братья тут же принялись снимать вьюки и корзины. Заждавшаяся мать и сестра повисли на возвратившихся мужчинах, причитая и вытирая слёзы.

- Благодать, дарованная предками! Все целы! Все целы!

С такими словами мать переходила от мужа к сыну, обнимая и целуя, пока вдруг не наскочила на Яранку.

- Кто такая? – поперхнулась она, разведя руки в стороны.

Дака-Ачоу отцепил от себя дочку и небрежно ответил:

- Яранка. Жена твоего Ружана.

Мать закрыла лицо руками. Сдавленный невнятный шёпот выдал её досадное негодование. Не отнимая рук от лица, женщина скрылась в доме.

- Вот же мать порадовал, - проворчал Дакан и пошёл следом за женой.

Ружан схватил Яранку за руку и потащил за собой, отпихнув с дороги сестрицу, что, хлопая глазёнками, пялилась на чужачку. Перешагнув через порог, остановился и прислушался. Мать в голос рыдала на кухне. Отец бранился в комнате. На миг расхотелось вообще идти в дом. Но он будущий глава семьи и потому должны с ним считаться. Ружан потянул Яранку дальше.

Из трёх узких оконцев дневной свет проливался в комнату. Тёмной кажется она, когда зайдёшь с яркого света. Но ноги уверенно вели по родному полу. А Яранка то и дело спотыкалась. В просторной комнате посередине на каменном полу, застланном войлоками и шкурами, отец поставил длинный низкий деревянный стол. К одному из торцов кинул пару подушек, уселся на них и тяжело вздохнул. Ружан провёл жену к другому концу стола, принёс ей подушку и усадил. Хотел уйти на кухню к матери, но Яранка вцепилась в его рубаху, не пустила.

- Где ты там с обедом, - рявкнул Дакан. Давай скорее. И готовь большой котёл. К вечеру родичи невестки пожалуют. – А рукой указал сыну, чтоб рядом с Яранкой сидел, видел, что та не на шутку испугана.

***

Чиукан побежали встречать на край поселения. Черыре руки воинов, не сдерживая быков въехали на каменную дорогу. Шуша заметался у них под ногами. Но гости отмахивались от его веника как от комара. Хозяева зароптали: не уважают гости обычай. Старший из приезжих легко спрыгнул с быка и, на ходу оправляя рубаху, уверенно направился к Дакану, стоящему в окружении друзей.

- Благодатным год будет. Путь до вас долог. Видать ответ скорым будет.

- И твоим детям голода не знать, - ответил Ила-Ачоу. – На щедром пиру тебе ответ дадим. А балаган свой ставь на том месте где стоишь.

Старшие обменялись приветственными жестами.

Невысокий круглый балаган из палок и войлока чиуканы поставили быстро и своё нехитрое имущество сложили в нём. Быков отогнали на водопой и там же у каменных колод оставили пастись до утра. Пришли на узкий длинный двор Дакана уселись на улице на расстеленных войлоках и одеялах. Мать, пряча лицо в платке, вынесла гостям лепёшки. Яранка толкнула Ружана в бок, в ухо быстро зашептала:

- Иди братьям чай наливать. Отец будет тебе много говорить. – и поспешила вперёд мужа. Уселась рядом с отцом.

Несмело и неловко выходило. Черпак в руке дрожал, чай мимо кружек плескался. Чиуканы недобро поглядывали, но вслух не ругались.

Разговор начался внезапно.

- Сколько дней ченчи свой балаган ставят?

Ружан опустил черпак в котёл.

- Можно за две луны управиться. А можно и за год не построить.

- Ты не медь куёшь, а хитрости. Всех обманул. Сказал, что самое лучшее место приглядел и камни первые положил. Что-то не вижу я ничего.

- Так ты сидишь во дворе моего дома.

- То не твой дом. Здесь твоя мать печь разжигает.

- Ты в гости пришёл, так и будь гостем, - вспылил Ружан.

Чиуканы посмеялись.

Тем временем во дворе собрались все главы семей и шаман. И Дака-Ачоу позвал всех гостей в дом.

Тесно уселись вокруг накрытого стола. Яранку пришлось отослать за занавеску на кухню к матери и сестре.

Чиуканы семейства Белой Воды наречия окрестных народов знали хорошо. Проживая у подножия гор чиуканы занимались караванным обменом. Ходили высоко в горы к кочующим пастухам, верхним чиуканам и лесным тахам. В юго-восточные горы ходили к верхним пастухам и охотникам-ченчам. В Северной степи вели обмен с сагарами, иногда добирались до чоду. В поселении Горбатого Быка они никогда раньше не были добрыми гостями, но после свадьбы детей получили возможность беспрепятственно приезжать сюда для обмена и в гости.

Чиуканы гостями оказались примерными. За столом сидели спокойно, разговаривали не громко, ели неторопливо и не жадно. Но Ружан продолжал ждать от них всяческого подвоха. Отчего же напустился папаша Яранкин что дом не его.

- А скажи уважаемый Сдаранак, много ли у тебя дочерей. А то я сыновьями богат, - вступил в разговор Чара-Ачоу.

- Заботы у меня такой нет считать детей. А что, ещё хочешь сына в Семейство отдать? - чиукан широко улыбнулся и щёлкнул языком.

- Наш бык в ваше стадо не ходит. - Чаран нахмурился.

- Он в нашем стаде растёт.

Чаран чуть качнулся назад. Сдаранак громко щёлкнул языком.

Чаран медленно поднялся и простившись жестом ушёл.

Из-за стола поднялся Туга-Ачоу и, вежливо простившись, ушёл следом. Тут и Шуша и с ним ещё пятеро покинули дом.

- Да и к лучшему, - вздохнул Ила-Ачоу.

Мать срочно подала на стол свежих лепёшек и пареной молодой тыквы. Принесла разваренное мясо.

- А теперь, Ружан, непредвиденное у нас. Ни за что не согласится Чаран, чтобы ты строил дом рядом с его. Придётся другое место искать.

- Других мест у нас не богато, - усмехнулся Дакан. - Будешь ты у нас самый верхний Ачоу, - и хлопнул сына по спине.

Весёлый хохот прошёлся среди мужчин.

***

С первыми лучами солнца чиуканы были готовы в путь. Яранка плакала, прощаясь с братьями и отцом, обнималась и ластилась к ним. В голове Ружана металась ревнивая мысль, что вот сейчас вскочет Яранка к кому-либо за спину и умчится. Сдаранак подвёл к нему дочь.

- В первый день весны я пригоню сюда своего быка.

- Ворота моего двора всегда распахнуты для тебя, - Ружан помедлил и добавил, - отец.

Неторопливо чиуканы выехали за поселение. И оттуда продолжали оглядываться кто на Яранку кто на первый снизу дом Чарана, пока не скрылись из вида совсем.

- Ох, Илан. Добром этот праздник не кончится, вздохнул Дака-Ачоу.

- Праздники люди устраивают. Значит людям решать какая песня будет последней.

3. Пропавшая медь

Проводив коров в стадо, чем удивил мать, Ружан навьючил быка корзинами с ломом. Он торопился. Туга-Ачоу уже обогнул гору и скрылся из вида, Ила- Ачоу, держа палку на плече стоял на тропе, сурово поглядывал на молодого. Путь до кузницы не близок.

Ковать и плавить медь - великое таинство. На виду у всех подобным промышлять нельзя. Духи кузнечного дела привередливы. Обидятся, отвернутся, и беда великая придёт. Под вражьим натиском обеднеют, разорятся поселения гордых ченчей. Пока медь и железо плавится в потаённых пещерах избранными людьми, враги смирны и дары щедрые приносят в обмен на долговечные котлы и ножи.

После полудня, совершив подношения, Мастера ступили под своды неприметной пещеры. На себе несли тяжёлые корзины, надсадно сопели в темноте. По неудобным скользким ступеням спустились в холодный каменный зал. Перевели дух, напились студеной воды, сочащейся по стене, и снова в путь всё больше наощупь. Постепенно воздух подземелья теплел. Мокрые стены под ладонью стали сухи и люди выбрались в просторное помещение, пронизанное бессчётным количеством тончайших лучей. Корзины осторожно опустились на пол. И трое в молчаливом восторге обнялись. Всё было на своих местах как в тот день, когда они покидали это тайное место. Духи в милости к ним.

Предстояло много работы. Повязав головы шерстяными косынками и открыв окна, заложенные камнями, они приступили к разбору сокровищ.

- Я гляжу, ты не осмелился один идти сюда. Раньше так не было, - вздохнул Илан как бы между прочим.

- Раньше и солнце по-иному светило.

- Что так?

- Шуша ни дня не пропустил пока тебя не было. Каждый день у моих дверей стоял, говорил что знак ему был и сын его особо духами отмечен.

- Так может и прав Шуша.

- Только сын его от страха трясётся едва про кузницу слышит.

- Может ты всё не так понял.

- Брат, не серди меня. Нет у меня капли веры что Шуша настоящий шаман.

Илан торопливо закивал, прекращая разговор.

Одно и тоже всякий раз. Туга-Ачоу недоволен шаманом, которого пригласил Чара-Ачоу с согласия всех уважаемых людей поселения. Ему всегда всё не нравится, что бы не сделал Чаран. И Ружан перестал слушать старших, пошёл ворошить угли.

Первым делом надо для своего хозяйства вместительный котёл и большое медное блюдо справить. Вот Яранка горда и рада будет. И клинья из чёрной меди поправить, чтобы камни с одного удара колоть. А на дом камней невероятно много надо. И надо побольше наготовить упряжных колец и пряжек, потому что односельчане придут помогать строить его дом и их отблагодарить тем за помощь. И захваченный мыслями о прекрасном личном будущем Ружан с головой ушёл в работу.

Он и не заметил, как Туга-Ачоу с починенными топорам ушёл ранним утром. А когда хватился, увидел только старика Илана, глядящегося в яркое медное блюдо, довольного и весёлого. Устало улыбнулся ему вместо приветствия и уселся за низкий стол.

Илан молотка в руки не брал, сетовал что стал слишком стар для этого, силы не те. Был подручным и добрым советчиком, обеды готовил и порядок наводил.

Лепёшки, сготовленные стариком, таяли во рту одна за другой.

- Ну так что, Ружан? Тут на отдых устроимся или домой побежишь?

Спрашивает старый хитрец! А то сам не знает ответ!

Ружан улыбнулся. Ила-Ачоу кивнул.

- А пока твои ноги тут ответь-ка мне. Что ты думаешь о Махме?

- Да и ничего не думаю. Туга-Ачоу наверняка знает в ком дар есть, а в ком нету.

- Извернулся ловко. – Илан поставил пустую кружку на стол. – Поспешай. Яранка ждёт.

Стало противно. Ружан отвёл взгляд в сторону. Эх, а блюдо и правду хорошо. Но уже без прежней радости Ружан складывал его в мешок. Совестно было перед Иланом.

- Раз не спешишь, то может вместе дорогу разделим?

- Охотно.

Илан убирал по местам посуду, сворачивал одеяла и увязывал свой тощий мешок и одновременно говорил совершенно просто и добродушно.

- Раньше Туган и Чаран друзья были не разлей вода. И сестра Тугана очень влюбилась в Чарана. За жену по дружескому уговору Чаран отдавать быков не стал, всех в своём хлеву оставил, чтоб семья богатой была нужды не знала. Но случился набег чиукан и тогда украли они из посёлка одну руку девушек. Собрали ченечи орду и поехали отбивать своих жён и дочерей пока враги недалеко.

Отбить женщин не получилось, но чиуканы дали слово, что за каждую пленницу хотят получить двух быков и двух собак. Не велика плата. Но Чаран отказался, а у Тугана всего один бык остался так как младший брат тоже женился и скотом за жену отдавали. Понятное дело - рассорились друзья.

Ила-Ачоу помолчал, отвлёкшись на ослабшую завязку мешка. Затянул и продолжил:

- И двух дней не прошло после этого случая, как Чаран поехал и из соседнего поселения взял себе новую жену и быками хорошо за неё заплатил.

Взгляд старика остановился на заслушавшемся Ружане. Молодой недоверчиво качнул головой. Неправдоподобно, чтобы так родич родича обманывал.

- Но всё же ты подумай. А ещё лучше сам поговори с Махмой. Может ошибся по злости Туган.

***

Срытая земля, глина и камни огромными кучами лежали на новой террасе. Опершись на черенок кайла Ружан смотрел на проделанную им, братьями и четырьмя соседями работу. Одна луна кропотливого тяжёлого труда и вот радостно видеть длинную террасу шириной восемь шагов. Хотели ещё шире расчистить, но уж очень прочными стали крупные каменные глыбы внутри горы, что не под силу их ворочить. А ещё радостнее становилось от того, что управились с расчисткой как раз к уборочной страде. И Ружан улыбался шире, представляя в уме, как на огороженном огородике будущим летом всё зарастёт тыквами, просом и земляным орехом.

День завершался, жаркое солнце клонилось к земле, осмелел ветерок. Слуха коснулся гулкий звон колокольцев – это возвращалось стадо. Тотчас по хлевам разнёсся рёв стосковавшихся голодных телят. Матери забазлали в ответ. Стадо распалось, множеством ручейков по натоптанным тропинкам потекло в посёлок, светло-бурыми струями замелькало между оград.

Ружан прислонил кайло к каменной глыбе и легко побежал вниз, ловко перескакивая через соседские изгороди.

Дака-Ачоу стоял у широкой калитки, грозно покачивая тонкой остроганной палкой. Три коровы и тёлка протрусили мимо него к хозяйке, заливаясь отрывистым мычанием. Два быка встали поперёк калитки, ткнулись блестящими коричневыми носами в грудь Дакана, норовя оттеснить друг дружку, чтоб получить больше лакомства из хозяйских рук. Ружан ловко ухватил своего быка за кольцо в носу и потянул за собой. Толкая бычьи зады, протиснулся во двор.

- Яранка! Яранка!

Она тотчас возникла с заднего дворика держа в подоле рубахи искрошенную лепёшку.

Лочан, братишка, повис на шее молоденького бычка, принуждая идти за собой.

Скотину развели по местам. Мужчины присели на низкой ограде перевести дух. Женщины доили коров, поили телят.

Яранка ушла на задний дворик лепить навозные лепёшки. Вид недовольный скорчила. А что думала? Зимой только этим и обогреть жилище. На много дней пути вокруг ни деревца, ни кустика. Это ни её родная земля, где на каждом шагу сосна могучей макушкой небо подпирает.

- Довольно скотину хлебом поважать, - вздохнул Дака. Помолчал, глянул на притихших сыновей. - Обошли мы с Иланом наши деляны. Как кто сглазил. Не родился нынче ячмень. Колос щуплый. А больше наполовину пустой. Так что решать придётся трудно. Либо быка отдавать Чарану, либо без хлеба зиму остаться.

- Ай, отец, - не то взвизгнул, не то всхлипнул Лочан, - Мне опять год ждать.

- И подождёшь. Ноги молодые, не сотрутся от ходьбы.

Ружан глянул исподволь на отца. Тот в землю смотрел. Строгим тоном сына одёрнул, а всё же жалко ему Лочана ущемлять. И Ружан решился.

- Бери моего быка, брат. Приучай к себе. Я после жатвы, если погода позволит, схожу к дальним нашим родичам да на медь выменяю себе быка. Так что бери моего. А молодого и глупого отдадим. Всё лучше с хлебом остаться.

- Так хватит ли той меди на обмен, - вздохнул Лочан.

- Хватит.

- Да откуда же. Людей звать - дом строить. Благодарить тогда чем? Подумал? – упрекнул отец.

Ружан пожал плечами.

- Придумаю чем.

- Придумает он, - хмыкнул отец. – Молодого бычка отдадим и утри сопли.

Дака-Ачоу ушёл в дом.

Лочан досадно шмыгал носом.

- Да, не реви. Бери моего быка. Мне за женой уже ехать не надо.

***

Ещё до зари, никому ничего не сказав, Ружан отправился на кузницу. Решил потратить день: перебрать чёрную медь, которая на что сгодится, и прикинуть сколько оставить на семейные нужды и сколько останется на быка. Хотя усмешка скользила по губам. На крепкого молодого быка меди не наберётся. Придётся взять телёнка, что недавно сосать мать перестал, до настоящей силы его ещё два года растить. Ну да и что с того, уговаривал себя, куда торопиться.

Пещера встретила привычными мраком и сыростью. Наскоро помянув предков и шепнув благодарность духу подземелья, Ружан зашагал по тёмному проходу.

Убежище встретило его обычным порядком. Всё на своих местах. Ружан отдышался, посидел на пыльной лежанке больше для вида и, отодвинув высокую плетёную корзину с тряпьём полез по тесному лазу в смежную тёмную комнатушку. Рука ощупью привычно попыталась схватить мешок, что был оставлен справа при входе и не нашла ничего кроме шершавой стены и пола. Ружан в испуге уселся на корточки. Зашарил судорожно руками вокруг. Перекатился на колени, стал шарить всё дальше и шире. Но только холодный корявый пол и ни единого мешка. Он отчаянно ползал по маленькой кладовой, метался, врезаясь в стены. Да где же? где всё? Надсадно сопел, увязая в отчаянии. Пусто! И пустота навалилась неодолимой тяжестью. Задохнувшись, Ружан ползком выбрался из кладовой. Спотыкаясь, отираясь о стены плечами, как в беспамятстве выбрался наружу и упал возле залитого солнечным светом камня. Духи прогневались, забрали всё. Горе нашему роду. Слёзы текли, тело тряслось. Кто виноват? – шептали губы. Кто виноват? - заходилось громовым боем сердце.

Сам не свой он перешагнул порог дома Ила-Ачоу. Сел напротив старика и расплакался. Горючие слёзы текли по щекам и утешиться ничуть не удавалось. Едва Илан чуть открывал рот что-либо спросить, слёзы душили с новой силой.

Иного средства чтоб успокоить Ружана не придумали. Позвали мать, и она мокрым подолом платья вытерла лицо сына. Помогло.

Весть о внезапном горе моментально разнеслась по посёлку. Сбежались все к воротам Ила-Ачоу, толпились во дворе, но робели зайти в полутёмный дом. Два кузнеца, низко склонившись к полу, угрюмо молчали, сражённые происшедшим. Туга Ачоу стоял у стены, уперевшись в неё лбом.

Дака-Ачоу с дымящимся котлом чая и кружкой молока осторожно вошёл к ним и тихо уселся на полу, вылил молоко в чай и засмотрелся, как смешиваются две жидкости, какие замысловатые узоры рисуют, переплетаясь, их струи.

- Надо Мигина просить. Чтобы следы воров разглядел. Он опытный охотник. Найдёт.

Туган очнулся, обернулся к нему.

- Согласится ли? - выдохнул больше с безысходностью, чем спрашивая.

Дакан зачерпнул кружкой из котелка и протянул Тугану. Тот с благодарностью принял и уселся рядом. Два медленных привидения, Илан и Ружан, пересели к котлу и тоже приняли питьё.

Как же не потерять рассудка и самообладания. В одночасье род Горбатого Быка лишился самого ценного имущества.

***

Искать следы либо воров во плоти, либо злобного духа-обманщика Чавая поехала целая орда, возглавляемая охотниками Чараном и Мигином и шаманом Шушей. Ни с чем они вернулись через одну руку дней и, выслушав охотников, огорчённые люди, поникнув головами и упав духом, расходились с площади по домам сожалеть и строить догадки.

Махма, участливо глянув на Ружана, приостановился рядом и, отводя взгляд в землю, неуверенно извиняющимся тоном сказал:

- Отец знаки видел и много. На людях промолчал, чтоб тебе не вредить напрасно. Приди к нему завтра поговорите.

Ружан на миг обомлел, бормотнул в ответ вроде благодарность и поспешил за отцом. В голове из раза в раз повторялось само собой: Шуша видел знаки.

***

Без малого три года Шуша исправно служил шаманом в поселении Рода Горбатого Быка. По всему виду происходил он из вражеского народа вахэ или дакаев, но будучи шаманом принадлежность к народу утратил, стал «нашим человеком» для любого на земле. Семья же его, поселившись среди чужого народа, переняла полностью уклад и язык ченчей, так словно родились на этой земле. Только имена не переменили на чужой лад.

Полумрак маленькой комнатки, плывущий в тёплом воздухе пряный аромат незнакомой травы, сохнущей на горячем камне, толстый войлок на каменном полу, кружка с горчащим чаем в руках и приветливый Шуша, чуть печально улыбавшийся. Тревога ушла. Ружан уселся поудобнее разговор предстоял не простой и долгий. Но Шуша молчал, тянул время. Ружан допил чай, отставил кружку и в вежливом молчании не мигая уставился на хозяина.

- Вижу, Ружан, ты нетерпением измучен. Спешка здесь ни к чему. Разум спокойный нужен и воля твёрдая. Не всякий выдержит, услышав об открывшемся мне.

Ружан вздрогнул, подался вперёд.

- Ты не тревожься заранее.

Шуша из диковинного высокого чайника налил Ружану в кружку чай. Плеснул и себе.

- Дело ведь как было. Расскажи сначала.

Ружан выпрямился, не понимая намёка Шуши.

- О чём?

- Именно. О чём, - вздохнул Шаман и глотнул чая. – Ты же не один в тот день в кузницу пошел. Верно?

- Как?

- Твой след хорошо видать было. Его всякий разглядит. Только не один ты шёл. За тобой след в след кто-то ступал. Кто это был?

Ружан махнул перед лицом раскрытой ладонью, отгоняя невидимую мошку.

- Один я шёл.

- Хорошо, один. Тогда разговаривал с кем?

- Не говорил я ни с кем.

Шуша покивал, слегка искривив рот.

- Обмануть зачем хочешь?

- Да один я шёл и ни с кем не говорил.

- Зачем вскочил. Садись. Каждому твоему слову я верю. И напрасно не давай волю гневу.

Шуша отхлебнул глоточек и едва Ружан уселся продолжил.

- Ты в живую один шёл. А с тобой рядом хитрый Чавай шагал. Не ему ли ты рассказывал, что у родича из рода Красных Полей выменяешь быка за одну руку ножей. Те ножи будут из чёрной меди, много прочнее и долговечнее красных.

Ружан вмиг смутился. Было ведь такое.

- Так-то. Всё как есть рассказал ты вору. А знаешь ведь: на что человеку день нужен, то духу за миг сотворить.

Ружан вскинул взгляд на шамана. Тот сочувственно кивнул.

- Сил мне не много дано. Но следы духов распутать умею. Дух он по-особому себя выдаёт. На земле знаки он не оставил. Зато в воздухе смрад от него едкий. Так я его опознал. Так-то.

Ружан телом назад подался.

- Сомневаешься, вижу. Сомнение твоё от того, что не чувствуешь ты вони. И причина тому Яранка. За ней он прячется. Чавай накрепко теперь за тобой увязался, потому как дары ты ему преподнёс. Ввек не отступится.

Ружан оробел несколько. Весь подавшись вперёд, вслушивался в каждое тихое слово.

- Прочно он за тебя уцепился. Ни за что не выпустит из когтей. Изведёт и не заметишь.

- И как быть? – едва слышно слетело с губ Ружана

- Один способ Чавая изгнать. Справишься ли?

И головы обоих чуть лбами не сошлись.

Не услышал, а угадал по шевельнувшимся шаманским губам.

- Отослать Яранку назад к её родичам.

Ружан икнул, шарахнулся в сторону.

- Отослать… Яранку?! – Ружан, потрясённый простотой решения, замер.

- Именно. Разумом думай, Ружан. Ты чужачку привёл в народ. И всякие неудачи посыпались на ваш род как зёрна из колоса. Не иначе. Чавай с ней пришёл, - Шуша, сведя брови, сочувственно вздохнул. – Только отослать. Иного способа нет. Моей силы недостаточно, чтобы тягаться с Чаваем.

Злобный дух вредитель поселился в Роду из-за его любимой Яранки. Как же так?! Ружан пристально вгляделся в лицо шамана. Сам не знал от чего, но вскипел.

- Отослать Яранку! Это тебя надо отослать! - и стремглав выскочил за порог. Помчался домой.

В отчем доме на подушку рядом со столом он плюхнулся громко, и закрыв лицо руками взвыл. Дака-Ачоу в смятении остановился поодаль.

- Что так? – спросил дрогнувшим голосом.

- Яранку отослать.

Дакан ожил, подсел к столу.

- То не беда. Сказал тебе Шуша что?

- Оглох! Яранку отослать!

Голова мотнулась с глухим треском в шее, в глазах потемнело. Тяжела у отца рука.

- Ну, остыл?

Ружан невнятно промычал сам не зная что.

- Мать! Неси обед! Развесили уши. Лочан, беги звать Илана.

Илан пожаловал как раз к концу. С кружкой чая уселся напротив Дакана и, отщипывая по чуть-чуть от лепёшки, приготовился слушать.

Присмиревший Ружан, путаясь в словах, рассказал о догадках Шуши.

- А ведь Шуша не так уж и плох, как о нём некоторые думают, - выдохнул старик. Помолчал. - Чавай по ночам вредит у врагов наших. От них к нам пакостить приходит Шикши. - И лицо скорбное сделал, а глаза смеются у старика. – Сладок хлеб в твоём доме, Дакан. Да не иссякнет он многие годы.

У порога добавил:

- Даже не знаю, как расценить оговорку Шуши. Может в доброе к тебе войти хочет.

Дакан отмахнулся, храня хмурость на лице.

Ружан и подавно запутался. Чавай? Шикши? Давно их никто не вспоминал. Кто такие? Сколько себя помнил, слышал о них, но ни разу с их вредом не сталкивался.

Поднял осторожно взгляд на отца.

- Так то правда, что вред от Чавая или Шикши?

- Э-эх! Молодой! Придёт время – увидим.

***

В поселении лошади были только у двух Ачоу, у Чарана и Мигина. Оба знатные охотники. Прочим в хозяйстве лошадь и как бы не нужна. Всюду на быках поспевали. Многие даже поговаривали что лошадь лишний рот в хлеву, только для красоты. Но опять же, если у хозяина в доме есть конь, то зажиточный он, и может за просто так содержать лишнюю голову.

Сегодня молотили ячмень, выбивая зерно об длинный низкий валун на деляне. Ружан для уверенности потёр глаза. Нет не померещилось. Оглянулся на отца и брата, мать и сестру. Все встали рты разинувши. Только Яранка не впечатлилась. Сидела на охапке соломы и разглядывал чумазые ладони.

Махма ехал верхом на серой низкорослой лошадке и за собой на аркане вёл ещё одну, чуть темнее. Неторопливым шагом приближался по меже. Приветственно махнул рукой.

- Благодатным год будет. Вот дар земли. Духи милость явили. – Махма коротко указал на идущего позади коня. И не задерживаясь размеренно проехал мимо и дальше вывернул на тропу и вскоре скрылся за бугром.

- Ну что выпучились! Отродясь коней не видали! - Окриком вернул всех к жизни Дакан. Опустился на колени перед продолговатым камнем и снопиком хватил по нему что есть силы. Зёрна из колосьев брызнули в разные стороны. Ружан зажмурился, вскинув руки к лицу.

Дака-Ачоу неистово хлестал стеблями камень и из горла его глухим рычанием вырывались слова:

- Милость духов! Вор! Вор! Какая милость ему. Телом слаб, нутром труслив. За какой подвиг милость? Горсти зерна от меня не получит. Вор!

Ярость не покинула отца ни к вечеру ни на следующий день. Гневно кричал он на главной дороге посреди поселения на сходе уважаемых людей. Ружан осторожно стоял в стороне и помалкивал. Будет у него выстроен дом будет тоже на сходе выступать. А сегодня по необходимости стоять пришлось. Туган и Илан попросили.

- Не гомони напрасно, Дакан, - мягко упрекал Чаран. – Что ты надрываешься! Так и скажи, что урожая нет и нечем тебе Шуше положенное отдать. Имей смелость честно признаться.

- А ты своё получил и отойди в сторону, не выгораживай. Это сколько ячменя надо было свезти тахам, чтоб у них двух коней выменять. Да столько и не родилось нынче на наших полях. Я-то побывал в Пёстром Улусе и знаю сколько за лошадей просят. Думаю, он коней не в дар получил и не за ячмень. Пусть скажет чем за них отдано.

Шуша не спорил, не оправдывался и не упрекал. Стоял молча поодаль, смотрел на людей с лёгким укором.

- Да не позорь себя криком и напрасными словами, -говорил Чаран спокойно. – Я могу внести за тебя долю. Что ты взъелся. Нет ячменя нынче, будущим летом народится. Зачем же напрасно братьев обвинять.

Тут и Илан подошёл к отцу, кивнул и коротко сказал:

- Погорячился и будет. В другой раз.

- Когда в другой раз!

Но Илан больше не стал слушать, пошёл прочь.

Следом за ним разошлись ещё несколько человек и Дакан с Ружаном.

У дверей дома Дакан обернулся к поселковой дороге.

- Вон глянь, сын, на них. Ни одному из них я не верю. Не наши люди.

- Почему же не наши. Если с тобой не согласны, то уже и не наши.

Отец шагнул за порог. Ружан ещё раз оглянулся на стоящих на дороге и толкнул дверь желая войти. Та оказалась заперта.

4. Щедрый гость

- До добра не доведёт твоя прихоть, - и дверь со вздохом закрылась за хозяином.

Ружан покорно смолчал. Зима на дворе. Поспорь с отцом, куда греться подашься.

Зима всегда начиналась с обильного снегопада. День, а то и два, снег валил мокрый и вязкий. Кажется с головой засыпет, навечно под собой погребёт. Без отдыха, без малейшего перерыва идёт стеной, матово-белой холодной. А затем вмиг, как кто пену ладонями раздвинул, солнце яркое в голубом небе вспыхнет и тучи снеговые стремглав в разные стороны несутся. Одно войско их на север к лесистым чиуканским горам мчится, другое через голодную степь и Гремучую Реку к западным анайским горам. А над покатыми безлесными горами ченчей поднимаются ветра и принимаются разметать непрошеный снег. Так что через день другой уже и нет его на склонах. Только стылый лёд да короткие морозные дни говорят, настало суровое время. И продлится оно до большого весеннего праздника, когда из колыбели над вершиной Священных Синих Скал взойдёт яркое горячее солнце.

Недавно закрывшаяся дверь распахнулась, и, не ступив через порог, Дака-Ачоу рявкнул:

- Довольно сидеть. Иней сошёл, гоните быков на деляны.

Семья зашевелилась. Нахлобучив просторные меховые куртки, торопливо высыпала на двор. Всё исполнят, чтоб лишний раз не гневить хозяина.

Белое низкое солнце пригревало едва, век бы не выходил из тёплого дома. Ружан плёлся позади всех вместе с Яранкой. А что ему? Точнее им. Своего хозяйства нет, своего угла нет. Считай нахлебники, потому отец и суров. Поубавилось гонору у обоих. Если совсем впасть в отцову немилость, так ведь выставит вмиг за двери. Каждый день тыквы считает, своей кружкой матери на обед отмеряет орехов и ячменя. Скоро и молоко по глоткам мерить будет. Ружан грустно усмехнулся - проклятый неурожай.

- Пусть погуляют, снег попритопчут.

Одна у отца отрада быки, в любой день и год всегда сытые и справные. Даже заулыбался, глядя как заскакали наперегонки, задравши хвосты. И Ружан залюбовался, прижал к себе Яранку. Та с улыбкой прильнула к плечу.

- Ну, чего встали! Давай, солому подберите. К весне каждой крохе рад будешь. – И опять на резвящихся быков отвернулся смотреть.

Женщины завозились с соломой, а Ружан встал рядом с отцом.

- До чего ж хороши. Верно отец.

Дакан коротко глянул на сына, переступил на месте.

- О многом не прошу, - выдохнул с облегчением Ружан. – Дом бы складывать начать.

- Начать оно не трудно. Кроме рук камни колоть нечем.

- Знаю и много думал об этом. Клинья и кирки раздобуду.

- Где же это? – спросил и поперхнулся тут же. – Даже не думай к нему соваться. За порогом оставлю.

- И не гневайся напрасно. Тому нет причины.

Дакан отвернулся. Помолчал.

- Сыщешь у кого другого - помогу. Обманешь - с горы кубарем спущу, - процедил сквозь зубы тихо. – А то лучше подумай и свези Яранку её родичам. Лучше им быка задарить за неуважение.

На один лад все заговорили. Всем-то Яранка поперёк горла встала. Слова хозяина мать подхватила. Сгребённую копну соломы стягивала верёвкой и негромко ворчала:

- Во всём бестолкова. Ни красоты, ни ума, ни умения. Оттого и выставили её прочь. Своим не снадобилась, нашли куда отдать. Верно все говорят, что добра в поселении не будет пока она здесь. Пока снег все дороги к чиуканам не закрыл, вези её с глаз, сын. Послушай добрых слов.

- Добрые ли слова ваши. Шепчетесь по углам, что мужчины что женщины. Выдумываете небылицы. День и ночь Яранка у все на глазах, ни лица ни рук не прячет, оскорблениями не сыпет. – Ружан пошёл ловить быка, довольно ему, набегался.

Мать ворчала за спиной, и цоканье отца не останавливало её.

- Раз так занравились чужачки, то уж лучше бы дочку Шуши взял. Та и складнее, и ласковее.

Ружан торопливо навьючил быка. Усадил поверх соломы Яранку и поспешил домой.

Ледок и снег хрустели под подошвами и копытам и не стесняясь никого Ружан выговаривался вслух.

- Поперёк горла всем моё желание. Взял и моё. Никого ж я не упрекаю, когда из толковой вещи ненужную побрякушку сделать просите. Никому совета не даю, не отговариваю. Вам надо и делаю, не осуждаю. Каждому своё. Жена чужачка! Так что зверь она что ли! Кого укусила? Кого забодала? Корова страшнее бывает.

Шагал размашисто, зло дёргал верёвку. Бык, вытянув шею и прижав уши, отрывисто мычал, осаживал иной раз.

- Да не упрямься рогатая бестолочь! Шевелись!

За дорогу выговорился, немного успокоился. Ссадил во дворе Яранку с быка и, прижав к груди, сказал на ухо:

- Никому не верь. Не отдам назад. А дом и один построю. Нет мне дела до отцовых распрей с Чараном.

Не успел Дака-Ачоу с соломой домой вернуться, а клинья и две кирки аккуратно лежали в закутке у входной двери.

Строить дом они начали вдвоём с Яранкой. Стали камни готовить. Одну руку дней возились с утра до ночи. После, устыжённые Иланом, к работе присоединились отец и братья.

- Пусть твоя жена в доме будет, - выдохнул устало отец. – Там её руки нужнее.

***

Неожиданный гость случился после короткого снегопада. Его с вершины горы увидал младший Микчан. Все побросали работу и побежали смотреть на тропу, идущую от делян. На крупном буланом фаре ехал в меховой куртке сагар. Следом за ним шёл навьюченный гнедой конь и две впряженные в узкие сани собаки. Дака-Ачоу потёр для верности глаза.

- Лочан! Поспеши домой. Пусть мать тыкву готовит с просом. И сыр достанет, не жалеет.

Ружан рот захлопнул, захлебнулся слюной.

- Кто таков? - спросил с испугом. Что за гость такой, перед которым отец вдруг столь щедро стол накрыть решил.

- Это - Садха-га. Друг мой со стойбища Пяти Родов.

И верно, был очень давно человек с таким именем в гостях и отцу привёз в дар двух щенков. Одна сука год назад пала, а другая до сих пор двор сторожит. Хотя скорее её во дворе сторожат, чтоб нечаянно быки не затоптали. Состарилась, едва хвост от земли отрывает.

Шумная толпа обступила внезапного гостя. Провожала до дверей дома Дакана. Расходиться люди не торопились. Жадно смотрели на имущество сагара, желали знать, что в дар привёз младший брат. И сагар нараспев хвалил гостеприимного хозяина, заводя под навес рассёдланных лошадей и коротко их привязывая, и запирая в хлеву собак, чтобы невзначай не подрались с местными псами. После чего неторопливо откинул шкуры с санок и люди ахнули. На санях лежал человек, коротко остриженный, с синими крапинами на лице и перевязанный ремнями из войлока.

- Чужак! Чужак! – покатился ропот вокруг.

Сквозь толпу пробился Шуша. Едва глянув, выкрикнул:

- Хазгир! - И подступился к сагару, страшно вращая глазами. – Где взял?

Сагар рассмеялся:

- Мне под ноги с неба упал. Дар небес.

- Худой дар. Ко мне неси.

- Кабы рядом стояла Джанима, я бы послушался. А тебя я не знаю.

Сагар отвернулся от шамана и громко сказал Дакану, чтобы все услышали.

- Твои руки поди ещё не забыли, как кости правильно складывать. Помоги ему. На нашем стойбище хорошо о нём говорят.

Дакан обошёл вокруг саней, внимательно разглядывая полуголого посеревшего от холода хазгира.

- Несите в дом!

Шуша отступил в толпу, явно передумав на чём-либо настаивать.

На расстеленной шкуре посреди комнаты стонал и выл чужак под сильными цепкими пальцами отца. Не из приятных зрелище. Но будет ли ещё случай так подробно разглядеть хазгира. Только слухи о них были, а тут прямо весь на виду, длинный и гибкий, как червь, наверное, потому и худой, словно зиму не ел. И что это за синие пятна на его лице, рисунок, как сажей мажут лица враги, или это отметины от рождения. Спросить бы неожиданного гостя, только невежливо младшему начинать разговор. А сагар едва уловимо посмеивался, потягивая чай, не спешил с рассказом.

За занавеской мать гремела посудой и ворчала на Яранку и дочь, что обе неповоротливы и глаз от чужака отвести не могут. Был бы бык или корова вот на что посмотреть прямо в радость, а тут невесть что, стонет вот-вот к прародителям отправится. Ничего такого в хазгире нет, чтоб на него разинув рот пялиться. Говорит так, как будто с чужим народом всё время в соседях жила.

Отец управился скоро. Поднимаясь с колен, довольно улыбался.

- Крепкий хазгир. Сильный. Настелите соломы в закутке. Надо ему отлежаться дня два три. Если поднимется сам, то долго ещё жить будет.

Садха-га согласно кивнул, приподнимаясь и протягивая руку с кружкой за занавеску.

- Ещё крепче был, когда я его летом видел.

Хазгиру отвели место за загородкой на кухне, где в лютые холода прятали маленьких телят и собаку. Укрыли козьими шкурами, которые принёс Садха-га, и наконец уселись за столом.

- Услышал я что в поселениях моих братьев, что живут у Чёрного Клыка, есть Айшала и собаки у него пестры и сильны. Решил к нему съездить, узнать так ли это, и щенков взять. На ту тропу встал и две руки дней шёл. А тут не ждал и хазгир прямо передо мной на тропу рухнул. Я было мимо проехал, думал мёртвый. А он поднялся и пошёл за мной следом. Подумал отстанет. У него своя дорога у меня своя. Не отстал, а когда со мной хлеб разделил так совсем сказал, что со мной пойдёт. Я посмеялся, иди, если хочешь. Так и шли три дня. А тут ему глупая мысль в голову ударила. Решил он на моего коня сесть. Только конь его так потоптал что едва хазгир не кончился. Так ни за что бы у тебя гостем не стал. Да случай выдался.

Садха-га, посмеиваясь, рассказывал и ел. Отец, сведя брови и поджав губу, слушал. Угадать бы, что не нравилось ему в рассказе сагара.

- Если он вор, тогда зачем ты его на сани положил.

Садха-га широко улыбнулся.

- Отважный воин. Не зная страха к тахским коням подходит. Пусть живёт.

- Мне того не понять, - кивнул Дакан. – Самое место хазгиру - среди предков, а тахскому коню - в котле.

- Совсем Дакан-га ты салом зарос. На одном месте сидишь, только свою деляну видишь. Ничего-то тебя не радует. А чужое только пугает. Седлай быка да поехали к Чёрному Клыку за новой собакой.

- На что мне собаки. Одной довольно. Самим бы зиму прожить.

Садха-га заметно погрустнел. Молча и торопливо допил чай и, пожелав благодатного года, отправился на приготовленную для него лежанку.

Ружан досадовал на отца. Гость издалека прибыл, столько интересного мог бы до зари рассказать. А теперь что? Поспит, чай попьёт утром, сядет на коня и уедет. И не удержался:

- А что за пятна у хазгира на лице и спине?

Садха-га охотно отозвался.

- Знать не знаю. Только видел, что хазгиру они не правятся. Всякий раз снегом лицо тёр. Пытался отмыть.

Лучина погасла и прекратился шорох одеял на лежанках хозяев, но любопытный Ружан не замолчал.

- А может и другие такие пятнистые. Может хазгир как пятнистый бык.

- Нет, хазгиры совсем не пёстрые. Много их уже видели. Пятнистый зверь, конечно, счастье приносит. Но приносят ли счастье пёстрые хазгиры, не знаю. Но этот вреда не делал, когда у нас гостил и когда за мной следом шёл. Так-то бы я вора конечно не повёз сюда. Опалил бы ему шкуру и оставил, привязав к дереву или камню.

- Нашего бы вора кто в огонь бросил. – Ружан вздохнул. – Я бы и горючего камня для этого не пожалел, – и отодвинулся от пихнувшей его в бок Яранки. Ишь рот затыкает, чтоб не жаловался.

Сагар цокнул.

- Теперь ченчи как анаи и тахи греют свои балаганы горючим камнем?! Сказка!

- Вот же придумалось тебе, младший отец. От него дух противный и тяжёлый. Но жар такой что всякую медь растопит.

- И твои руки горячей меди не боятся? - Сагар спросил тихо, словно опасался чего.

- Уже два года как, - улыбнулся Ружан во тьму. – Было б из чего и для тебя, младший отец, пряжек и нож я бы выковал. А ты бы в мой новый дом отменную собаку за это привёл. Но тому, видно, не скоро быть. Благодатным год будет!

- Благодатным, сын!

***

Белое солнце отплясывало в бледном стылом небе. Нет, это кровь радостно билась во всём теле Ружана. Он навьючивал быка показно неторопливо. Вприщур поглядывал на столпившихся поодаль односельчан, пришедших подивиться на тахских коней, гуляющих в огороде. Таких красавцев нет даже у Чарана. Вон его сыновья глаз не отводят и Махма всё пальцем в сторону лошадей тычет, в голос нахваливает.

Ружан чуть во всё горло не кричал: «Завидуйте! Нет у вас таких друзей!»

Накрепко привязав корзину с поклажей, Ружан уселся верхом и лихо выехал со двора. Ротозеи едва успели посторониться. Бык легко рысил в гору. Как по команде в хвост ему пристроились быки Илана и Тугана.

- Благодатным год будет, отцы!

Голос Ружана звенел, иней на тропе хрустел, мир вокруг вторил радостной песне в душе молодого кузнеца.

- Это откуда бы у сагар взялась чёрная медь? – Илан разбирал куски толстого железа, бережно взвешивая каждый в руке.

- Садха-га сказал, что такое хазгиры крепят к полозьям своих саней. Не так давно они отобрали сани у хазгиров-воров, а потом ещё нашли в степи брошенные сани. Сагар взял чёрную медь, чтоб у наших родичей хороших собак за неё выменять.

- Удивительно это. Раньше у хазгиров, говорят, только гвозди да кольца были. Теперь так много у них чёрной меди стало, что посреди степи бросают.

- Так это ещё малое, что я услышал от Садха-ги. Надо у самого хазгира спросить. Сагар сказал, что чужак наш язык понимает.

- Ну если пожелает рассказать, то послушаем. Здоров будет? Что Дакан говорит?

- Отец молчит. Сглазить боится.

Через два дня, поцокивая языком, довольный сагар разглядывал ножи и топорик, любовался блестящими пряжками и кольцами.

- Всем нашим родам я расскажу, как умелы мастера в вашем поселении, брат. Пусть прямиком к вам в гости едут. Многие годы не знать бед и голода вашему роду. – благодарил Садха-га, - Пусть половина из этого останется у тебя. То мой подарок тебе и твоему сыну. А собаку я непременно ему приведу и самую лучшую.

- Ты так и хочешь ехать к Чёрному Клыку?

- Сам знаешь, Дакан, как оно зудит, словно зуб кто рвёт. Может и обманули меня, но охота самому всё увидеть.

- Сейчас самый мороз ударит. А на подступах к Чёрному Клыку снегом всё засыпет. Трудная дорога одному. Не усомнись ни на миг, трусом я тебя не считаю. Но всяко лучше с караваном идти. Люди из нашего поселения собрались сходить к родичам из рода Красных Полей. Говорят, у них поля родили хорошо. И как я помню, у них собаки тоже хороши.

Сагар помолчал в раздумье.

- Стоит принять твой совет, брат. Так со мной хоть глупый хазгир шёл, а теперь вот не с кем. Скоро ли люди пойдут?

- Через два дня.

- Так и поступлю.

Ружан несказанно обрадовался. Ещё два дня гость будет радовать рассказами, а после они вместе пойдут с караваном.

- А ты куда засобирался?

Вопрос отца вынул Ружана из грёз.

- Тебе дом к весне надо сложить и о жене заботиться. Довольно, набродился. Лочану уже по силам быков погонять.

Ружан смолчал, стараясь не измениться в лице.

5. Задержавшийся постоялец

Караван ушёл. Ушли с тем караваном Лочан и Садха-га, скрылись за соседней горой. Провожающие под разговоры возвращались в поселение. Ружан нехотя передвигал ногами, хотелось убежать следом. Пусть в пути всегда ждут холод и опасные тропы, но это всё равно лучше, чем каждодневное однообразие в поселении. Кончилась медь, ушёл гость, ушли его кони, и опять никакой гордости. Одна унылая обыденность.

Осторожно его за рукав тронул Махма. Ружан исподлобья глянул на него. Но тот приветливо улыбался.

- Может поделится брат тайной, отчего хазгир не ушёл с вашим другом?

- Тоже мне тайна. Слепой ты что ли. Хазгир едва на ногах стоит. Может на новую луну окрепнет.

- Ну да, может и окрепнет, – усмехнулся Махма.

Вокруг них, не заметил как, собралась ощутимая горстка слушателей.

- А чего ж не окрепнуть. Он силён и молод. Рано ему на голую землю ложиться. А ты что, его смерти ждёшь? Какой тебе в этом прок?

- Глупостями твой разум заполнен, - обиделся Махма и отступил в сторону.

Ружану тоже стало неловко, это отцы между собой не ладят, он в те распри не лезет. Отвернулся и, встретившись взглядом с племянником Илана, негромко сказал:

- Станет ему сил и пойдёт своей тропой.

- Я потому спросил, что искренне беспокоился, - раздался за спиной голос Махмы. – Всякому известно, что в эту зиму лишней крохи в корзине нет. Твой отец гордый и ничего слушать не станет. Ты ему по- простому скажи. В нашем доме найдётся и угол хазгиру и кусок тыквы. И те раны, что ещё тревожат его, мой отец залечит. Нет нужды свою семью ущемлять.

- Отчего такой заботливый вдруг? - усмехнулся на это иланов племянник. – Откуда хлеб в вашем доме?

- Ты, как и твой дядька, от зависти высохнешь, -посмеялся открыто Махма. – Ты, Ружан, передай отцу. Пусть подвоха не ищет. По доброте предлагаю.

- Ты бы доброту явил, предложив помощь Ружану дом поскорее построить. А хазгир и без твоей заботы исцелится, – не унимался племянник старого кузнеца.

Да до зубовной боли надоели эти распри среди односельчан. Ружан надвинул на лоб шапку и зашагал быстро и твёрдо прочь от компании.

***

Пятна с лица хазгира отмылись без особого труда зольной водой, а вот со спины не стирались. На бледно-медной коже смотрелись затейливым рисунком. Замечая любопытные взгляды, застывшие на его спине, чужак сводил лопатки, искал как отвернуться, чтоб спрятать метку.

- От рождения так? - всё же не вытерпел Ружан, спросил.

- Всегда так, - ответил почти шёпотом хазгир и поторопился накинуть на плечи чёрную шерстяную рубаху.

- И что? Это плохой знак?

- Ченчи не любят разрисованных.

И тут не поспоришь. Грязью мазать себя недостойно. Только белой мукой лоб и щёки в праздник припорошить можно. Но если от рождения эти пятна, то чего смущаться. У «настоящих людей» бывает такое, никто не смущается и не прячет.

Хазгир поправился быстро. Пару дней ходил по дому неуверенно, всё за стенку держался, а после зашагал легко и твёрдо. Выпрямился, плечи развернул. Вот уж ростом не обижен, на голову выше любого из мужчин рода. Короткий волос в мелкое кольцо завивается, прямо необычная голова у чужака. Глаза на пол-лица, быстрые цепкие, хоть и по долгу в одно место не смотрят. Жить чужаку отец приказал на полу у холодной стены возле входных дверей. Ружан видел, что чужаку там зябко, но боялся поспорить. Из последних сил Дака-Ачоу терпел и не гнал чужака, пока тот слаб. И после не достойно попутчика хорошего друга гнать. Но искал повода выставить за дверь, вот и выселил на холод. Поди догадается гость, что изрядно зажился на тёплом месте и пора ему топтать свою тропу. Глупый хазгир не понимал.

- Ты помаленьку говоришь с ним, - Дакан отвёл взгляд в сторону. – Скажи глупому, чтоб уходил. Нет в доме хлеба.

Ружан молчал потупившись.

- Ладно сам скажу, - махнул рукой отец. Поднялся на ноги, медленно натянул меховую куртку. Взялся за шапку, скомкал её пальцами, чуть на изнанку не вывернул. И шагнул к дверям широко да нетвёрдо, покачнулся.

- Тебе в дорогу пора, - глухо проворчал, распахивая двери на улицу.

Слышно было что хазгир заворочался в углу, наверное, кутался в шкуры.

Да и как он пойдёт куда-то этот глупый хазгир. Всех вещей у него: драные штаны и рубаха и две козьи шкурки, подаренные Садха-гой. Ружан передёрнулся, сидя на тёплой лежанке, точно ознобился.

Вот выгонит отец хазгира и вовсе скука смертная наступит, поговорить не с кем станет. Только с камнями болтать пока ровными стопками складываешь. И того делать нельзя. Вон поболтал сам с собой и на всё поселение беду накликал. Когда ещё проклятие развеется, когда вернётся скрытая духом Шикши чёрная медь. Ружан отмахнулся от неприятных мыслей. Сидя на лежанке, дом не построить.

С кухни Яранка прибежала проводить, затянула на нём пояс, прижалась горячей щекой к его щеке.

- В обед позову, - прошептала и скользнула опять на кухню, заслышав шаги матери.

Вот и ещё одна причина торопиться с постройкой дома. Обе неуступчивые, мать в голос принуждает, Яранка молча перечит. Раз подрались даже, погромили на кухне посуду. Женщины что с них взять.

В помощь на строительство приходили на полдня сыновья Илана и Тугана, тогда работа спорилась, сразу заметно было как камни прибывают. Стены хлева за два дня поднялись. Сегодня вот решили за дом приняться.

Ружан радовался каждому камню положенному ровно и на своё место, вытирал проступивший пот и слал радостные улыбки товарищам. Их лица светились в ответ. И вот, только присели перевести дух и порадоваться, увидали бегущего со всех ног младшего брата.

- Хазгир мать бьёт! – завопил что есть мочи и стрелой помчался обратно.

Строители побежали спасать несчастных женщин. Ружан заскочил в дом первым. Хазгир сидел, забившись поглубже, в своём углу. На кухне слышались крики, гремели котлы. Дакан навалился следом на Ружана, протолкнул в дом и сорвал войлочный полог. На миг замер. На него следом натолкнулись остальные, снесли с ног.

Вцепившиеся друг в дружку женщины не замечали никого вокруг. Яранка шипела, ухватив волосы матери надо лбом, её выпрямленные сильные руки не давали возможности старой женщине дотянуться до её лица и шеи. Мать рвалась и кричала, неистово пытаясь сцапать чужачку, тянула к ней скрюченные пальцы. Сестра металась вдоль дальней стены, размахивая медным котелком и черпаком, боясь вступить в драку, и повизгивала.

Дака-Ачоу схватил в охапку жену, Ружан рванул к себе Яранку. Женщин растащили по углам. Яранка злобно сопела в объятьях мужа, мать же, зайдясь рыданиями, голосила из последних сил.

- Вон их! Вон! Всех мерзавцев вон! Позор всему роду. Вон!

- Да уймись же! – взревел Дака-Ачоу. – Потащил жену в комнату, усадил посредине. – Говори, что случилось.

- Мерзавка. Мерзавка она. Прочь гони всех. Спуталась с этим.

«Этот» робко выглянул из-за стены, и его тотчас вволокли в комнату. Заломив руки, прижали к полу у ног хозяина дома. Хазгир завизжал пронзительно и дико, поняв, что вырваться не получится.

- Тихо все! – рявкнул Дакан, оттолкнул жену. – Прочь пошла! И ты прочь! – указал на Яранку. И мощным рывком поставил на ноги хазгира. Тот стоял перед ним на полусогнутых, заслонял лицо руками и выл. Точнее говорил, только слов было не разобрать.

Яранку из рук Ружан выпустил, но спрятал себе за спину, искоса поглядывая на разозлившегося отца. Но тот о ней тотчас забыл. Схватил обеими рукам хазгира за шею и тряхнул.

- Чтоб в миг ушёл вон! - и отшвырнул к стене. Сам же подхватил под локоть жену и поволок на кухню, туда, где подобает днём находиться женщине.

Хазгир сложился пополам, скорченный поспешно уполз в свой закут. Ружан кивнул стоящим рядом товарищам, и они молча покинули дом.

Мать глухо причитала, подбирая разбросанную на полу утварь, сестра, заливаясь слезами, сидела в закуте для телят. Отец, уперев руки в бока, стоял посреди кухни, отрывисто ругая жену.

- Дура! Чего крик подняла! Ты мне больший позор чем Яранка.

- Да как же я! Из-за неё всё! Всё горе из-за неё. И её гнать вон надо. Путается с кем не попадя.

- Дура! С кем путается? Когда?

- И с Махмой и с Чараном-младшим. А теперь с этим

- Из ума выжила! Дура! Мало делом занята, время есть глупые сплетни собирать! Ни ногой из дома! Слышала? - рявкнул отец, развернулся и пошёл прочь, к двери. У порога оглянулся на хазгира. – Вон, я сказал! - и сам вышел.

Со слов Яранки вся беда началась с того, что хазгир на кухню сунулся, пить попросил. Кабы кто понял его слова. А он всё время смотрел на Яранку и улыбался.

- Ладно. Сиди здесь.

Ружан устало поднялся с лежанки, подобрал оборванный полог, потянулся повешать его на место. Вот же нелепость, всё настроение испортили глупые женщины. И теперь ещё пуще сплетни поползут по поселению. Как поступит теперь отец? Гостя выставит после скандала – опозорится перед надёжным другом, а не выставит - Яранку позорить все будут. Слышали же люди что младший братишка на всю улицу кричал. И вот мать тоже от кого принесла небылицы, что Яранка с другими приветлива. Сама бы подумала, когда ей успевать. Всё время работой занята: не шьёт так моет, не моет так воду носит. И если Махма единожды ей на спину помог бурдюк закинуть, то всё уже и спуталась она с ним. Глупости. Тогда впору упрекать всех женщин, которым у родника Ружан помогал тяжёлые бурдюки на спину взваливать. Однако ж только Яранку заметили.

Ружан наскоро повешал полог и заглянул в закут к хазгиру. Тот отчего-то разложил перед собой рубаху, водил по ней пальцем, рисуя невидимые линии.

- То напрасно женщины шум подняли. Твоей вины нет.

Хазгир кивнул, не отрываясь от занятия. Не понятно понял или нет, Ружан вздохнул.

- Уйти тебе надо. Только далеко ли уйдёшь?

Хазгир глянул исподлобья и к прежнему делу вернулся. Ружан довольно улыбнулся, понял его чужак, и торопливо скакнул в комнату, заслышав на улице шаги.

В дом шумно вошли Илан и отец, скинули куртки уселись на подушки. Без слова мать тотчас принесла чая с лепёшкой.

- Сядь рядом! - приказал Дакан. – И пусть хазгир сюда идёт. Говорить будем.

Хазгир, как ждал, тут же шагнул к собравшимся, уселся перед всеми, в тоже время отхватил от лепёшки кусок и проглотил. Илан только брови в удивлении вскинул.

- Пусть уходит, - зашептала мать на ухо Илану. – не будет покоя в этом доме, пока чужие его пол топчут. Я-то точно знаю, только не слышат меня.

Илан щёлкнул языком и отхлебнул чая. Улыбнулся приветливо чужаку. Дакан глухо заговорил:

- Довольно сил у тебя. И мороз схлынул. Прошу не держи обиды и уходи своей дорогой. Больно прожорлив ты, нечем тебя кормить.

Нелегко дались слова отцу.

- А куда мне идти? – хазгир привстал, разведя руки в стороны.

- Куда шёл, туда и иди.

Хазгир икнул или подавился и выпалил сдавлено:

- Тебе бы туда пойти. А я здесь останусь, пока снег не растает.

Мужчины переглянулись, мать, чуя неладное, осторожно попятилась к занавеске, а хазгир вошёл в раж:

- Покалечил! Без ничего оставил и гонишь в холод! Дай мне коня! А лучше двух! Одежду и хлеба, тогда я уйду. Только так, слышал!

Дака-Ачоу поднялся. Стоял покачиваясь, дышал громко. И Ила-Ачоу вдруг рассмеялся и хлопнул себя по колену.

- Смотри на него. Не иначе Шидорха. В своём уме такое не скажет никто.

Дакан оглянулся на друга, на сына. Растеряно глянул на хазгира и медленно сел.

- Шидорха, - повторил тихо, не веря.

- Точно говорю. Надо людей собирать, пусть глядят.

Мать, стоя у занавески, прикрыла открытый от удивления рот ладонью.

Дака же очнулся от изумления и вскочил.

- А и посмотрим! Пусть всем расскажет, пусть все увидят. Пошли, Илан.

И старшие проворно ушли, а хазгир опустился на колени и ткнулся лбом в пол, невнятно замычал на своём чудном наречии. Утешить или же наподдать трусливому? Воинам не подобает так себя вести. Ружан стоял в замешательстве.

Но хазгир встрепенулся, подскочил и, указав пальцем Ружану в грудь, выкрикнул:

- Шидорха. Пусть так будет. Только где ты видел Шидорху без сапог и шапки. Дай, и спляшу.

Ружан невольно отшагнул под злым взглядом хазгира. И вдруг самому смешно стало.

- Ты там сиди, где отец разрешил. Всё будет. – И обернулся к притихшей Яранке. - Сапоги мои старые найди. Быстро!

Яранка попятилась осторожно, не сводила недоверчивого взгляда с обоих.

- Зачем же ему сапоги? Пол не ему мести.

- Недогадливая. Отец пошёл на улице людей собирать, чтоб Шидорха перед ними плясал.

Яранка кивнула и засуетилась уже с радостной улыбкой.

Через миг хазгир нарядился в старую ружанову рубаху, подпоясался забавно двумя пёстрыми поясами, словно хвост у него за спиной вырос. Повязал на голове женский платок так, что концы его торчали по сторонам, как свислые уши собаки. Уселся на пол и было впихнул ногу в сапог, но тут пожаловал Дака-Ачоу. Страшно вращая глазами, отец семейства вырвал из его рук обувку, а самого отпихнул к стене.

- Кто дал? Зачем дал?

Голос отца гремел, сапоги опасно близко мелькали перед лицом. Ружан зажмурился, но не плотно сжал веки. Выкрикнул:

- Я дал! Пусть пляшет. Что от моих сапог за раз убудет.

- Всякому сапоги раздавать на пляски! В уме ты?

- В уме, отец, - осмелел Ружан, поняв, что сапогом в лицо уже не получит. Самым мягким голосом продолжил: - Только дольше людей потешит. Не в раз ноги отморозит. За что вредить хазгиру?

Дакан отступил на шаг, через плечо глянул на прижавшегося к стене нарядного чужака. Рывком бросил в него сапогами.

- Живо! Люди тебя ждут!

Хазгир торопливо впихнул трясущиеся ноги в сапоги и прихрамывая побежал вслед за Даканом.

Шидорха-хазгир мастерски плясал. Чудно скакал и кувыркался, пел смешные песни жалостливым голосом. Зрители смеялись до слёз, хлопали себя ладонями по коленям, подавали скромное угощение в награду.

- Этот случилось в большом поселении.

Там был ученик шамана.

Утром в балагане он приветствовал духов,

Ночью на дудке играл.

Вот случился весенний дождь.

И ученик собрался на охоту ночью.

Он пришёл к шаману

И просил провести обряд перед дорогой.

Старый шаман быстро нарядился,

Взял большой бубен и шапку,

Раскурил ароматную трубку

И вышел к просителю.

И сказал молодому старший:

- Не ходи по ночам на охоту.

Не известно кого ты там встретишь.

Пожалей ты меня старика.

Но молодой не послушал совета.

И охотился ночью он с дудкой.

И с добычей во тьме целовался,

А утром увидел, что это сестра.

И тогда бросил ученик веник,

О колено дудку сломал.

И пошёл на войну с врагами.

Я же остался сиротой.

Мать моя в горе томилась,

И за всякой дудкой бежала,

Всё искала моего папашу,

Обо мне навсегда позабыв.

Люди добрые!

Пусть земля добра к вам будет.

Не дайте погибнуть убогому.

Накормите и обогрейте.*

Едва не сгибаясь от хохота, Илан сказал:

- Такого Шидорху ни за что нельзя от нас отпустить. Пусть всегда у нас будет. Молва о нём широко разлетится и все к нам будут приезжать на праздники с подарками.

И многие были согласны. Только приютить в своем доме не торопились. Чаран тоже долго отнекивался, отговаривался, что тесно и голодно. Но всё же махнул рукой со словами:

- Да пусть у меня живёт. Много не убудет. Эй, Шидорха, иди за мной.

***

Громче коровьего рёва и звона шейных колокольцев, в утреннем сумраке раздались частые удары в дверь. Дакан поторопился открыть и едва отшатнулся в сторону. Мимо него кубарем в дом вкатился хазгир, закружился на четвереньках посреди комнаты, от чего все домочадцы испугано прижались к стенам. Дакан же, очнувшись вперёд всех, схватился за полено и уже принамерился запустить им во взбесившегося чужака. Но хазгир замер и, прижимаясь к полу голым животом, пополз к нему, жалобно бормоча:

- Яви милость. Самую малость пожалей. Не дай пропасть. Меньше мыши есть буду, под порогом спать буду. Всякую работу выполню. Только не отдай никому. Сохрани до тепла.

Полз и жалобно молил, а Дакан замер столбом.

Ружан запалил ещё пару жировиков, темнота расступилась и уже все ахнули. Перемазанный землёй, в разорванной в клочья одежде, босой жалкий хазгир замер на полу. Трясся и рыдал. Выл в голос.

- Или жалости в вас ни капли нет. За что погубить захотели. За что на цепь посадить позволили.

Бредит хазгир, не иначе.

Дакан отбросил полено.

- В угол свой иди. Своих духов заступится проси. А соврал так и они не помогут.

Хазгир поспешно уполз и затаился. Дакан с мрачным видом пошёл проведать быков. Мать загремела котлом с жалобным плачем, что голодно и хазгир только к беде. Ружан, одевшись, остановился перед хазгиром и тихо спросил:

- А сапоги мои где?

Хазгир весь подался к нему, легко изогнулся как ящерица, задрал голову вверх, зашептал.

- Он мне велел в хлеву жить. Запер. Я после услышал, что ночью изловит и на цепь посадит, чтоб не подумал убежать от него. Я не спал, караулил. И верно пришли. Их пять, я один. В угол загонять стали. А я в окошко кинулся убежать. Об слюду руки все разодрал, почти вырвался. Только один всё же схватил меня за ноги. У него в руках твои сапоги остались.

- Врёшь ведь! Красть полез коня поди. У Садха-ги коня тоже украсть хотел, только он тебя не выдал.

- У Садха-ги хотел. А здесь нет. Куда мне скакать. Я дорог не знаю. Мне зимой не прожить.

- Сам виноват. Вора никто не пожалеет.

- Да не крал я.

- Всё равно врёшь.

- Да не вру. Знаю я его. Он меня до весны на цепи продержит, а после к хазгирам отвезёт. Ему там коня дадут.

- Ты – Шидорха. Тебе сказки придумывать как дышать. Во всём поселении лишнего гвоздя не найти. Всё Шикши попрятал. А ты у Чарана цепь увидел.

- А если я цепь ту принесу, поверишь?

Что угодно придумает хазгир, лишь бы извернуться. Ружан шагнул за порог, вдохнул глубоко, поперхнулся. Сам себе сказал:

- Да и правильно будет. Незачем вора щадить. Пусть отцы объявят праздничную охоту на обманщика-вора.

Дошёл до хлева, оглянулся наверх, на свой недостроенный дом, и назад к дверям вернулся.

Хазгир сидел, вжавшись в стену, лица не видно.

- Задремал? – спросил его шёпотом.

- Совсем нет, - отозвался, чуть привстав на коленях.

- Будешь мне дом строить?

- Умею такое.

- Жди тихо.

Каша кончилась за мгновенье, а пустой чай в горло не лез. Дакан отставил кружку, поднялся.

- Давай, потащили его за шиворот на сход. Нечего вором в одиночку любоваться.

- Совестно мне отец. Знаешь же, Шидорху нельзя обижать.

- Да и не Шидорха он вовсе, а хитрый вор. Всех собак на дворе у Чарана обманул, в хлев забрался.

- А то если так, тогда подумай, кабы он не был духом отмечен, разве упустили бы его собаки.

- Ты что вдруг выдумывать взялся?

- Напрасное подумалось тебе, отец. Ты сам подумай. Стал бы вор так долго терпеть холод и голод. Уж наверняка бы исхитрился коня не у Чарана так у Мигина или Шуши украсть. У тех и собак столько нет и кони ничем не хуже.

Ружан помолчал под пристальным недоверчивым взглядом отца.

- Да ты и сам поди заметил, отец. Хазгир конём вовсе не пахнет. А если он рядом с конём был, то запах остался бы с ним.

Дакан хмыкнул.

- Так если колдовство какое хазгир сделал, чтоб запах спрятать, тогда пусть Шуша развеет его. Это Шикши он победить не может. А тут, я думаю, много проще будет.

Дакан задумался, повернувшись лицом в сторону дверей.

Ружан по возможности тише выдохнул. Вот же он сказанул, как только язык повернулся, на ходу же придумал про колдовство с конским запахом.

- Всё равно пусть идёт. Все решать будут.

- Да зачем же, отец. Пусть тут сидит. Видно сразу станет, каков. Побежит трусливо, так словим. Хорошая охота на зверя будет.

- Довольно мне втолковывать, - Дакан поднялся. Неторопливо надевал куртку, лоб морщил. Поглядывал на Ружана. Ружан взгляда не прятал, тоже не спеша одевался.

- Да и сам посуди, отец. Садха-га бы плохого человека не привёл. Или в своём друге ты сомневаешься?

- Пошли.

Дака-Ачоу шагнул за порог первым. Ружан чуть задержался.

- Запомни! Украдёшь или обманешь, вот этим кулаком расплющу.

- Не за что будет, - шепнул едва слышно хазгир.

* - вольный пересказ народной песни " Этот случай был в городе Риме...".

6. Помощник и друг

- Довольно на сегодня!

Дака-Ачоу отряхнул штанины. Вокруг закружилась, поблёскивая в заходящих лучах солнца, пыль. Улыбнулся широко и приветливо сыновьям и хазгиру. Ружан улыбался в ответ, только хазгир отвернулся, отошёл в сторону, уселся на порог дома без крыши. Дакан молча развернулся и с младшим сыном пошёл домой.

- Зря, Рона, ты отца обижаешь. Не его бы заступка, ты бы уже голыми костями землю радовал.

- Не больно-то он обиделся, - хазгир плюнул в сторону и поднялся. – Иди за мной.

Они вошли в дом, прошли через комнату на кухню. Там хазгир отодвинул тонкий камень, затворяющий топку, и достал оттуда завязанный мешок.

- Садись. Я тут припрятал вчера.

Он развязал мешок и призывно поманил рукой.

Печёная козья лопатка и две лепешки смерзлись, но выглядели всё равно аппетитно. И Рона не церемонился, оторвал небольшой кусок и сунул в рот.

- Ешь давай. Тебе ещё жену радовать. – ухмыльнулся довольный, явно ждал похвалы.

Ружан оторвал себе кусок. Мёрзлым и безвкусным поначалу тот показался, но живот благодарно заурчал. С хлебом и мясом они управились быстрее собаки. Утерли губы ладонями.

- Хорошо тебе. Дом свой, земля своя. Жена, коровы. Мне бы так.

- Да и живи у нас. Мне братом будешь. Коровы телят народят, тоже женишься. Видишь же дом большой, места хватит.

- Много ли ты понимаешь. Дикие вы.

- Дикие значит. А как согреться надо - почтенные.

- Оговорился я.

Смешно хазгиру. Смеётся, чтоб своё горе спрятать. Где-то далеко и у него дом есть, только где никогда не рассказывает.

- А крышу из чего делать будешь?

- Там невелика хитрость. Осенью ещё пластин каменных накололи. Надо только дерево раздобыть, чтоб опорой для пластин было.

Хазгир подскочил, схватил за плечо, заговорил торопливо шёпотом в ухо.

- Чаран хвалился, день отдохнёт, а там сразу за деревом поедет. Сказал где-то на охоте они видели упавшие с горы деревья.

- Придумал ты.

- Я-то придумал. Мясо и хлеб тоже придумались. Я вчера у него на празднике плясал, не потому что он пустой из гостей вернулся. На охоте он был, а не в гостях.

- Надо бы врать о том Чарану?

- А он не врал. В гостях был и ничем не разжился. А на охоту его старший сын и племянники ездили.

Не верилось в слова хазгира. Всегда охотники по возвращению половину добычи сородичам отдавали, в дар самым слабым, чтоб те трудное время пережили без потерь.

- Тогда, где они охотились?

- Кабы я знал. Говорили Синие Скалы.

- А ну, пошли! - Ружан дёрнул Рону за рукав.

- Погоди. Мешок спрячу.

Дакан с сомнением выслушал обоих после ужина. Покачал головой.

- Далеко и не просто туда добираться. Да и много ли мы на одном быке привезём.

- Так надо больше людей позвать. Всем, кто поможет, я быка отдам.

- Эй, остановись. Те быки ещё у чиукан мычат, а ты их раздаёшь. Высмеют.

- А и не высмеют, отец. Кто пойдёт нам помочь, им тоже выгодно. Мне - большие ветки, им - мелкие. Всё ближе, чем от чиукан везти.

Дакан перед сном обошёл пять домов, поговорил с хозяевами и послезавтра в утреннем сумраке возле двора Чарана стояли десять быков, собаки, запряжённые в узкие санки, и орда охочих до дров числом две полных руки.

- По следам езжайте. Мои быки быстрее ваших. -Ворчал Чаран, выгоняя со двора шестерых быков с вьюками на спинах.

- Ты гляди-ка. Чуть шею не свернул на Шидорху глядя. Залюбовался. - поддел кто-то Чарана. Тот лишь зло мызгнул.

***

Синие Скалы высоки, почти отвесны. В любое время года синие. Может летом чуть светлее, потому что солнце ярче. А так одного цвета с небом. На узких уступах и в тесных щелях растут сосны. Изгибаются, тянутся к небу и солнцу, долгие годы растут, а после с разрушившейся горой падают к подножию. Счастлив тот, кто первым заметит упавшие деревья.

Люди стояли большим полукругом возле огромной кучи камня и дерева. Тихая песня благодарности предкам, родной земле и небу отзвучала рассветной порой и люди ждали ответа: дозволено ли им взять лежащее перед ними. В тишине солнце всходило. Ничто не нарушило зимнего утра и, когда краска зари истаяла, люди ожили, обнялись и засмеялись.

Женщины из мелких обломков веток развели костёр, поставили варить кашу, возвели временный балаган. Мужчины с нетерпением ринулись ворочить камни, вытаскивать стволы и сучья.

Хазгир с рычанием откидывал камни в сторону, злился неимоверно. Своим видом смешил, отвлекал от сосредоточенной работы. На него кто не взглянет - смехом заходится. Хотя Чаран не смеялся, гневно поглядывал на чужака.

- Рона! Берегись!

Поздно крикнул. Камень угодил в спину хазгиру. Тот покачнулся, переступая на месте.

- Перестань дурить. Или я тебе голову следующим камнем размозжу!

Все в миг замерли. Шидорха выпрямился, провёл по лицу чумазой ладонью и вдруг резко вскинул руку с растопыренными скрюченными пальцами в сторону Чарана и что-то выкрикнул. Повернулся сам, и от вида чужака Ружан присел на камень позади. Тёмные полосы, точно рваные раны, шли наискось через всё лицо, глаза выпучились, зубы вылезли изо рта и жуткий клекочущий звук пронёсся вокруг. Вечность прошла в оцепенении. Хазгир вытер лицо рукавом и звонко рассмеялся, приняв обычный вид. Чаран не проронил ни звука. Медленно сел на камни, стараясь смотреть мимо всех на отвесную каменную стену.

- Это верно, почтенный Чара-Ачоу. Просуши штаны, - И хазгир, напевая песню на своём языке, принялся не торопясь и аккуратно работать дальше.

Три дня ушло на разбор обвала. Один день поровну делили дрова между шестью семьями и нагружали быков, сани и себя. Уходили в полдень, оставив дары предкам. А Ружан особенно радовался. В корзине много раз завёрнутые в мешковину лежало два камня с бугристыми крапинами самородной меди. Радовался безумно и был готов обнять и целовать всякого, решив, что проклятие Шикши слабеет и ценнейший на этой земле металл вновь возвращается в его руки.

Быки Чары-Ачоу ушли сразу вперёд. Груза для них не много. Прочие же шли медленно. Ноша тяжела. Недопустимо чтобы бык, собака или человек от надсады издох, между остальными его ношу делить придётся.

- Зачем ты Чарана дразнил и пугал. Так бы он помог нам, - высказал Ружан хазгиру.

- Да захотелось. – Хазгир что-то ещё добавил на своём наречии. Привалился спиной к огромной вязанке прутьев. – Обижает он меня сильно, когда я у него на празднике пляшу.

- Как же так обижает?

- Сходи попляши и узнаешь.

- Тогда зачем соглашаешься?

- А что мне с голоду сдохнуть под порогом твоего папаши? Не для того я родился.

Ружан усмехнулся. Пусть ругается хазгир, всё равно это в понарошку.

- Вот накроем крышу, растопим печь, напечём хлеба. Шуша духов заговорит и будем жить. Не иначе, младшим братом я тебя звать буду.

- Ты до дома доковыляй для начала. Старший брат тоже мне. - И добавил ещё своё слово, покрутив у виска пальцем.

- И всё-таки зачем ты ходишь смешить Чарана, если тебе там плохо?

- Сказал же, чтобы поесть.

Вот же чудак, готов плясать до упада, чтобы поесть.

- Так всё равно в прок не наешься.

- Отстань. Дай подремать.

Оба поплотнее завернулись в коровью шкуру.

Вязанки дров стеной лежали вокруг костра, закрывая людей и огонь от ветра. В котле бурлил кипяток. Скоро сготовится жидкая похлёбка. Ружан зажмурился, чувствуя, как противно сжимаются голодные потроха. В котелок последнюю горсть муки бросили, мерзлой хвоей приправили. А до дома далеко как никогда. Только представишь, что два дня ещё с пустым животом необъятный воз тащить за собой, всё и всех проклянёшь. Особенно хитрого Чарана. Да и в поселении могли бы догадаться и выйти на встречу другие родичи. Или враз зрения лишились и памяти. Не видят, не помнят в какую сторону люди ушли за дровами.

***

В глазах плавала муть, во рту деревянный язык примёрз к зубам, во всём теле не было жизни. Он оглох, ослеп, онемел. Помнил только, что до дома дошёл.

В бок время от времени пихали, в ухо сопели. Пусть делают что хотят. Ружану было лень шевельнуться. Так тепло и мягко вокруг, что неудобства кажутся незначительными.

- Второй день долой, а она спит беспробудно. Устала. Я не устала со всем хозяйством. А она, молодая, устала пучок прутьев нести. Поднимайся! Воды в доме нет.

Ружана опять пихнули в бок, и он открыл глаза. Яранка, укрытая с головой, лежала рядом на лежанке. Мать пыталась её добудиться.

- Пошла вон, корова старая! - раздался рык из-под одеяла и на лежанке уселся Рона. Он ещё добавил пяток хазгирских ругательств, а после укрылся одеялом и плотнее придвинулся к Ружану. Горячее тело хазгира приятно грело. Мать замолкла, смущённая оплошностью. Яранка оказалась под другим боком. Между стеной и Ружаном, вытянувшись в струнку, лежала, чуть подрагивая от смеха. Мать до неё ни за что не доберётся.

- Оставь их. Пусть оживут, - вступился отец.

- Что же, мне всё одной надсажаться?

- Не досадуй. Тебе тело морозом не крутило.

Мать причитала и жаловалась за занавеской на кухне. Изредка бранила младшего сына, что всё ставит и кладёт не наместо.

Ружан смотрел в потолок, местами ощерившийся пучками соломы. Слегка улыбался от гордости. Нет на земле такой силы что победила бы сильных духом и телом ченчей. Ни голод, ни стужа им не страшны. Он глянул по одну сторону от себя, после по другую и рассмеялся в голос. Успокоившись, бодро крикнул:

- Мать, неси каши полный котёл! Настоящие люди есть хотят!

***

«Настоящие люди» сидели под крышей выстуженного нового дома и, не сдерживая радости, хихикали, толкая друг друга в бока и плечи.

- Успели мы, младший брат! Успели, Яранка! Мой это дом. Навсегда мой и ты в нём хозяйка. Завтра же будем звать Шушу!

Ружан обнял Рону.

- Брат, ты будешь в моём доме спать на тёплой лежанке! Народятся телята и ты женишься на самой красивой девушке нашего рода. Здорово же это.

Рона показно недовольно ругался, но глазами улыбался радостно и счастливо.

- И зачем завтра ждать. Сегодня же я пойду к Шуше. Пусть сутра приходит.

Ружан бегло оглядел дом и вприпрыжку поспешил к шаману.

Шуша выслушал просителя. Подливая чай в опустевшую кружку, сказал:

- Молодой! Спешишь куда? Это серьезное дело к нему добросовестно готовится надо.

- Так ночи тебе не хватит что ли?

- Конечно нет. Иди остуди голову, приходи завтра и принеси дар для духов. Надо с ними договорится, когда и какой обряд делать.

Ружан в замешательстве замялся у порога. Какой такой подарок? Кому? Старый шаман вроде бы никогда ничего такого не требовал заранее, или Ружан запамятовал.

- Иди-иди! – подтолкнул в плечо Шуша.

Ружан оказался за порогом. Пошёл по тропинке медленно. Может вернуться спросить, что за подарок нужен. Но что-то смелости не хватило так поступить и, махнув рукой, Ружан пошёл в дом отца.

- Хоть сейчас Шуша что-то путное сделал, - Дакан разлёгся на лежанке. – Уйдёте в свой дом - это сколько же дров лишних спалить придётся. Что вам здесь плохо. Живите до тепла, а там видно будет.

- Весной родичи Яранки приедут. И что увидят?

- Что увидят, то и увидят. Поди не глупые. Или ты перед ними из кожи вон вылезти хочешь, думаешь они тебе больше быков подарят. Они не дураки. А вот ты точно.

Ружан поймал на себе строгий взгляд отца. Смолчал. Поспорь, выставит отец всю троицу без ничего на холод, и что тогда?

И вот каждый день после этого Ружан навещал свой дом. Сидел на холодных камнях улыбался, предаваясь сладким мечтам о будущей жизни. Когда начинал зябнуть, шёл домой. Иногда они сидели там вдвоем с Роной, ели то, что тот получил в награду за пляски.

- С тобой не жалко делиться. А твоему папаше даже крошки не уступлю. Надо же дров он пожалел родному сыну. Так бы и сказал, что работники в доме самому нужны. Он сидит только пальцем тыкает. Иди туда и делай то. Все его прихоти исполняют. Разве откажешься от такого. Поэтому придумывает, чтобы тебя не отпустить от себя ни на шаг. И потом, появится у тебя медь, ты её скуёшь, а подарки за это все ему в дом. Тоже хорошо. И ведь легко ему тебя упрекнуть, если ты против пойдешь. Скажет, что кормил, поил, заботился. Пристыдит при людях. Ты же, доверчивый и добрый, поведёшься. Вот так и проживёшь всю жизнь для другого. Ничего не получишь.

- Ерунду говоришь. Мой отец разумно поступает. - Ружан погрозил кулаком Хазгиру.

- Да видел я. Чего машешься.

Рона вытер ладони о штаны, сунул мешок запазуху.

- Пойду погуляю вокруг. Может что интересное попадётся. – И ушёл.

Погуляет он вокруг и ничего не найдёт. Намёрзнется и придёт домой греться. И вот за что его отцу кормить? Ничего теперь в доме не делает, только ест и спит. Где же здесь зло не возьмёт на такого жильца.

Ружан сидел, размышляя о том о сём. Грустно.

- Караван! Караван!

Над поселением разнёсся хриплый крик Роны. Ружан даже не поверил. Но Рона продолжал кричать и вскоре вбежал в дом и тряхнул Ружана за куртку.

- Слышишь! Караван!

Они выскочили на улицу.

Поселение всполошилось. Конные и пешие поспешили навстречу давно ожидаемым родичам. И оцепенение сошло с Ружана. Он обхватил руками хазгира, стиснул, что тот вскрикнул, и рассмеялся.

- Караван, Рона! Бежим!

Лочан с гордым видом стоял посреди двора, освободившись от радостных крепких объятий отца и брата и насилу отстранившись от поцелуев матери. Уперев левую руку в бок, он смотрел как мать и сестра развязывают верёвки и снимают вьюки, а отец обнимает и оглаживает быков. Искоса глянул на Рону, сидящего на корточках на краю крыши, и шагнул к Ружану стоящему на коленях перед низкой плетёной корзиной, прикрытой старой шкурой. Ружан застыл как каменный истукан не в силах вдохнуть. Медь, чёрная и красная, лежала перед ним, и он боялся коснуться её. Вдруг прекрасное видение развеется.

Сняв покрышки и смотав верёвки, женщины, едва сдерживая крики, похватали мешки и потащили в дом. Яранка, стараясь помочь, подхватила мешок за устье, но мать оттолкнула её с гневным:

- Не трожь! Не тебе! – И исчезла за дверями. Следом с мешком на спине в дом заскочила сестра, а Яранка молча присела на корточки рядом с мужем. Ружан очнулся, взглянул на жену и обнял, широко улыбаясь. Шептал жарко ей в ухо:

- Наше счастье это, Яранка! Наше!

Отец вернулся из хлева. Склонился над корзиной, замер и задрожал. Что уж померещилось ему вдруг, только подскочил и, ухватив корзину, рывком поднял и бросился в дом, рыкнув на сына:

- Не смей! Не твоё!

Ружан аж шарахнулся, повалив Яранку под себя. Что ж обезумели все вдруг? Почему рычат как на врагов?

И Лочан прошёл мимо, даже не взглянул, захлопнул за собой плотнее дверь.

Ружан осторожно поднялся, принялся отряхивать одежду.

- Я тебе говорил, - насмешливо бросил с крыши Рона и заспешил прочь по своим делам.

Растерянность сменилась гневом, и он вломился в дом. Отшвырнул с пути брата, отпихнул сестру и встал перед отцом, сжимая кулаки.

- Так-то ты. Всё не моё и не мне! Ты один хозяин и всё для тебя. Остальные тебя ублажать должны и слушаться. И не будет так. Моим рукам медь ковать и моя она.

Ружан кинулся к корзине в углу. Дакан бросился за ним норовя схватить, смять взбесившегося сына, но мать помешала, ухватила его за колени, заголосила:

- Отступись! Обезумел!

И Ружан с корзиной выскочил вон, что есть духу бросился к своему дому.

Яранка бежала за ним, едва поспевая.

Они заскочили внутрь, запыхавшиеся упали на мёрзлом полу. Не выпуская корзины из рук, Ружан, тяжело дыша, приказал:

- Иди в дом, неси наши дрова. Здесь жить будем сами.

И Яранка послушно поднялась.

- Нет! Тут сиди! Я сам! - Он схватил жену и усадил на корзину, впихнул её туда. – Не сходи с места! Слышишь?

И Ружан таскал на себе дрова до темноты, заваливая ими дровяник, не чувствовал ни голода, ни усталости. Его остановила Яранка, тронув за куртку сзади.

- Ты чего? Я же тебе сказал.

- Замёрзла уже, - выдохнула она едва слышно.

И Ружан замер в недоумении.

- Как замерзла?! - Шагнул к жене и выронил полено из рук. Бледная Яранка тряслась

- Дров скорей дай. Помереть что ли мне.

Ответа она не дождалась, шагнула вперёд и ухватилась за вязанку. Взвалить себе на спину ей не удалось, и она потащила её волоком. Он пошёл следом.

Оказалось, что в доме Яранка растопила печь. Рядом на полу раскинула большую охапку соломы. Где что взяла только?!

Ружан смутился, привалился к стене плечом. Дом пуст духи не заговорены.

- Ты чего натворила? – вскипел с новой силой Ружан. - Беда будет!

- Беда будет, если я здесь замерзну. - И поленья одно за другим исчезали в топке. - Гневаться напрасно будешь или котёл воды принесёшь?

Ружан неожиданно вспомнил про медь и кинулся к корзине. Нет не пропала. Он сидел перед корзиной на корточках вдруг уставший.

- По-другому всё надо было, Яранка. По-другому. - выдохнул он судорожно. - Зачем поторопилась огонь зажечь.

- Ты котёл с водой неси. Духов привечать будем. Раз ваш Шуша такое не может, то мне не тяжело.

Ружан встал. Медленно разворачиваясь к выходу, размышлял, что же делать. Может Шушу силой привести. Хоть второпях обряд будет сделан, только это всяко лучше, чем никакого. Глядишь, вредные духи не размножатся.

- Пошли поторпимся, - заспешила рядом Яранка.

- Здесь будь. Я сам.

И он пошёл в дом отца.

Там уже отужинали. Отец исподлобья смотрел, ждал, наверное, что сын заговорит, потому что помириться пришёл. Ружан же подхватил заранее приготовленный к новоселью тюк и бурлящий котёл с водой, ушёл, не проронив ни звука.

Яранка тоже не сидела сложа руки, пока Ружан ходил за вещами. Принесла ещё дров и соломы. Едва тюк упал перед ней, засуетилась, но со знанием дела. Быстро по местам раскладывались вещи. На солому на полу улеглась толстая коровья шкура, на камнях печи затлела исходя пряным запахом щепоть травы, вдоль стены за печью разложились в нужном порядке для хозяйки мешочки и резные деревянные плошки.

- Повешай же поскорей! - в руки Ружана лёг скатанный войлочный расписной полог. И он поспешил. А когда оглянулся то не смог сдержать улыбки. Малое количество вещей и блики от огня в печи разукрасили кухонку, оживили, сделали приветливой и от того тёплой. Ружан шумно выдохнул, парок изо рта был виден. А Яранка, выпростав левую руку из тёплого рукава, ловко смешивала щепоть пряной травы с угольками в расписной глиняной чашечке. Дымом из той чашки она овеяла себя и Ружана и с песней закружилась по кухне, плавная и лёгкая.

Чудная дикая песня звучала в доме. В ней не было слов, но Ружан ясно слышал смех кукушки, крик вороны, клёкот коршуна, писк синицы, мычанье коровы, визг коня, вой собаки, грохот камня, плеск ручья, шелест травы, звон дождя. И тишину, в которой руки Яранки, горячие жёсткие, прижались к щекам и глаза, блестящие тёмно-карие, заглянули глубоко. И Ружан потянулся вперёд, обхватил жену, прижал к себе, притиснул тесно, не желая отпустить ни на миг.

Со своего двора Ружан смотрел на уходящее на пастбище стадо. Красивое волнующее зрелище. Гомонящие ручьи сливаются в мощный поток, размеренно движущийся и кипящий. И среди бледно-рыжих горбов он видел пятнистые лохматые пятна, то шли его чиуканские коровы. Красивое видение. Яранка встала рядом, навалилась на плечо плечом.

- Пойдём. Поди заживо не съедят, - вздохнул Ружан.

Нет, не съели. Усадили со всеми за стол. Щедрый завтрак. Пшено, орехи, варёное молозиво. Ел бы и ел.

И в домашней тишине только частое чавканье и никого другого звука.

Женщины первыми отошли от стола. Мать, мрачная, с поджатыми губами, скрылась за пологом. Сестра выбежала во двор. Яранка раскинула в стороне одело стала складывать в него прочие свои вещи.

Отец подбил под боком подушку, удобнее отвалился на неё. Сказал глухо:

- Шуша объявил всем, что завтра праздник назначен, -помолчал, сверля взглядом старшего сына. – Перед праздником придёт к тебе в дом, честь окажет.

- Достойно, - ответил глухо Ружан, отодвинулся от пустого стола.

- Присядь. То ещё не всё.

Ружан сел, прямой, чуть дрожащий.

- Честно скажи мне, кто тебя тем словам научил, которые я вчера слышал. Кто тебе их в голову занёс.

- Сам домыслил, - процедил сквозь зубы.

- Врёшь. Сам не мог. Не таков ты. – Дакан помолчал. -Будь по-твоему. Всё равно вызнаю.

- Вызнавай, не утомись, - огрызнулся, а под дыхом заскребло.

- Мать вам пшена и муки приготовила. За молоком сам приди вечером.

Хорошо, что тюк оказался тяжёл. Под ним согнулся и кажись никто не заметил, что как связанный Ружан шагает.

Ох, Рона, Рона! У кого же ты заплясался, загостился. Такие события впереди, а тебя всё нет и нет. Ружан часто выскакивал во двор, подолгу смотрел вокруг, высматривал: не появился ли где друг.

- Что суетишься? - насмешник сидел на крыше, широко улыбался, - Столько раз по сторонам головой вертел, хоть бы раз наверх глянул.

- Забавляешься. Лучше бы давно в дом вошёл. Посмотрел бы как там хорошо.

- А я смотрел уже и не раз. - Рона спрыгнул на землю. – Что за праздник вдруг завтра?

- Так весну предки пробудили.

- Вот же предки какие. Весну будят. Ладно. Готовься весну встречать, а я к папаше твоему пойду. Что-то заскучал я по нему.

- Не ходил бы туда.

- Это почему же?

Как объяснить? Как рассказать? И отца, и Рону жалко.

- Да не ходи и всё.

- Глупый ты, - кивнул хазгир с усмешкой. - Отец гневается - это хорошо. Завтра крепче любит. - И Рона, одёрнув куртку, неторопливо пошёл по тропинке вниз. Ружан, немного поколебавшись, припустил бегом следом за ним.

- Не ходи. Побьёт тебя отец.

Рона обернулся, резко остановился.

- Глупый ты, Ружан. И ничего не понимаешь. Папаша твой мня пару таз треснет по горбу, так за дело, а не ради забавы. Отвяжись.

Но Ружан не отстал. И в отцовский дом они вошли вместе.

- За дровами мы, - объявил с порога Ружан.

- Так на улице они.

- Это он за дровами. А я погреться.

Дакан отвернулся от обоих, продолжил привязывать помпоны к бычьим ошейникам. Ружан топтался возле порога, глядя на то, как снял куртку и улёгся у холодной стены комнаты Рона. Покосился на равнодушного отца и, с облегчением выдохнув, пошёл за вязанкой дров. За ними же он пришёл.

7. Великолепные подарки

Утро! Великое Утро Весны! Радуйтесь люди!

Под гул бубна и грохот колокольчика все поселенцы встречали восход солнца обратившись лицами к вершине горы предков. Издалека она видна всем родам ченчи, всегда белая утопает вершиной в облаках. Но в первое утро весны ни единое облако не скрывает её вершины, с которой солнце начинает свой путь, даря тепло и свет.

Песня смолкла, вокруг разлилась тишина. Растеклась разомлела и в ужасе тотчас убежала едва Шуша хлопнул в ладоши и радостные крики огласили округу и заревели быки и залаяли собаки. Это пришла весна!

Ружан не мог ни на миг остановится, захваченный возбуждением. Он сновал из конца в конец дома, попутно поправляя сбившиеся одеяла и подушки, смахивал отсутствующую пыль со столешницы, расправлял и поддёргивал занавеску. Скоро уже, скоро придёт Шуша и гости.

И вот за дверями громкие шаги и перезвон бубенцов. Дверь распахнулась широко и столь же широко через порог шагнул наряженный шаман. Распевая невнятную песню, он медленно зашагал вдоль стены. Тщательно обмахивая всё тлеющим веником, заглядывал в каждую щель, под каждую вещь. Ружан с восторгом смотрел на сосредоточенного шамана и радовался, что так старательно тот окуривает его жилище, умиротворяет местных духов. Домом Шуша не успокоился. От чего-то прошёлся по пустому хлеву, огороду, благословил все вязанки дров и две корзины с сухим навозом. Да и пусть, всё во благо в этот день.

Получив лепёшку, Шуша, не задержавшись и на миг, отбыл готовиться к праздничным пляскам. Ружан всплеснул руками, увидев у стены аккуратно сложенное расшитое Яранкой одеяло. Его следовало отдать в благодарность за ритуал. Но отлучиться нельзя. Он, молодой хозяин и отныне уважаемый Ачоу, не может покинуть стола, где собрались гости, пока те не насытятся и сами его не покинут. Ну да ладно, решил отдать его завтра. Тогда и суматоха праздничная уляжется и Шуше будет приятно подольше. Сегодня-то ему некогда, пляски и игры на празднике он ведёт.

Наевшиеся гости покинули дом, поспешили на поселковую площадь. Ружан приятно потянулся, осматривая дом.

- Вот же, Яранка! Один праздник отвели и уже дома от вещей наступить некуда. Яранка улыбаясь стояла рядом.

- Да. Это верно. Никогда такого не видел. - Рона стоял чуть в стороне, уперев руки в бока. Покачивался вперёд-назад с довольной улыбкой на лице. – Может подаришь мне пару войлоков.

- Стели на своей лежанке любые, младший брат.

И Ружан подтолкнул Яранку к выходу:

- Слышите, слышите! Быков ведут! Торопитесь! Молодые бороться будут.

И да, слухи не врали. Вон раскрасневшийся от пляски Рона сидит на корточках на каменной ограде, жуёт лепёшку и не отводит взгляда от Лийшу. А она украдкой поглядывает на него. Хорошая будет пара. Уж Ружан-то постарается угодить с подарками её семье, чтобы Роне не отказали.

И заслышав весёлые звуки дудки и бубенцов Ружан натянул на голову шапку с коровьими рогами и пустился в пляс. Проскакал по кругу, ухватил за руку смущенную Лийшу, промчался с ней ещё круг и остановился пред Роной. Кинул ему шапку и передал девушку. И Рона плясал как никто другой. Ловко загораживал путь пытавшейся убежать пугливой тёлочке. Лийшу сменила другая девушка, ту третья. Люди вокруг смеялись, нахваливая ловкого выносливого хазгира. И выталкивали в круг новых и новых девиц от мала до велика. Когда ещё принародно и без осуждения получится поиграть с Шидорхой. В доме он развлекает мужчин. Женщины на это глядят из-за занавески.

Усталые и довольные люди расходились в сумерках по домам. Ружан, обнимая Яранку, медленно брёл по тропинке. Эх не близок этот путь на вершину.

Дома, расшевелив угли и подбросив поленьев с навозными лепёшками в топку, хозяин, не снимая праздничных одежд, рухнул на лежанку и забылся счастливым сном.

***

Принять в дар одеяло Шуша отказался, сослался что в том нет нужды и нет места, где бы его положить. Устыдить бы шамана за то, что отверг дарёное от чистого сердца. Только Ружан промолчал, а Шуша скрылся за дверью. Да и пусть так. Ружан поудобнее прижал одеяло локтем к боку и отправился в дом отца.

- Благодатным год будет! – приветствовал он с порога. Скинул сапоги и куртку и протянул одеяло отцу. - Пусть каждый день радует тебя мой подарок.

Отец принял со сдержанной улыбкой, указал на подушки. Ружан охотно устроился рядом с отцом.

Повисло и затянулось неловкое молчание. Ружан опустил голову и наконец выдавил из себя:

- Искренне сожалею о сказанном.

- Мне отрадно слышать.

Широкая отцова ладонь легла на плечо, чуть стиснула, придавила, но от этого сладкая радостная нега растекалась по телу. Ружан закрыл глаза шёпотом выдохнул:

- И мне об этом радостно знать.

Самое важное было сказано, и они сидели молча, поудобнее развалясь на мягких подушках. Их приятное безделье прервал внезапный приход младшего сына Чары-Ачоу. Смущенно переминаясь у порога, он вежливо изложил:

- Мой отец приглашает всех уважаемых людей на праздник. Враз одна рука коров отелилась и телята все крепкие и шустрые. Этой радостью отец решил поделиться со всеми родичами и накрывает большой стол. Просил приходить. И очень желал видеть на празднике Шидорху.

- Ты скажи-ка, как волшебно всё вышло, - прицокнул Дакан. – Только едва ли случится мне прийти. Едва на ногах стою после вчерашнего веселья. Пусть без обиды на меня Чаран порадуется.

Мальчишка топтался у порога, от чего-то не решаясь уйти.

- Я недостаточно вежливо ответил? – подтолкнул его прочь Дакан словами.

- Особенно Шидорху отец видеть хотел.

- И я бы Шидорху видеть хотел, только не знаю где его искать. Не у тебя ли он спит?

Ружан покачал головой.

- Не приходил он к моему огню греться.

- Слышал. Иди, не мешай отдыхать.

Мальчишка завозился, затягивая пояс на куртке, а глазёнками упрямо шнырял по сторонам, высматривал не врут ли хозяева.

Едва дверь за посыльным закрылась, Дакан проворчал:

- С ума посходили все сегодня. Дверь не закрывается. Шидорху обыскались.

- Зачем это всем вдруг?

- Когда найдут его, тогда и узнаем, а теперь пошли поговорим с Иланом. Всё интереснее чем смотреть на хитрые рожи чарановых родичей.

- Я домой пойду. Может что по хозяйству сделаю.

- Ну как знаешь.

Никакое дело в руки не шло. Ружан не мог усидеть на месте. Чуть что стукнет на улице, сразу торопился к дверям. Смотрел на поселение с вершины, вспоминал слова Роны и огладывался тут же на крышу. Но друга нигде не было. А во дворе Чарана шло невероятное движение. Там действительно готовились к празднику. Окутанные дымом и укрытые войлоками томились на углях огромные котлы с кашей и мясом. Невольно набежало сожаление. Вот же прекрасный повод хорошо жирно поесть, а он по глупости отказался. И Роны так нигде и нет, а то бы он на завтра бы принёс украдкой припасенное угощение.

Ближе к обеду от дома Чарана отъехало несколько всадников, а к дому стали подходить приглашённые.

Ружан поглядывал на нарядную рубаху, развешанную на перекладине у стены. Может перешагнуть через гордость и пойти на праздник. Так заманчиво выглядит двор, устеленный войлоками и одеялами. Так живо и радостно там пируют люди. А вершина горы нема и уныла. Ничто не движется на ней, даже ветер.

Не находя себе места Ружан натянул рубаху.

- Яранка, одевайся тоже пойдём пировать к Чарану.

- Там мужчин звали.

- Так и что?

- В стороне ото всех посидеть вот же великая радость. Иди, а мне не за чем. А то бы лучше позаботился о стойлах, скоро братья быков пригонят.

- Да когда это ещё будет.

Застолье, не столь шумное как вчера, текло обычно и даже скучно. Разогретые разговорами и обильной едой люди ждали появления Шидорхи. Котлы опустели, сумерки сгустились и вернулись усталые сыновья Чарана и Шуши. А следом из дома вышли женщины с узлом лепёшек.

- Вот так дела. Что, уже и по домам?! Шидорха-то где?

- Видишь же, что нет его. Как внезапно пришёл, так внезапно и исчез. Это ж видать тоже хитрое явление Шикши было. Припомни от кого всё проклятье завертелось. И Шидорха в том доме как прилипший жил.

- Ну если так, то к лучшему что Шидорха нас покинул. Всегда тяжесть у меня была, когда он у меня песни пел. Настоящий злой дух он. Притворялся и нас дурачил.

- Что за ерунда тебе, сосед, померещилась, - вступился Ружан за Рону. – Какие глупые небылицы твой язык разносит.

- А тебе бы следовало помолчать. Много ли ты понимаешь!

- Да уж побольше твоего, - огрызнулся Ружан, выходя за ограду.

- Выскочка неразумная!

Ружан заторопился уйти. Едва стал уважаемым человеком с одобрения всех и вот сразу принялся спорить. Не следует так поступать. Да пустяки все эти разговоры. Обиделись люди, что Шидорха где-то спрятался и не развлёк их. А сами бы подумали, сколько он вчера отплясал всем на потеху. Устал наверняка, он же живой человек.

- Возьми, жена. Порадуйся. - Ружан протянул Яранке ещё тёплые душистые лепёшки. – И молодец что не пошла со с мной. Только бы в скуке время прошло. Не нашёлся Рона. Чаран с Шушей не смогли его следов распутать, даже в округе искали. Вот же им придумалось каждый день песнями развлекаться. А мне чая не наливай. Едва не лопнул я там от вкусной еды.

В полумраке дома, разгоняемом только всполохами огня в печи, Ружан, прижав к себе жену, глядел не мигая в потолок и прислушивался ко всяким шорохам. Они, как назло, один за другим лезли в уши, требовали подняться и бежать, смотреть не Рона ли шибуршит у дверей.

- Беспокоишься чего? – спросила Яранка сонно.

- Рону жду.

- Ты бы не о нём думал. Стойло надо готовить.

- Да погоди ты с быками. Вот куда Рона пропал?

- Да никуда не пропал. Спит поди у Илана в хлеву.

- Зачем там?! Вон сколько места в доме.

- Спи давай! Не тревожь меня.

- Ладно, ладно.

Ружан поднялся, оделся и вышел во двор.

Иссиня-чёрная морозная ночь завладела всем миром. Острыми концами вверх плыл почти у подножия соседней горы тощий месяц. Россыпь мерцающих звёзд пестрела над головой. Много их там, только света от них нет, ничего под ногами не видно. Ружан осторожно прошёлся по двору, стараясь ступать неслышно. Долго вглядывался в темень пустого хлева. Дошёл до дровяника, зашагал вдоль вязанок. Рука вдруг провалилась в пустоту. Тут должна лежать вязанка, только её нет. Подшутил что ли кто? Вот же дурак, смутился сам себя. Это ж Яранка дрова занесла. Ей сподручнее мелкие брать. И пошёл дальше, уже не таясь и громко топая. Так ходил по двору, временами останавливаясь и вслушиваясь, до рассвета. Полный разочарования с вязанкой дров на плече вернулся в дом. Свалил их посреди кухонки и сам свалился на уютную пустую лежанку, моментально уснул.

- Да вставай же скорей! Братья приехали. Иди встречай!

Снится - подумал Ружан и перевернулся на другой бок.

- Братья уже во дворе. Вставай скорее.

Нет не снится. Яранка трясла за плечо.

- Какие братья? Перестань!

Ружан медленно поднялся. Яранка тотчас пихнула ему в руки куртку и потащила к дверям. На улице надрывалась хриплым лаем соседская собака. Ружан шагнул за двери и ахнул. По тропе к его дому двигалось порядка десяти быков со всадниками на спинах и ещё столько же шло навьюченных. Следом за ними размеренно шагали кони Садха-ги. На миг Ружан растеряно замер, подумав, мол, откуда взялись. И в следующий миг побежал открывать воротца хлева и раскидывать там по полу три припасённых загодя охапки соломы.

Гомонящей толпой гости, их быки и лошади заполнили двор. Столпились на узком пятачке перед воротцами. Смеялись, приветствовали хозяина, прижавшегося к стене. Пробравшись мимо всех, Ружан поспешил навстречу хромающему Роне с вязанкой дров за спиной. Поравнявшись, радостно крикнул:

- Брат! Рад тебя видеть! Где же ты был?

Обхватил хазгира за плечи, встряхнул, прижал к груди, словно не день, а вечность прошла с момента из разлуки.

- Да ладно тебе. Дрова вот.

Вязанка упала на землю. Ружан подхватил её, легко отбросил под навес.

- Иди домой поскорей! Отогреешься.

Хазгир, невнятно бормоча, скрылся за дверями, а Ружан поспешил к гостям, заводящим быков под крышу.

Невероятно суматошный день неожиданно стал спокойным и размеренным. Огромные тюки с подарками от родни Яранки высились вдоль стены. Сытые довольные гости сидели вокруг стола, на своём языке разговаривали с Яранкой. Рона спал на лежанке под горой одеял. Садха-га, вручив подарок, отбыл в дом отца.

Ружан осторожно поглаживал заснувшего около его ноги пёстрого щенка, лобастого и пушистого. Не было ни единой скотины в доме, а теперь места для неё не хватает. Ружан улыбался, поглядывая по сторонам. Радовался, что всё так удачно сложилось.

На следующий день чиуканы отправились пировать в дом отца, хвалить и одаривать достойного человека. С ними вместе увязался и Рона. Эх братишка, братишка. Только пляски у тебя в голове. Тут такое хозяйство огромное стало, работы с утра до ночи не переделать, а у хазгира только праздники на уме. Но злиться на друга долго не получилось и управившись в хлеву Ружан тоже помчался в отчий дом.

Сытый сонный Рона сидел в стороне играл с новой собакой Даки-Ачоу. Мужчины пересказывали Дакану всё что вчера слышал от них Ружан. Яранка сидела тут же, гордая и счастливая, прижимаясь к плечу Ружана.

Размеренная благодать.

- Осенью я пригоню своего быка к твоему дому и берегись, если я не буду обрадован известием о прибавлении в вашей семье. Слышала дочь! Я прогоню его. Зачем такой муж.

Чиукан смеялся. Ружан в ответ улыбнулся.

- Отрадно слышать, что во всём остальном мои родичи остались довольны.

- Это так. Пять коров остаются у тебя.

Ружан кивнул.

Домой пора. Стемнело. Надо бы протопить дом перед сном. Быков проведать, соломы им под ноги дополнительно рассыпать.

- Рона пойдём.

Хазгир лениво отмахнулся и Ружан ушёл один. Яранку звать не стал умышленно. Пусть наговорится насидится с родственниками, они уже завтра собираются в обратный путь.

Однако гости ночевать пришли в дом Ружана. Приготовили сбрую и седла с тюками.

Ружан беспокоился, спал не крепко. Боялся, что разоспится и в плохом виде выставит себя перед родичами жены. Прослывёт засоней и лентяем. И потому подскочил до рассвета, и печь растопил и котёл с водой приставил на огонь. Гости тоже поднялись, сводили напоить быков к ручью. Быстро позавтракали и с первыми проблесками дня покинули дом.

Ружан стоял во дворе, смотрел им вслед. На душе было радостно, что они уехали и грустно, что праздники закончились. В хвосте уходящего каравана пристроился и Садха-га.

Все ушли. Ружан отвернулся, желая уйти в дом, но тут его едва не снёс с ног Рона. Хазгир бежал столь стремительно, что Ружан даже усомнился, он ли это. Но хазгир от чего-то остановился только на миг возле дровяника, махнул рукой и помчался дальше ещё быстрее.

Ружан оглянулся назад, пожал плечами. Никто за Шидорхой не гнался. Посмотрел опять вслед ушедшим. Рона запрыгнул на сани, которые тащили собаки сагара. Вот и всё?! С недоумением Ружан глянул на Яранку, вытирающую слёзы с лица. Утешать не стал, шагнул в дом и улёгся на лежанку. Щенок игриво запрыгал рядом. Ружан шутя уронил собаку на бок и сказал:

- Буду звать тебя Лаской!

8. Ужасная находка

Шидорху вспоминали при каждом удобном случае. И вспоминая, обвиняли во всевозможных грехах. И больше всего в воровстве. Вот только оставалось загадкой: украл он что.

Тогда по весне Рона сбежал. И за ним в погоню помчалась добрая половина поселения на быках и лошадях. Пять дней искали и вернулись ни с чем. Пропал как дым развеялся. Однако вскоре случилась пропажа кайла у старика Танана и всякий ссылался, тогда на Шидорху. Танан, очень суеверный дед, собрал свою семью, бросил засеянные деляны и уехал прочь. Отправился жить к родичам Рода Красных Полей. Не пожелал дальше жить в проклятом поселении.

Ещё старика забыть не успели и камни его очага пылью не покрылись, а в пустующем доме поселились новые люди. Семья ченчей, большая и не богатая. С их слов происходили они из Рода Каменного Быка. И покинули родное поселение по причине сильного разорения из-за набегов проклятых дакаев. Отказать попавшим в беду родичам никто не подумал, и сердобольные поселяне бедствующим ещё подарков отсыпали, чтобы те прижились и нужды не знали.

А с делянами старика Танана вообще забавно вышло. Две самых больших Чаран согласился принять в заботу, у него и рук и быков в достатке чтоб справиться. Одну Шуша, так как у него семья большая и пропитание необходимо. А две прочих уступили новичкам. Никто на сходе не возражал, хотя были те, кто высказался, что Ружану бы те передать. А новоселы ещё не известно приживутся или нет. Если уж им здесь поглянётся, тогда пусть себе новые расчищают, есть где.

- Не по-людски это, братья, – выступил в круг Чаран. – У Ружана семья мала пока. Где ему на столько забот сил и рук взять. А если удача будет и медь нам вдруг вернётся, то кузнецам и вовсе от работы отдыха не будет. Так что справедливо оставить брошенные деляны за новосёлами.

Погудели нестройно, но с доводом Чарана согласились, а новый Ачоу даже слезы с глаз утёр, разомлел от расположения к нему и радости.

Дака-Ачоу шёл неторопливо домой и, зло усмехаясь, высказывался:

- Как же так в добрый ум к Чарану не забрело, что пришлым следует ещё и по быку подарить. Что за люди такие эти пришлые? Отстоять свою землю не смогли. Бросились наутёк.

- Не осуждай, Дакан, - говорил ему в спину Ила-Ачоу. – У нас неурожай был, и мы едва зиму продержались чтоб быков и собак не поесть. А у дакаев может и того хуже было. Не видели же мы своими глазами как они братьев разорили. Может там камня на камне не осталось.

- Не знаем мы гнева дакаев за свою жизнь. Но отец мне говорил, что лучше полную руку набегов дакаев стерпеть, чем с чилаком одну руку дней пировать.

Ила-Ачоу посмеялся:

- Это верно. Я слышал такое. Однако о чилаках вспомнили и я вот подумал. Они охотно всегда нам медь уступали в обмен на быков.

- Хорошая мысль это Илан. Только быков у нас нет.

- У тебя один, у меня один. Так с каждого дома по быку и хорошее стадо выйдет. Щедро за наш скот чилаки заплатят. И ведь припомни, Чаран хвалится что всё больше у них чёрная медь.

- Всё-то у нас Чаран лучше других знает. За каждого наперёд подумает. Не к добру это, брат.

Дакан обернулся к Ружану.

- А ту медь, что Лочан от родичей привёз, ты куда дел?

- Никуда не дел. Под лежанку спрятал.

- Спишь на ней что ли?

- Конечно. Так надёжнее. Если Шикши вдруг наведается, так я сразу услышу.

Старики закашлялись, сдерживая смех. Ружан тоже сдержано хихикнул.

- Надо о том Чарану сказать. А то он жаловался на днях, что по мелочи у него много меди пропало, - отсмеявшись сказал отец.

После схода около двух рук дней прошло и на пороге своего дома Ружан увидел приветливого новосёла.

- Благодатным год будет, уважаемый Ачоу. Искренне прошу не бранить за беспокойство. Но мне очень надобна помощь мастера. Знаю, что делами изрядно ты занят, но не побеспокоил бы, если бы мне прочие не отказали.

И говорил мягко, и глаза виновато опускал и конец пояса в руках теребил. Всем видом выказывал исключительную вежливость и страдание. Ружану даже неловко сделалось.

- Зачем у порога напрасно стоишь, сосед. Проходи! Яранка, неси нам чая!

После выпитой кружки гость осмелел и уже с более живым видом изложил:

- На деляне, что мне уступили, осыпалась одна сторона. Там камни толи коровы задели, толи какая другая сила выворотила. Так исправить я это разрушение хотел, а кайла у меня нет. Может уважаемый сосед проявит милосердие и даст мне в пользование своё на некоторый срок. Исправным верну.

Чудно выражается новенький. И без сомнения Ружан слышал такую манеру речи. Рона так всегда пощады вымаливал. Ну так Рона, понятно, наговорит глупости, а потом от побоев спасается. А сосед-то почему такую манеру держит?

- Не откажи мне в просьбе. Не оставь в горе.

- Рад бы выручить тебя, сосед. Только сам бедствую. Дом мне родичи строить помогали и своим инструментом. Так что только добрым словом я тебе здесь помочь могу. А вернее, сходи ты к Чаре-Ачоу. У него наверняка сыщется и не одно.

Гость только плечами пожал, поблагодарил за чай и ушёл. Ружан чувствовал неловкость перед вежливым гостем. Ведь по всему видно хороший простой человек и излишне вежлив, потому что нужду испытывает. Всё же ему здесь чужое. Ружан поднялся и поспешил выйти, догнать соседа и предложить ему вместе сходить к Чарану. Ружан поручится за новичка, тогда точно Чара-Ачоу ему не откажет.

Сосед далеко не ушёл, стоял напротив дровяника и всматривался в вязанки.

- Уважаемый, а пойдем сейчас сразу к Чарану. Если я рядом буду, он тебе не откажет.

- Да и не надо излишне беспокоиться. То только моя забота. Улажу. Благодатным год будет.

- И тебе, дорогой сосед. А что ты там углядел в моих дровах?

- Да ничего и не углядел. Показалось крыса под камень нырнула. Стал подождать вдруг и правда. Но теперь пойду. - И сосед пошёл неспеша и с усталым видом.

Ружан вернулся в дом.

- Эй, жена. Ты по двору целый день ходишь, крыс у нас не видала?

- Откуда им тут взяться. Себе лишней крошки нет.

- То верно. А вот сосед вроде увидал. Ладно завтра дрова поворошим, посмотрим. Если вдруг правда такая тварь завелась, надо срочно истребить. Слышь, Яранка, а это правду говорят, что вы крыс едите?

- Едим.

Лучше бы сказала, что нет. Противно слышать и знать. А может не надо было спрашивать?

- Слушай. Не спокойно мне. Пойдём поглядим сейчас.

- И не за чем сейчас пытаться её поймать. Пусть подумает, что приняли. Завтра словим, если она там есть.

Верно говорит жена, но у Ружана зудело всё нутро.

- Пойду покараулю.

- Делать тебе что ли нечего. Так ворота в хлев распахни. Скоро коровы вернутся.

- Точно! – И Ружан указал пальцем на Яранку. – Нельзя завтра ждать. Завтра некогда будет. Отец и братья завтра стадо пасут и я с ними. Сегодня идём.

- Вот же загорелось тебе. Коров подою, тогда уже. И в сумерках крыса скорее из норы за хлебом выбежит. И дрова ворошить не придётся.

- Ты-то много крыс поймала?

- У чиукана это первая добыча в жизни.

Широко улыбалась Яранка в ответ. Смешно ей. Или намерено дразнится?

Коровы зашли в хлев, Ружан прикрыл воротца и вздрогнул, так неожиданно за его плечом появилась неслышно Яранка. Жена торопливо сунула Ружану в руку увесистый небольшой свёрток.

- Что это? – только и спросил, хотя по тяжести понимал, что держит в руках медь или камень.

- В дровах было, - прошептала Яранка.

Ружан осторожно развернул и чуть не выронил. В старенькую тряпицу было завёрнуто сломанное кайло деда Танана.

- Диво. Это ж откуда оно там?

- После гадать будешь. Придержи-ка лучше за нос эту буйную.

Ружан отложил в сторонку странную находку жены.

***

Со стадом они вернулись чуть пораньше, потому как отец, выслушав Ружана, призадумался сначала, а после сказал, что надо об этом с другими мужчинами потолковать. И надо ж такому случиться, что почти все Ачоу собрались на главной дороге.

- Не к добру, - буркнул отец, запирая ворота хлева.

Собравшиеся встретили пастухов сдержано, Ружан даже растерялся. Обычно приветливые люди смотрели на него осуждающе.

- Вот неловко с такого разговор начинать, - начал со вздоха нижний сосед Ружана. – Но любопытно мне и умолчать я не могу, Ружа-Ачоу. Как так оказалось у тебя кайло старика Танана.

- Только вчера среди дров нашёл, уважаемый сосед, и не мало удивился. Сегодня всем о том рассказать хотел.

- Да выдумывает всё он. Давно знал и в дровах прятал. Вместе он с Шидорхой промышлял.

- Да как только твой язык о таком говорить может! - задохнулся гневом и обидой Ружан. - Не крал ни я ни Рона ничего в ваших домах.

- Тогда откуда кайло чужое у тебя в дровах?

- Знать не знаю. Говорю же, что вчера нашёл и сам очень удивился.

Уже через миг людей вокруг Ружан не узнавал. Кричали каждый и гневно, упрекали и стыдили. За что?! Почему решили, что он вор?! А распалившиеся люди перебивали друг друга, выкрикивали даже угрозы, требовали по углям повалять в наказание. И Ружан зло кричал им в ответ:

- Сказок себе от безделья напридумываете и других вините. Умом плохи совсем!

Загремел колокольчик шамана, принудил притихнуть.

Шуша выступил вперёд, встал плечом к плечу Ружана.

- Да и напрасны ваши крики. Зачем обижаете брата. Тут не по скорым словам, а разумно разобраться надо. Как оно потом вам к нему обращаться, если всё по-иному окажется. А? Так-то, уважаемые. Скорый суд - дурное дело. Я, пока вы кричали, спокойно вот думал, а ведь и так повернуться могло. Кайло у Танана сломалось и нёс к кузнецу, чтоб исправил. Только что-то сбило его по пути и забыл он где оставил свою вещь.

- Ага, в дрова засунул!

- Может и так, если мимо шёл, - ничуть не смутился и ни на миг не утратил уверенности и напора Шуша. – Так что, уважаемые, не годится с горяча в угли человека совать. Охладите разум и через день о том ещё поговорим.

- Разумно ли так поступить? – шагнул из толпы Чаран. – Он говорит, что в дровах нашлось. А может следует получше там приглядеться и не только кайло Танана там отыщется.

Люди всколыхнулись.

- Точно надо! Так и есть! Хватать воров пока следы не скрыли!

- Одумайтесь, горячие! – загремел колокольчиком Шуша. - А не найдёте там ничего, какими глазами на мир и соседа смотреть будете. Благоразумнее все же не торопится. И я так бы сказал. Если есть что сворованное у Ружана в каком-нибудь тайном месте, то пусть он вернёт. Осуждать не будем. Всем же поди ясно давно, что наш брат в мыслях всегда честен. А всякие беды у него, – Шуша искоса глянул на Ружана, - беды липнут к нему из-за чужаков, которых он по простоте своей принял в доме. Молодой ещё.

- Только если завтра ничего не вернёт, то пойдём искать в доме, - не унимался сосед снизу.

- То завтра будет. А теперь расходитесь!

Шуша загремел колокольчиком, люди, глухо разговаривая, повиновались.

Ружан с обидой смотрел на расходящихся. Даже отец и Илан ушли, ничего не сказав. Они что, тоже вором его посчитали?

- Вот они, твои прихоти, для тебя противным оборачиваются. Сколько раз совет тебе давали -отправь прочь чужую нам. Не привечай Шидорху, потому как злой обманщик и вор он. Ты же упёрся. На одну сторону с врагами встал. Теперь себя и благодари за дурную молву о себе. - И Шуша отправился домой.

Едва переставляя ноги, Ружан перешагнул через порог. Яранка вымешивала молоко в котле.

- Ты скорее садись за стол. Каша стынет.

- Комом в горле застрянет, - ответил хмуро, но за стол сел. – Скажи ты тоже считаешь, что Рона украл кайло?

- И не крал его он. Вчера оно на дровах возникло.

- Люди говорят, что давно припрятал.

- Кто говорит, ты ему в лицо плюнь. Разве я не знаю как и что у меня в дровах лежит. Не было там кайла до вчерашнего дня.

- Тогда откуда оно взялось там! - Ружан прикрикнул, снова впадая в ярость.

- Положил может кто случайно.

- Дура ты что ли! Всякая медная вещь на счету. Берегут пуще коровы.

- Зачем тогда с дурой разговор завёл.

- Захотелось, - буркнул сквозь зубы.

***

Тайник Роны нашли в дальнем углу дровяника, где ни одного полена ни разу не лежало. Нашли под конец долгих тщетных поисков, когда уже все раздосадованные из-за попусту потраченного времени собирались расходиться. По каким соображениям Махма решил перевернуть камень на полу, только ему известно, но именно под тем камнем лежал подыстлевший мешок. И едва потянули его за устье, ткань разлезлась и показались разные медные мелочи.

Что же, всё подтвердилось. Рона вор и Ружан, соответственно, вместе с ним.

Меди в тайнике было не много. В основном упряжные кольца, несколько женских браслетов и невероятно длинная цепь о трёх концах из чёрной меди. Хозяином этой вещи оказался Чаран. Поторопился убрать её поскорее и подальше от завистливых взглядов сородичей.

- Диковинная она, однако, - с задумчивым видом сказал стоящий рядом с ним Ила-Ачоу. – На шею быку мала. На шею собаки велика. Кого ты на неё привязывал?

Чаран не ответил, словно не его спросили.

9. Обыденные радости

От шумной радостной толпы Ружан стоял в стороне. Свою славу он получил, потому теперь всегда и сторонился. Родичей не переубедишь, большинство считают его пособником вора.

А галдели радостно люди по случаю возвращения Чарана и Мигина, что гоняли быков к чилакам. Младшие братья щедро наградили. И теперь Чаран с радостной улыбкой раздавал награды родичам.

Вот и Ила-Ачоу получил деревянный бочонок с крышкой, плотно набитый солью. Сосед снизу радовался двум блестящим цепям для бычьей упряжки. Одного взгляда хватило Ружану, чтоб усмехнуться. Дёрнет бык один раз шеей и разойдутся на цепи все звенья. Не долго попользуется.

- За твоего быка, Ружан, я особо старался награду получить. Пёстрый бык особо уважаем младшими братьями. Аж до хрипоты спорил и вот смотри!

Люди расступились, давая проход кузнецу.

Ружан заулыбался, видя перед собой большой свёрток. Причмокивая, Чара-Ачоу раскинул концы одеяла в стороны, и все увидели внушительную кучу чёрной меди. Ружан захлебнулся воздухом от восторга.

- Я так рассудил. Надо бы больше бесполезной меди взять. Ты же её в нужное легко обратишь.

Довольный Чаран светился подобно солнцу и от всей души хотелось его обнять за такую великолепную награду. И Ружан не сдержался и обнял, не находя слов благодарности от избытка чувств. Как родного отца стиснул сильными руками.

- Погоди! Не трать на меня силы! - Запросил пощады Чаран. – Кости уже трещат!

Ружан разжал руки, получив ощутимый тычок между лопаток, и со смущением отступил в сторону. Окружающие по-доброму смеялись. И весь мир вокруг враз стал ласковым и милым.

***

Всем поселением провожали кузнецов с имуществом до кузницы. Шуша охранительный обряд совершал раз за разом, лишним не будет. Шумным станом остались сородичи ждать кузнецов у входа в пещеру. И от этого всё крепче становилась уверенность, что беды оставили поселение.

Много нужных в хозяйстве вещей предстояло изготовить, чтобы в радость была работа на делянах и в хлевах, а то Илан, горько усмехаясь, не так давно сетовал, что пришла, мол, пора вспоминать орудия предков, когда мотыги делали из коровьих лопаток. Так же много красивых колец и браслетов предстоит наковать из красной меди, за которые соседи, родичи и враги, дадут богатые дары зерном, бусами из камня редких цветов, горючим камнем и резным деревом. А если удача будет, то удастся получить краску, чтобы яркие нитки для вышивания у женщин были.

Обо всём этом Ружан радостно думал, раскладывая на полу кузницы ровные узкие куски чёрной меди и в воображении представляя во что каждый из них превратится. Повертев в руках очередной плоский кусок с глубокими зарубками по краю и дыркой на конце, он нахмурился. Помнится видел он подобный не так давно, точнее прошлым летом. Смотрел на него и размышлял тогда: зачем понадобилось в нём узкую дыру провертеть и затейливый отпечаток рядом в виде крученой веревки оставить.

Ружан мотнул головой прогоняя воспоминание. Да не может того быть, чтоб тот же кусок меди ему достался. Просто очень похож. И Ружан отложил его в сторонку, потом придумается что из него изготовить.

- Чем не угодила тебе?

Ила-Ачоу крутил в руках отложенную в сторону пластину.

Ружан смутился.

- Догадка у меня дурная мелькнула. Будто видел я такую и пропала она прошлым летом.

Илан кивнул и передал медь Тугану. Тот повертел, поразглядывал и, не сказав ни слова, вернул Илану.

- Троим уже поди не мерещится, - усмехнулся старик и положил пластину на пол. Вздохнул.

Одну руку дней кипела работа в кузнице. Молоты стучали, высекая искры и расплющивая металл, вода кипела, принимая в себя раскаленную чёрную медь, чадный жар ни на миг не погасал над углями, иной раз окрашивающихся в ослепительно оранжевый. И на широкой скамье вдоль стены располагались мотыги, топоры, ножи, котелки, пряжки, браслеты и бляхи-украшения.

Как долгожданный караван, встречали родичи кузнецов, вышедших с тяжёлой ношей из подземелья. Обнимали, пели песни и славили шамана избавителя.

***

Одно событие сменялось другим и уже через пару дней главы семей держали совет, что надобно собирать караван и отправлять в улус Пёстрые Балаганы.

- Самое время! Сейчас и надо идти. Потому что перед осенней охотой все там соберутся.

- Да, конечно, самое время. А ты отправишься? – насмешливо спрашивал Дакан соседа, заранее зная ответ. – То-то. Головой крутишь.

- У меня тому причин много. Не могу и на день своего хозяйства без присмотра оставить.

- А раз так, то не пихай в спину тех, кто в путь собирается. Это не в гости к соседям за две горы сходить.

Ружан стоял в стороне слушал и слегка волновался. Пойти этим летом с караваном очень хотелось, но отец наотрез отказался, а без него Ружану было немного страшно. Как бы не ругался отец, а всегда заступался за него, чего бы Ружан по глупости не натворил.

- Эй, Чаран, ты тоже с караваном идти не хочешь?

- Много работы у меня на делянах. И силы уже не столько, чтобы с быка днями не слезать. Молодые пусть.

- Молодых пошли, так и не вернутся. Всех на чиуканках переженят.

- Языки у вас поганые. Как о своих сыновьях говорите! – наиграно гневно нахмурил брови Чаран и погрозил людям пальцем, а следом и рассмеялся.

- Ну да хватит о пустом разговаривать. Может тогда жребий кинем. То справедливо будет? – и Илан обвёл строгим взглядом притихший народ.

Уважаемые замялись, мучимые поиском причины чтоб отказаться. И долго бы, наверное, топтались в нерешительности, только внезапно, до того молчавший Туган сделал шаг в круг со словами:

- Я поведу караван.

Повисла тишина. Чаран очнулся первым.

- Да зачем же тебе? – и беспокойно оглядел остальных. – Зачем же ему?

- Да и пускай. По собственной воле решился идти, - подхватили обрадованные люди.

Ружан заулыбался от радости. Если Туган во главе каравана, то ни одна беда не страшна. И тоже выступил вперед:

- Буду рад идти с тобой по одной тропе, отец. – И не сдерживаясь улыбнулся широко и радостно, получив одобрительный кивок Тугана в ответ.

Вскоре вызвались ещё трое и сход закончился.

Ружан чуть ли не вприпрыжку шёл по тропинке и не прислушивался к ворчанию Дакана за спиной. Прощаясь у отцовой калитки, он сказал:

- Все достойные люди караван поведут. Беспокоиться не о чем. И запросто мы обернёмся туда и обратно за одну луну.

Отец не спорил, молча головой качнул, поджав потрескавшиеся губы.

***

Каравану отправляться утром.

Подбоченясь Ружан стоял посреди дома и придирчиво оглядывал тюки. Ровнёхонько на двух быков навьючить. Один бык отца, другой - Чарана. А поедет Ружан на своём пёстром быке. Тут порядок.

Ружан пристально уставился на жену, теребившую конец тугой косы. Волнуется. Ружан подошёл, обнял.

- Наказ даю. Дом в порядке держать. До моего возвращения не родить. Лочана не жалеть. Не надсадится в хлеву и во дворе вымести. Я ему о том же сказал.

Яранка чуть улыбалась, шмыгала носом.

- Я тебе непременно бусин самых красивых наменяю целый мешок и разной краски у тахов не меньше наберу.

Яранка льнула всем телом, молча ластилась.

- Совсем ненадолго расстаёмся. Не надумывай себе лишнего.

Жена торопливо вытерла проступившие слёзы.

- Я тебе тоже в дорогу пояс сплела. Если кто из наших людей спорить станет, не бойся показать. Сразу уступят.

- А не уступит, тогда мне тем поясом чиукана побить?

Они рассмеялись.

- Можно и так, - вытерла окончательно со щёк слезинки Яранка. – Поздно уже. Лежанка стынет.

В быстро тающих утренних сумерках готовые в путь караванщики стояли на главной дороге поселения. Гремел колокольчик Шуши, плыла вместе с дымом над людьми песня шамана.

Дакан отошёл в сторону с довольным видом. Ружан загордился сам собой, не нашёл отец к чему придраться, и посмотрел в голову каравана. Туган в пёстрой рубахе уселся на широкую спину быка и неторопливо тронулся. За ним немедленно заторопились быки и люди. И Ружан, приветственно махая родичам, тронул быка пятками. Сестра и жена провожали его до родника, где остались набрать воды, и, оглядываясь назад, Ружан долго видел их, машущих платками над головами.

Впереди предстояла долгая дорога, но разве это препятствие, когда все погонщики в караване надёжные друзья и все быки крепкие и здоровые. И хорошо, что Чаран и его родичи в этот раз не пошли в Пёстрые Балаганы, даже Туган заметно повеселел, потому что нет рядом вечно недовольного спорщика.

Теперь две полных руки быков и одна полная рука погонщиков нестройной вереницей шли по каменистой тропе среди колышущихся сочных зелёных трав, овеваемые прохладным ветром и ласкаемые приветливым солнцем. И хотелось петь. И Ружан пел. Негромко и без слов, как ни раз он слышал от Яранки, и ему нравилось.

10. Затяжное возвращение домой

Ружан медленно согнул руку в локте, поднёс кулак к лицу и разжал пальцы. Медленно открыл глаза. Растопыренная пятерня чётко выделялась на фоне серо-жёлтого свода. «С глазами остался», - радостно отозвалось в мыслях. Снова сжал кулак и медленно опустил руку на грудь. Сердце слегка зачастило. Он жадно вдохнул и застонал, зажмурился. Боль резанула через всю грудь, забилась в животе глухими ударами. «Не дышать! Не шевелиться!», - приказывал он себе, выдыхая по возможности медленнее. И дальше медленный и неглубокий вдох и такой же выдох. Боль затихла, и он снова смотрел в потолок, разглядывал хитрую конструкцию из ошкуренных палок. «Какой дурак такое придумал? Дрова ему девать некуда!» Ружан облизал пересохшие губы. «Воды бы». Облизал ещё раз, царапая язык о жёсткие корки. Внезапно вокруг потемнело. Нет это померещилось, жажда разум мутит. «Зачем палки в потолок повтыкали. Глупые». Он закрыл глаза, забылся.

***

И потолок подпёрт правильно, и плошка с водой рядом стоит, и одеяло приятно греет. Ружан смотрел на потолок, которым была нависающая скала.

Обиталище таха ютилось в узкой низкой трещине на южном склоне горы, большую часть дня прогревалось и освещалось солнцем, вмещало две лежанки и небольшой очаг между ними. Бедно и мало его жилище. Ничто не украшает стены, только на средней массивной балке скукоженными пучками висят шкурки лесных крыс. Каждую новую связку с довольным видом вешает тах. Каждый раз при этом все внутренности Ружана ноют от боли. Пытка знать, что все эти дни он ест крыс, а тах наслаждается его муками. Хочешь оскорбить ченчи – накорми его крысой.

Сегодня хозяина ещё нет. Ружан поднял с пола камешек и положил к стенке, где в рядок уже лежало двадцать четыре. Посмотрел на разжатую ладонь.

- И тогда новая луна будет.

Медленно отвернул на сторону одеяло и спустил ногу на пол. Сел, одёрнул на плечах провонявшую потом рубаху. Придерживая руками, опустил на пол другую ногу. Поджав губы и отрывисто дыша, посмотрел на сине-зелёную лодыжку, сжатую с боков дощечками.

- Вечно вам корчиться как я в эти дни, - прошептал он сквозь зубы и потянулся за костылём.

- Криворукий тах.

Он упёрся грубо-оструганной палкой в пол, поднялся на здоровую ногу. Растревоженное тело загудело. Приладив костыль под мышкой, поковылял к выходу. Покрываясь липкой испариной и надсадно сопя, он не останавливался пока не спустился к подножию скалы. Тут привалился плечом к нагретому камню, уткнулся в него лицом и судорожно всхлипнул. Перетерпев боль и слабость, он двинулся дальше прочь от скалы.

От подножия в даль раскинулась холмистая степь, земля враждебных тахов и дружественных сагар.

- Значит, туда.

Он слабо махнул в сторону востока. Медленно делая шаг за шагом, заслонил глаза от солнца ладонью, вглядывался в подёрнутую дымкой даль.

- Куда он меня притащил? Сгореть бы ему. Да, туда! Долгий путь будет.

Сразу добавилось сил, он выпрямился. Ещё приветливее засветило солнце, и в лицо дохнул ветер родной и ласковый. Ружан стоял, опершись на палку, смотрел в степь, утопая в мечтах.

***

Ружан положил к стенке пятнадцатый камушек и осторожно поднялся с лежанки. Прислушался. Рассветную тишину нарушало шуршание листвы и фырканье коня внизу под скалой. Ночью тах ушёл на промысел и скорее всего вернётся дня через два, так что надо поспешить. Ружан достал из-под одеяла связку бинтов, нарванных из рубахи, и затейливо вырезанную палочку. Сам выстрагивал, по ноге подгонял. Туго забинтовал лодыжку от пятки до колена, кинул в очаг тонких веток и приступил к сборам. Не раздумывая, своё одеяло он превратил в куртку, одеяло с лежанки хозяина - в штаны. В мешок забросил котелок, кедровые шишки и вяленую крысу. Обмотался на поясе верёвкой и надежно заткнул за спиной нож в кожаных ножнах. Готовый к побегу, он уселся перед очагом. В помятой кружке закипела вода. Ружан заварил чай. Теперь надо успокоиться и ещё раз всё продумать. Он неторопливо отхлебнул. Если конь вдруг не пойдет под ним, заупрямится, то придётся идти пешком. Если пешком, то надо уходить на юг в степь и искать там сагар. Он посмотрел на босые ноги. Труден будет путь. Но вообще-то конь не упрямый, Ружан один раз попробовал на нём ездить, так что надо сразу на восток. Главное за эти два дня проскочить мимо чиуканского улуса, а дальше за ущельем уже родная земля. Там он не пропадёт, пусть хоть несметная орда тахов будет позади.

Кружку он тоже прихватил. Посмотрел на крысиные шкурки под потолком, достал нож, пообрезал тонкие бечёвки и покидал всё в огонь. Удушливая вонь от паленой шерсти поползла во все стороны. Ружан снял с перекладины уздечку и осторожно спустился вниз.

Конишка оказался послушным, безо всякого принуждения пошёл под всадником. Распевая шёпотом победную песню, ликующий Ружан устремился на родину.

***

Конь послушно остановился во дворе. Ружан медленно сполз на землю. Трясущимися руками он перекинул повод и повёл коня за собой к воротцам хлева. Внутрь не завел, привязал за верхнюю жердину покороче, чтоб конь не мог лечь и не дотянулся до колоды с водой.

- Постой. Как совсем остынешь напою.

Он почесал косматый бок. Да, будь у конишки короткая шёрстка все бы ребра торчали наружу. Изрядно отощал у нового хозяина. Держась рукой за стену Ружан, сильно хромая, поковылял к дверям дома.

- Ласка! Ласка! Ты где? - тихо позвал он. Из-за дверей тотчас ответил грубый собачий лай. Ружан вздрогнул и позвал снова.

- Ласка! Девочка!

За дверями собака залилась визгливым истеричным лаем, зацарапала когтями двери. Тут же на разные голоса откликнулись собаки нижних соседей.

- Яранка! Яранка!

Он вмиг охрип от волнения и что есть мочи затарабанил кулаком в двери.

- Открывай, Яранка!

Собаки драли глотки всё сильнее.

Вот дверь распахнулась и на порог выскочила Ласка и следом растрепанная жена с палкой в руке. Собака, грубо теранувшись об хозяина, стремглав умчалась во двор облаивать лошадь. Онемевшая и бледная от ужаса Яранка застыла с дубиной, занесенной над головой.

- Яранка. Это же я!

Жена отшатнулась, палка гулко загремела, отскакивая от каменного пола. И в следующий миг жена пропала во мраке дома.

- Да что же это?! Яранка!

Цепляясь за косяки, Ружан с хриплым стоном шагнул через порог. Дальше ощупью пошёл направо в комнату, откуда в лицо дышало тепло.

- Я вернулся, Яранка! Ну что же ты? – шептал он и всё шёл и шёл вперед впотьмах, едва касаясь правой рукой стены. Задыхаясь он добрел до лежанки, нащупал трясущееся одеяло, суетливо спешно рванул его к себе, разыскивая того, кто в нём всхлипывает и дрожит. Схватил и со стоном повалился на лохматые мягкие шкуры, прижимая к пылающему лицу стылый лёд яранкиных рук.

***

Ружа-Ачоу сидел на почётном месте во главе стола в отчем доме. Голова ещё шла кругом после долгого ритуала, проводимого Шушей, предназначенного для полного изгнания неугодных духов из тела вернувшегося от предков. С правой стороны от Ружана сидели отец, братья и лучшие друзья семьи. Слева остальные уважаемые люди поселения. Разговоры пред опустевшими горшками и чашками шли вполголоса. Соседи насытились кушаньями и историями Ружана и теперь болтали больше о своём насущном. Мать, сестра и сноха на тесной кухне с нетерпением ожидали окончания пира. И вот они вынесли к выходу тугой узел с ячменными лепёшками, красноречиво намекая гостям, что пора и честь знать. Уважаемые люди вняли, потянулись к выходу. Мать с каждым гостем вежливо прощалась, подавала пару-тройку лепешек в дорогу, просила не забывать и приходить почаще. Вскоре дом опустел. За столом остались только старик Ила-Ачоу и мужчины их рода. Мать тут же принесла гору подушек и обложила ими старика. Веки деда сомкнулись, и он задремал.

- А ты не стой здесь деревиной! Домой иди!

Это мать рявкнула на Яранку. Ружан поймал взгляд жены и молча кивнул. Она накинула на голову платок. Длинными концами заслонила спящего на руках сына и пошла на выход. Лепёшек не взяла.

- Да и недалёко мне совсем, - и хлопнула дверью.

- Засранка кудлатая, - проворчала мать. Хотела ещё что-то добавить, да передумала.

Женщины живо засуетились, загремела посуда, заскребли веники. Срочно убрали в сторону стол, освободили место, чтоб отдохнули их мужья после долгого застолья. Ружан блаженно растянулся на толстом одеяле. Рядом, положив под спину подушку, уселся отец.

- Теперь рассказывай по порядку. Как обмен вы вели? Как с вахэ дрались? Как тах тебя мучил? И как ты от него убежал?

- Что ты ему покоя не даёшь? Пусть отдохнет, - встряла мать, садясь по другую сторону от Ружана. Сжала сынову руку в своих жёстких ладонях, смотрела на него глазами полными слёз. – Ты поспи, миленький! Поспи!

- Спать дома будет! А сейчас давай уже без вранья рассказывай.

- Ничего я не врал. Всё сказал, как на самом деле было.

- Как на самом деле было, - передразнил Дакан. - Если это подвиг, то чего прячешься. Ещё раз меня рассказом порадуй.

Ружан отнял у матери руку.

- Подушку дай.

Тут же прибежала сестра, услужила. Мать на неё шикнула, и та обижено отошла.

- Тоже нечего зазря место просиживать. Посудой займись! Что глаза скосила?

Сестра убралась на кухню.

- Всех загрызешь, собака старая, - выругался Дакан.

- Я с улуса начну, - поскорее заговорил Ружан. - Утром к чиуканам гонцов послали, чтобы договориться пропустят они нас или нам другой путь искать. Гонцы вернулись и сказали, что нас в улус пригласили и меняться с нами будут. Оказывается, мы первые к ним пришли. Ещё никто за лето у них не был. Все обрадовались. Лучше уж здесь всего понабрать и не тащиться до Пёстрых Балаганов. Прямо удача. Так на поляне рядом с их домами встали, заночевали. Утром давай они к нам с предложениями заходить. Само собой котлы они вмиг у меня похватали. Два ножа и топор. Прямо складно так всё пошло. Дали мне двух тёлок и бычка. Хотел у них ещё собаку выпросить, но хозяин не уступил. Так у них ещё уголь был. Только мой товар чиукану не сгодился. Ну да я с другим на дрова договорился. Поразмыслил, что даже пару коней могу ещё запросить. Только коней у них не было. Да и если бы без коней, то прямо удачно у меня всё сложилось. Я уже думал всё, домой поверну. Туга-Ачоу меня отговорил. У него не всё так хорошо вышло. А тут чиуканы сказали, что в Пёстрых Балаганах тахи с лошадьми и краской стоят. Прямо ну глупо от такой выгоды отказаться. Договорился я что скот и дрова на обратном пути заберу, и пошли мы все к Пёстрым Балаганам. Из угодий нижних чиукан через два дня вышли и стали на отдых. Тут к нам вахэ караваном подошли. Но с этими ничего сторговать не вышло. Они только виноград старый и чекий подсовывали. Ну так у нас были те, кто соблазнились. Я и не думал даже на такое посмотреть. В общем два дня мы с вахэ протоптались на одном месте и разошлись. А на следующую ночь они нас догнали и грабить начали. Вот никто не ожидал. Отбивались кто как мог. В темноте и не видишь толком где они, где мы. Меня схватили и поволокли куда-то. Как мог отбивался. Вырвался даже. А тут мне лицо обожгло чем-то. Орал я дико. Кровь прямо во рту глотаю и вообще ничего не вижу. И вот так даже не понял, что дальше и было. Когда глаза потом открыл оказался в логове таха. Едва живой на лежанке лежу, а он всё посмеивается да крыс в котелке варит. Отлежался я понемногу, и когда тот ушел, я на его коня сел и только пыль столбом. Шесть дней скоту отдыха не давал. Даже до сих пор не верится, что так легко ускакал.

Ружан выдохнул.

- Экая чудная сказка, - прошелестел очнувшийся дед. – Только зачем сын крыс у таха ел?

- А кроме крыс у него есть было нечего. Ни еды, ни добра в доме.

- А будь у него добра ворох, ты бы всё его нам привёз.

- Ну да что ты, почтенный отец. Откуда у бродячих тахов добру взяться.

- Я в балагане у таха был. Всё ничем не хуже нашего устроено. Этот тах умный. Знает он за нашим народом, что из гостей мы всегда с подарком уходим. Если он не подарит, то мы сами возьмем, - посмеялся Илан. Он кряхтя поднялся и продолжил: - А за крыс, сын, не думай. В том позора нет. Я ещё помню такое время, когда ченчи крыс ели. Совсем тогда мало кто ячмень сеял и такие у всего народа посмешищем были. Это сейчас себе напрасно надумали, чтоб лучше прочих себя считать. Ты хоть имя у таха спросил?

- Для чего?

- Эх, молодые, - отмахнулся старик с досадой и шаркая ногами поплёлся к выходу.

Мать тут же подсуетилась, у дверей помогла ему натянуть куртку, подала три лепёшки.

- Благодатным год будет, - прошелестел он и шагнул за порог.

- А молодой тот тах был?

- Не знаю, отец. Не разглядывал я его.

- Две луны он тебя водой поил, под тобой солому менял, а ты его даже не разглядел.

- Злой он.

- Отчего же?

- Только насмехался да шкурками перед глазами тряс.

Теперь и отец досадно махнул рукой.

- Тебя жена дома ждёт.

Ружан и не спорил. У порога мать всё никак не хотела отпустить его из объятий, насилу он отцепил её руки от своей куртки. Выхватил из рук сестры две лепёшки и скрылся за дверями.

Торопливо шагал по скользкой тропинке, тяжело дыша и припадая на левую ногу, и ворчал себе под нос:

- Имя собаки я знать должен. Вам бы столько крыс посожрать. Идите и сами спрашивайте если охота. А мне дела нет.

Отдохнуть за ночь по-настоящему не получилось. Яранка трижды подскакивала: с ребёнком возилась, потом дровами гремела, а после и вовсе куда-то убежала, сунув сына Ружану под бок. Ружан и лежал, шевельнуться боялся, чтобы дитя не прижать. Кое-как дождался жену.

-Ты мне это брось. Пока ногами не пойдёт не суй мне ребёнка. Не для меня это занятие нянчиться с ним, – и сел за стол, пододвинул к себе горшок с дымящейся кашей. Мать варила.

Едва стадо ушло, с приветствием на пороге появился Ила-Ачоу.

- Благодатным год будет, хозяева. Не покидать радости ваших стен многие дни. Здорова ли ты, Яранка?

- Благодатным, Иланак, – отозвалась с улыбкой Яранка. Забеспокоилась о госте, торопливо ставила на стол свой горшок с кашей и остывшие лепёшки.

- Ты напрасно не суетись, дочка. Дай нам наедине с Ружаном побыть. Моя жена ласково тебя примет.

Ружан вытянулся от удивления. Чужой человек так ласков с его женой. Недоверчиво покосился на Яранку, послушно собирающуюся уходить с ребенком на руках.

- Не придумай гнусных глупостей, Ружан, – суровый взгляд старика прикипел к лицу молодого. Ружан смутился, потупился.

Дверь мягко закрылась и, немного помешкав, Ила-Ачоу начал:

- Возьми вот. Подарок это! - Не отводя пристального взгляда, старик отцепил от пояса маленький мешочек с вышивкой. Положил на стол перед Ружаном. – Бери смело.

Ружан взял, аккуратно неловко потянул завязку. В мешочке оказалась глиняная свистулька размером с ладонь, разрисованная волнистыми линиями и снабженная шнурком с пятью яркими бусинами. Красивая игрушка. Ружан улыбнулся и потянул к губам, осторожно дунул. Свистулька глухо шикнула. Ружан дунул сильнее и звонкий чистый высокий звук вылетел наружу. Оба рассмеялись. Ружан повертел свистульку в руках, разглядел ещё две маленьких дырочки у дальнего от свистка края и стал, попеременно закрывая то одну то другую, дуть. Ила-Ачоу радостно постукивал ладонью по столу.

Позабавлявшись, Ружан положил свисток на стол.

- Э, нет. Одень скорее. То только тебе. И никому не показывай. Это подарок ещё от старого нашего шамана. Так что очень непроста эта вещь. Теперь она твой талисман от всякой беды. Мне верно служила, пусть теперь и тебе надёжно помогает.

Исполненный гордости Ружан надел свистульку на шею и спрятал под рубаху.

- Добавь мне теперь чая. Ещё долго говорить будем.

Ила-Ачоу без всякой строгости улыбался, принимая кружку с горячим отваром.

- Не легко мне в таком признаться, Ружан, но до этого момента я, как и все в поселении, думал, что не ты это. Подменыш какой вместо тебя объявился. Прости за обидные слова. Только трудно поверить, что один ты жив остался и смог вернуться. И то соврал я тебе. Раньше тебя только два быка прибежали с разорванными носами и цветными верёвками на рогах. Видно, хотели чиуканы их зарезать, но не удержали. А ещё раньше к нам в поселение пришли три семьи сородичей, ограбленных чиуканами, и приюта попросили. Сказали, что из их поселения только они и остались. Так что не гневайся на людей и жену. Трудно поверить в такое чудо.

Старик замолк, причмокивая от удовольствия.

- Чудно говоришь ты, отец. Я без отдыха ехал по нашей земле и нигде чиукан не видел и нигде разорённых поселений не встретил. Кого боялся так это тахов. Если бы они догнали меня, то живым бы верно не оставили.

- Может не случилось тебе через те поселения ехать, что разграблены были.

- Может и так.

Илан вздохнул.

– Ты вот не ошибся ли говоря, что дакаи вас разорили?

- Что ты отец. Как так можно дакая на маштаке с чиуканом спутать.

- Ночь ведь была.

- Так луна ярко светила. Не ошибся я.

- Хорошо это.

- Что хорошо?

- Всё хорошо. Но осторожно тебе скажу. Люди решили, что надо бы Яранке к своим вернуться. Как дурная молва пришла, так её чуть было сразу за косы к быку не привязали, чтоб тот домой её с позором унёс. Шуша только вступился. Удержал буйных. Сказал, чтоб обождали, когда родит. Приплод надо бы в роду оставить, а мать можно потом не щадить. И теперь едва дождутся какая из женщин у нас родит, так сразу Яранку с дитём разлучат. Только и надеятся, чтоб скорее бы это случилось, пока родичи твоей жены не пожаловали сами.

Ружан вцепился в край стола, подался вперёд.

- Зачем глупости такие придумал! – вскричал, привставая.

- Не пустые это слова, сын. Не пустые.

Старик отодвинул подальше кружку по вздрагивающей столешнице.

- Злой воли за Яранкой я никогда не замечал. Хорошая она хозяйка и ласковая мать. – Ила-Ачоу вздохнул, вставая с подушки. – Не знаю я такой хитрости, чтобы всё по-иному перевернуть. А коров твоих Чаран к себе в заботу взял. Так что, как только сил достанет, забирай и заботься сам.

Ружан задохнулся, захлебнулся вязкой слюной и, пока с хрипом прокашливался, не услышал как Илан попрощался и ушёл.

На лежанку Ружан сложился как обвалившаяся с кручи земля, ни на миг не прекращая ругать врагов и сородичей. Гнев его не покинул даже когда пришла домой Яранка с горшком молока и просяной лепёшкой.

- Ты тоже решила, что я дурной подменыш, а не твой муж! Ты мне тоже пакостей желала, подавая хлеб!

Яранка шагнула назад раз, другой.

- Так беги сразу до балаганов своих и оглянуться бойся! - И Ружан широко шагнул и в то же мгновение рухнул, истошно завыв, подвернулась нога.

Яранка проскочила мимо. Уложила на тёплой лежанке малыша и поторопилась помочь страдающему мужу. Подставила спину, чтоб тот опёрся, и донесла на себе до лежанки. Опустила осторожно. Мокрой от слёз щекой прижалась к его лицу. Оба в голос ревели.

Затихла боль в теле, иссякли слёзы. Яранка уселась на лежанке рядом, баюкая на руках ребёнка. Ружан, время от времени размазывая натекшие на шею слезы, беззлобно думал, как же глупо всё что творится вокруг него. Но покоя им не дали. Пожаловал в гости Чаран.

- Благодатным год будет, хозяева. Я уже не первый видно к вам.

Ружан осторожно поднялся ему навстречу.

- Ты не беспокойся напрасно, Ружан.

Чаран поскорее присел к столу и торопливо отхлебнул поданный чай.

- Не пересказывай мне тех глупостей, что тут про меня и Яранку надумали.

- Никак не за этим я тебя навестить пришёл. Напрасно досадуешь. Завтра я тебе на двор корову и тёлку верну. А одну корову у себя оставлю.

Чара-Ачоу быстро допил чай и протянул кружку за добавкой. – Причина тому серьёзная, Ружан. Обиды я нанести не намерен. – Принял полную кружку исподлобья глянул на Яранку. – Забели, хозяйка.

- Живот распухнет, - огрызнулась Яранка, отходя к печке.

- Бесстыжая, - ухмыльнулся Чаран и обернулся к Ружану. - Потерял я одну руку быков. Убыток и горе. А ведь, в том числе, тебе я их доверял.

- Доверял конечно. Только кто ж знал, что так обернётся.

- Это конечно. Только я смог и быков к ченчам сгонять и тебе особо с чёрной медью угодить. Согласен ты или поспоришь?

Ружан молчал.

- Ни на каплю не сомневался я в тебе Ружан. Понимаешь ты меня. Так что верну тебе корову и тёлку. Одну голову у тебя всего беру. А ведь должен был за всех пятерых запросить.

Смотрел пристально, ждал ответа, чая больше не просил.

- Не справедливо, - пробормотал Ружан, одновременно всматриваясь в лицо Чарана, пытаясь найти на нём хотя бы слабый намёк что тот шутит.

- Каким образом тогда рассчитаешься? Долго жать не могу, тоже нужду имею. Если коровы жаль тебе, то можешь тахским конём отдать. Тебе зачем конь. Куда ездить. До кузницы и на быке неспеша можно. Завсегда бык больше коня увезёт. Отдай коня или корову, и беспокойства не будет. Все довольны останутся.

- Пусть корова у тебя останется.

- Вот, теперь я достойные слова слышу. - Чаран потянулся и поднялся. Коротко глянул в сторону Яранки. – Дура она бешеная.

11. Рыжий конь

Пора морозам ударить, пора снегу лечь. Видать не пора. Погожая осень стоит, сухая, приветливая. Да и пусть всю зиму такая погода стояла бы. Зачем холоду быть? От него только напрасно зябнуть да лишние дрова жечь.

Ружан закрыл воротца хлева и повёл коня за собой. Конь не корова, низкую траву хорошо скусывает, не спеша напасается за день позади убранной делянки. В своём коне Ружан души не чаял и честно боялся, что вдруг кто сманит его или сам он надумает убежать, поэтому в стадо не отпускал и пас всегда рядом с домом. По нескольку раз за день приходил его погладить и угостить, полюбоваться огненно-рыжим красавцем. Ружан привязал конец верёвки к недоуздку и отпустил коня. Другой конец был привязан к крюку, вбитому в толстую чурку. С грузом, волокущимся позади, лошадь быстро и далеко уйти не сможет, и хозяин завсегда за ней поспеет. Совсем нелады творились у Ружана со здоровьем. Порой такая ломота в костях была что без стона на лежанке не мог повернуться. А конь прямо загляденье. Глаза блестят, уши всегда навострены. А если сородича углядит, ржёт во все горло, хвост задирает и пританцовывает. На солнце шерсть у него блестит как начищенная медь, лоснится. И телом очень хорош: шея налилась, бока раздулись, круп округлился. «Если силы будут, то проеду сегодня немного. И ничего что долго без дела стоит. Пусть силы копит. Вот к весне получше мне станет и буду тогда на нём всюду ездить, всем показывать. От такого коня многие захотят приплод получить. Сами станут ко мне кобыл водить».

- Благодатным год будет, Ружа-Ачоу.

- И тебе того же, Ила-Ачоу. Рад видеть тебя почтенный сосед. Поди коров своих провожал?

- Да, смотрел как там трава. Совсем молоко пропадает. Толи трава виновата, толи моя старость.

- Ай, жаловаться тебе ли?

- Ну-ну! Ты не очень-то языком болтай. Сглазишь, - шутливо погрозил старик. - Лучше глянь туда. Что за люди к нам едут.

Ружан обернулся.

- О, Илан! Твои глаза зорче ястребиных. Никак Чаран с охоты приехал. Прямо ели-ели его быки ногами шевелят.

- Значит, удалась Чарану охота. Пойду жене говорить, чтоб обед не готовила. Сегодня пировать к Чарану пойдём.

- Это ты напрасно на обед надеешься.

- Но-но. Нельзя молодому такое говорить. Уважение имей к старшим.

Ила-Ачоу неторопливо пошёл дальше.

Ружан с важным видом отвернулся от коня и стал разглядывать вереницу охотников, теперь уже въезжающих в поселение. Под приветственные крики несколько человек повернули к поселковой площади. Тут же во все стороны понёсся свист и гиканье. Из домов стали выходить и выбегать люди.

Ружан встрепенулся, заспешил домой. Ай, Чаран! Ай молодец! Об односельчанах подумал. Праздник настоящий устроить решил.

- Яранка! Яранка! Поспешим! Чаран зверя живого привёз, молодым потешиться. Прямо настоящий праздник!

Скинув неопрятного вида меховую безрукавку, Ружан нацепил новую куртку и, на ходу подпоясавшись, поспешил на торжество.

- Поторопись, жена!

- Мне места хватит.

Незачем нерасторопную жену ждать. Надо место среди первых занять, чтобы хорошо видеть охоту, славить удачливых и смеяться над неумехами.

Место себе он выбрал на каменном заборе возле дома отца. Двор соседей ниже был плотно занят односельчанами и узкую поселковую площадь тоже толпа с паками и быками обступила так что не протиснешься. Сосед что жил внизу под главной дорогой тщетно разгонял детвору, оседлавшую крышу его хлева.

На самой же площади посередине неподвижно лежал большой тюк, надежно перевязанный верёвками. Старшие сыновья Чарана важно прохаживались возле него, ожидая знака от отца и шамана Шуши. Люди вокруг возбужденно громко галдели, гадали что за диковинного зверя удалось добыть охотникам живьём.

Ила-Ачоу пожаловал во двор Даки-Ачоу, опёрся на палку и задумчиво сказал:

- Для козла велик. Для быка мал.

- Они в степь ездили. Поди позднего телка умудрились поймать.

- Нет, Дакан. Скажу тебе, бычком там не пахнет.

- Для чего другого у Чарана смелости не будет, -отмахнулся отец.

Мать подоспела с подушками, чтобы теплее на камнях сидеть. Замешкавшийся Лочан понукал быка пробиваясь к участникам праздничной охоты. Да поскорее бы уже начинали. Вон снизу пополз дым, это во дворе Чарана запалили большую уличную печь, скоро жареным мясом запахнет. Что же Шуша не идёт! Нестерпимо хочется праздника! Ружан огляделся. Позади всех во дворе отца прислонившись плечом к углу дома стояла Яранка с малышом на руках. Ружан подскочил к ней.

- Что же ты тут стоишь. Ближе пойдем.

- Мне отсюда видать твоих родичей.

- Что ты дуешься! – он схватил её за руку и потащил к ограде. Отпихнул сестру, проталкивая вперёд Яранку. Мать зашипела на невестку.

- Сыну указывай, - огрызнулась Яранка в ответ, гордо выпрямилась.

- Цыц, глупые, - рыкнул Дакан, и женщины угомонились.

Под размеренный звон колокольчика и визг рожка в нарядных одеждах появился Шуша с тлеющим веником, насаженным на посох. Но вот рожок стих и то вскрикивая, то шепча шаман уронил разукрашенную палку и ударил в бубен. Рывками ходил и кланялся вокруг тюка под тихую дробь, завораживая и увлекая. Ружан подался вперёд, вслушиваясь в его затейливое повествование, неслышно подпевая ему.

Под приветственную песню охотники развязали тюк. Толпа ахнула, Ружан задохнулся. Тахи! Эх, обстриженный уже и оборванный. Но рукам по ногам связанный сидит на коленях, головой в землю уткнулся, не шелохнется, верно от ужаса. Шуша громко запел, звучно затопал по стылой земле, с силой ударил в бубен. Колокольчик на его груди разразился пронзительным звоном. Шуша подхватил с земли посох, прижал локтем к боку и закрутился волчком, неистово лупя по гулкой козлиной коже. Тлеющий веник, вспыхивая от резких подскоков шамана, сыпал во все стороны искрами. Вслед за Шушей Ружан пришёл в сильное волнение. Пляска и песня распаляла, горячила, затмевала разум. Рядом старшие стали теснить молодых. Кто уже сидел верхом рвались в первые ряды показать свою удаль. Глаза горели, ноздри раздувались, зубы клацали, кожаные поводья скрипели во взмокших ладонях, ребра быков прогибались под давлением ног всадников. От напряжения Ружан вспотел и зло досадовал на себя. Что же он не приехал на коне. Вот сейчас с лихвой бы отомстил за свое унижение, растоптал бы таха его же конём. Первым бы поскакал, всех опередил.

- Режь! Режь! Берегись Шуша!

Сыновья Чарана перерезали верёвки на руках и ногах пленника, давая ему полную свободу. Перестав бить в бубен, Шуша побежал вокруг пленника с истошным хриплым воем. Сорвав с посоха веник, рассыпал его вокруг себя тлеющей трухой. Под восторженный визг и крик толпы травля началась. И первый бык с рёвом понесся через площадь. Размахивая над головой плеткой Чаран мчал прямо на неподвижного таха трусливо прижавшегося к земле.

- Дави! Бей! – неслось со всех сторон.

И следом вопль ярости и разочарования. Чаран промахнулся. Прямо из-под копыт быка тах ускользнул в сторону перекатившись через плечо. Вскочил и кинулся к стене, чтобы взобраться на неё, спастись от нападающего следом. Зрители, стоящие наверху, палками сшибли его вниз, и пленник вынужден был с неистовым проворством метаться и уворачиваться от проносящихся рядом во весь мах охотников.

- Давай, Лочан, бей! - выкрикнул Ружан, видя мчащегося на таха брата. Крик его потонул в грохоте подобных. Неожиданно плечо Ружана кто-то стиснул. Он невольно обернулся. Ила-Ачоу тихонько кивая сказал:

- Отважный воин!

Ружан резко стряхнул руку старика. Вот досада. Не увидел удачно ли брат шибанул таха, промахнулся ли.

- Будет тебе, Илан. Не мешай!

Он опять прикипел взглядом к зрелищу.

Устал тах, едва успевает уворачиваться. Одежда на нём клочьями висит, вымазан пылью и навозом. «Так ему. Пусть досыта хлебнет, прочувствует каково оно других крысами кормить. Что же, братья, жалеете его?! Давите! Топчите!».

Серый бык сшиб таха с ног. Его подбросило, перевернуло. Упав на спину, он кувыркнулся через голову и больше не поднялся. Молодые всадники сбились в плотное кольцо вокруг таха, стремясь покрыть себя славой. Из толпы понеслись свист и бранные окрики, призывающие остановить охоту. Старые воины принялись разгонять разгорячённую не знающую меры в забавах молодёжь. Среди таковых был отец. Он пробился через толпу и вывел из давки быка и Лочана. Размахивая плёткой, прочую толпу разгонял Чара-Ачоу с соратниками.

- До смерти его! Насмерть! – неслось со всех сторон, но всё тише и не столь кровожадно. Шуша забил в бубен, загремел колокольчиком, затянув песню мира.

Ружан тяжело дышал, в груди ныло и рвалось как тогда летом. Со двора все ушли, поспешили на торжественный пир, а он смотрел на опустевшую площадь, посреди которой вокруг неподвижного пленника стояли главы семей. Идти к ним Ружан не хотел. Ни с одним из них он не согласен.

***

Ружан ни знать ни думать не хотел о дальнейшей судьбе полуживого таха. Даже к отцу перестал ходить и с Иланом старался не встречаться. Одним тахом больше на земле одним меньше кто заметит. Держит его Чаран в своем сарае и пусть на здоровье забавляется. Случись Ружану распоряжаться судьбой врага, то не раздумывая прикончил бы и в пропасть сбросил. А тут ходят старики и склоняют, что уважение надо иметь к инородцу, потому что отважным себя показал. Всё зовут к Чарану сходить, надавить ему на совесть, напомнить об обычае, чтобы отпустил, не держал в неволе. Надо им пусть трудятся, а у Ружана дел невпроворот. Вот вчера Шуша приходил, подговаривался, мол кобыла у него скоро в охоту придёт. И племянник Чарана о том же намекал, приглашал в гости. Вот чем достойному хозяину заниматься надо, а не заморачиваться всякими там тахами.

Ружан похлопал коня по шее.

- Набирай сил да побольше. Скоро отбоя от невест не будет. – И пошёл в гости к Шуше. Обещал шаман зелье сильное дать от ломоты в костях, а то отцовские мази совсем не помогают.

Шуша как нарочно у дверей стоял. Едва Ружан кулак занёс, чтобы в дверь стукнуть, он тотчас на пороге возник. Широко улыбаясь, провёл в отдельный закут позади кухни, усадил на циновку и принялся угощать. Сам чай наливал, лепёшки и мёд выставлял. Странно, конечно, такое. В доме ченчи гостям всегда женщины подают. Но Шуша приглашённый шаман. Даже и не ченчи по рождению, но своё дело достойно исполняет, советы дельные по хозяйству даёт и в спорах пособляет, поэтому простительно ему. Врачует редко, только если знак надёжный ему будет. Вот по просьбе Ружана гадал он на новолуние и сказал, что было ему видение. А иначе зачем бы к нему идти.

Шуша запалил ароматную свечу, тихим наговором призвал в помощники предков и уложил Ружана на циновку. Принёс в расписной мисочке пряно пахнущее подогретое масло и под унылую монотонную песню стал натирать руки, плечи, спину больного. Не жалел зелье, густо мазал. А его голос завораживал, голова кружилась, перед глазами видения красочные разворачивались. Так ловко произошло, что Ружан не заметил, когда заунывное причитание стало яркой сказкой.

Голос врачевателя стих, чудесное разминание тела прекратилось и Ружан очнулся. Шуша опять принёс чай.

- Садись поудобнее. Главное не спеши. – Протянул кружку с отваром. - Особенный вкус у него, это потому, что целебные редкие травы там. Для особенных случаев приберегаю.

Соглашаясь, Ружан неторопливо цедил терпкую жидкость. Шаман покивал и размышляя в слух ненавязчивым тоном продолжил:

- Все болезни от беспокойства. Спокойный человек долго живёт. Ничто его не сгибает. Посмотри на Илана. Самый старый человек в поселении. А молодым за ним ни в чём не угнаться. А все потому, что и сердце, и разум у него спокойны. Вот ты покоя себе не находишь. А неспроста такое. Верно тебе всё кажется, что несправедливо с человеком поступаешь. Не спеши со мной спорить. Имей терпение выслушать. Так-то да, разумно кажется, что и никакого не обидел, нет. А сердце беспокоится. Говорит, что надо отблагодарить брата. Не дай, не выручи он, и не с чем дальше по жизни идти. Всегда за все благодарным быть надо. За всякую малость надо щедро одарить. Так старая мудрость учит. Не спеши, поразмысли, кто тебе в трудный день помощь оказал. Словами все у нас помочь скоры. А делом? Кто делом помог? Вижу, чувствуешь уже, понимаешь. Вот и напрочь твоё беспокойство уйдет и здоровье наладится, когда справедливость восстановится. Но погоди перебивать меня. Не всё так просто. Опять же надо разумно с благодарностью подходить. Чем дали, тем и благодарить надобно. Дали тебе семян, тогда благодари хлебом. А что другое для хозяйства нужное получил, так и дарителю нужное в хозяйство дай. Ты кузнец. А Чаран охотник. Спокойно посиди, подумай. Как правильное решение примешь так сразу облегчение тебе будет. Прямо в миг такое заметишь. А теперь опять ложись. Ещё разок надо масло втереть.

Ружан прямо млел под ловкими руками шамана. Снадобье, втираемое им, приятно грело, тело расслаблялось, мысли замедлялись, разум засыпал.

«Можешь тахским конём отдать. Тебе зачем конь? Куда ездить? До кузницы и на быке неспеша можно. Завсегда бык больше коня увезёт. Отдай коня и беспокойства не будет. Все довольны останутся». Чьи слова это? Во сне скорее всего откровение было.

Ружан отлично выспался, поднялся с циновки с необыкновенной лёгкостью и в теле, и в мыслях. Всё верно сказано ему и понято им. В тот же вечер он увёл коня на двор Чарана.

Своему чудесному выздоровлению Ружан радовался два дня. Утром третьего у ворот хлева его скрутило так, что он едва успел схватиться за жердину, чтобы не грохнуться с размаху навзничь. Хорошо Яранка рядом была, в дом затащила, за отцом сбегала. А после ещё три дня отец подолгу рядом сидел, всё правил перекошенную спину сына и бранился:

- Кто только надоумил тебя к Шуше идти здоровья искать! Кому надобно язык вырвать, чтобы советы глупые не раздавал. Нет у Шуши этого умения и никогда не будет. Я могу так говорить, потому что многих после его заклинаний по новой на ноги ставил. Рона, глупый хазгир, много больше в лечении смыслил. И никому не поверю, что ты сам догадался к Шуше сходить. Говори, кто тебя научил?

Ружан отмалчивался. Совестно было. Только недавно ссорился с отцом, говорил что знать его не хочет, а сегодня помощь принял как самый дорогой подарок.

Последнее время всё больше дружил с сыновьями Чарана, и с молодыми приезжими Ачоу, что перебрались в их поселение после летних стычек с чиуканами. И вся дружеская приятная компания вмиг занятой оказалась, как только Ружан отдал коня и с хворью свалился. А тут как назло у тёлки копытце заломилось, Яранка к Илану сходила, и он не отказал в помощи.

- Смотри, Ружан, подмечай. Старые люди уходят. Новые люди приходят, новые обычаи приносят. К добру ли? Я сказать не могу. Тебе с ними жить, - вытирая руки пучком сухой травы, сказал Ила-Ачоу перед уходом. Ружан в ответ только покивал.

С новой силой вспыхнула в нём обида на себя, что такого красавца коня зазря отдал, глупой сказке поверил. Пойти потребовать, чтобы вернул Чаран скотину, так храбрости не хватает. Все вокруг стыдить начнут, что мелочный и непостоянный. Перетерпеть надо. Теперь-то уж он точно знает, кто от души помощь оказывает, а кто всюду выгоду ищет.

12. Хитрый обмен

Ружан торопился, запыхавшийся вбежал в дом.

- Яранка! Мою нарядную рубаху! Быстро!

Жена сидела перед большим чаном и строгала тыкву для коров.

- Так на месте лежит. Возьми.

Ружан скинул куртку, потянул с себя рубаху.

- Дай скорее! Видишь тороплюсь.

Яранка продолжила строгать тыкву.

Ружан отшвырнул рубаху в сторону и кинулся к широкой жердине вдоль узкой стены, на которой и под которой было свешано и аккуратно уложено всё их имущество. Сошвырнул на пол корзину с яранкиным плетением, один войлок, следом второй. Рядом возникла жена и молча, с поджатыми губами подала праздничную одежду. Он рывком взял и суетясь стал разворачивать. Кисти сцеплялись между собой, завязки путались. Он раз за разом встряхивал, а рубаха и жена безмолвно смеялись над ним.

- Ну что смотришь? Помоги. Видишь тороплюсь.

- И чего торопишься?

- Ай. Как будто не знаешь. Давай распутай её.

Он кинул рубаху жене.

Яранка даже не подумала поймать, рубаха упала к её ногам.

- Ай! Поторопись, жена!

- Как таха мучить будут, можно и в простом посмотреть. Тоже мне великий праздник.

- Дура! А за столом у Чарана я тоже в простом сидеть буду.

- Так пусть тебя Чаран и наряжает.

Она пнула его рубаху и пошла назад к своим чану и тыкве.

Ружан скрипя зубами метнулся за ней.

- Место знай! – крикнул он, хватая жену за косу.

Тут она развернулась и что было сил долбанула его кулаками по руке. Ружан остолбенел, выпустил конец косы. Жена уселась на низкой скамеечке, вернулась к прежней работе. С недоброй ухмылкой сказала растерявшемуся мужу:

- Поторопись нарядиться. А то голый до его титьки не добежишь. Околеешь.

Ружан молча неторопливо оделся и ушёл.

Широкий двор Чары-Ачоу, односельчане обступили плотной стеной. Ожидали, вот-вот должен выйти хозяин с гостями. Ружан протиснулся поближе к отцу и брату. Дака-Ачоу спорил с соседом.

- Да у хазгиров лошади прямо огромные. Загляденье как велики.

- Большая скотина ест много. И ухода за ней в разы больше, - недовольно возражал отец.

- Ну да какой за конём уход. Выпустил, да загнал.

- А если так, то зачем такого держать. Место в хлеву простаивать зазря будет.

- Нет, конь непременно нужен. На большом коне человек, он как гора. Не подступишься. Уважение прямо сразу. Конь хозяину непременно нужен. Вот посмотрят и сразу скажут, на коне едет. Сразу видно хозяин крепкий и достаток в доме огромный. Уважение такому.

- Глупость какая. Напрасную скотину на дворе держать. Для красоты можно и собакой обойтись.

- Ай, Дакан, тебя не убедишь. Не видишь пользы в лошадях.

- И конечно не вижу. Ест много, возит мало…

- Э-эй! Идут! Идут!

Из дверей вышли Чаран с родичами и пятеро хазгиров.

- Эй, смотри, прямо на нашего Шидорху похожи. Один в один. Братья прямо.

- Нет, наш Рона на них вовсе не похож.

- Да как не похож. Как они – высокий, кудрявый.

- Э, да не спорь с ним. Он всю зиму хазгира кормил и сказки его слушал.

Чаран и гости остановились посреди двора. Его старшие сыновья из сарая за ноги приволокли полуживого таха и раскинули перед хазгирами на обозрение. Измазанный навозом, облепленный соломой тах был неподвижен, как будто уже умер. Один из гостей тут же неодобрительно замахал руками и что-то часто заговорил. Вахэ, который был при хазгирах переводчиком, тоже быстро затараторил:

- Этот почтенный человек говорит, что совсем слабый таха. Такой ему не подходит. Нет, ничего за него не даст.

- Как не даст? Почему не даст? Скажи ему. Быстро скажи. Это сильный таха. Я два дня его ловил. Двух коней загнал. Кто мне коней вернёт?

- Нет. Хазгир ни за что не возьмет дохлого таху. Он вот-вот дух испустит. Нет. Обмена не будет.

- Ты, козий потрох. Скажи хазгиру. Таха сильный. Пусть забирает. Мы за столом сидели и всё обговорили.

- Нет. Такой не подходит.

- Два коня. Это ничего для хазгира. Мне кони нужны.

- Тупой комолый бык! Таха живой нужен! – заорал в ответ толмач. Далее он на своём наречии осыпал Чару-Ачоу ругательствами и отвернулся, стал снаряжать коня.

Хазгиры садились на лошадей. Чаран метнулся к ним.

- Таху бери! Коней отдавай! – ухватил он за рукав одного из гостей. Тот немедля ткнул ему в лицо рукоятью плётки и дёрнул поводьями. Чаран отшатнулся, зажав лицо ладонями, неловко переступил ногами, однако устоял. Сыновья и племянники кинулись защищать честь и достоинство родителя, но хазгиры уже понукали коней. Галопом с гиканьем вылетели со двора. Люди столь же стремительно расступились, давая им широкий путь. В руки разъярённых родичей Чарана попал только бедолага вахэ. Его повалили вместе с лошаденкой. Вырвали из седла и принялись яростно избивать. Извиваясь, он орал что есть мочи:

- Братья! Братья!

Не долго орал. Изувеченный и безмолвный остался лежать на стылой земле рядом с тахом.

Тем временем Чарана увели в дом. Все его многочисленные родственники тоже скрылись за надёжными дверями.

Зрители, посмеиваясь, стали расходиться.

Ружан остался на ужин в доме отца. За столом с хозяином сидели его соседи-друзья. Женщины подали угощение и скрылись за пологом на кухне.

- У Ружана каждый раз рубаха наряднее прежней. Счастливо с женой живёт.

- Это да. Умеют у чиукан женщины узоры плести.

- Да ты языком плети, да не очень. Твоя жена мигом тебе косы заплетёт. Молва в раз долетит, ещё до дома не дойдёшь.

- Это они могут. Могут.

- А чего сын так нарядился? – спросил Дакан.

- Думал хорошо на пиру у Чарана посидеть.

- Хотел хазгирам понравиться?

- Может и хотел.

- Они всё равно ничего не понимают в узорах.

Люди засмеялись.

- Они в узорах ничего не смыслят. А в тахах и того меньше, - вздохнул Илан.

Ружан не смеялся. Неловко ему. Столь же неловко оправдался перед стариками:

- Так я думал, что таха хазгиры заберут и все вместе попируем. Может эти хазгиры про нашего Шидорху что-либо знают.

Старики по-доброму рассмеялись.

- Знают-знают. Они вон как всё лето везде разъезжали и всюду выспрашивали. Огромные богатства за хазгиров и тахов сулили.

- Да, Чаран аж спать перестал.

- А эти - молодцы. Как они его в морду-то ткнули. Я аж визжал. Чарана и в морду.

- Вот, погляди ж. За таха всего двух коней просил. А с меня за три мешка проса быка требовал.

- А что и правильно требовал. Ты согласный был.

- И не согласный совсем.

- Тогда чего быка отдал. Пусть бы Чаран ждал до осени.

- А ты попробуй не отдай. Кто ж заступится.

- Да, Чаран своего не упустит, с мясом вырвет.

- Да на сей раз не вырвал. Тах у него во дворе корчится. А коней-то не прибыло.

- Завтра Чаран рожицу перевяжет и к другим хазгирам гонца пошлёт. Пристроит. А не пристроит, собакам скормит, - подал голос отец.

Все разом замолкли.

- Эй! Дакан! Нельзя такое сказать.

- Да чего ж нельзя. Толи ты вчера не слыхал его слов?

- Да шуткой он такое сказал. Мыслимо ли под один камень с Яманом ложиться.

- Догадался тахов на коней менять. И собак тахами кормить будет. Вот увидишь. Нарочно пойду посмотреть куда вахэ дел. А следом и таха туда же упрячет, если за него коней не получит.

- Нет. Теперь таха надо подальше свезти и бросить.

- У-у! Боязно стало. А вдруг тахи мстить захотят, куда прятаться будем. Тахи, они думать не будут. Всех без разбора перебьют. Жена кашу ещё неси. Сидите мышами, лапки сложили.

Женщины суетливо принесли горячий чай и котёл каши, и застолье продолжилось.

- От таха надо враз избавиться. Это надо с Шушей поговорить. Он знает как такое правильно сделать.

Хозяин шумно отхлебнул чай и не скрывая неудовольствия ответил:

- Шуша подскажет как его Чаран научит. Оба они нас всех до большой беды доведут. Мы будем кровью умываться, а они коней считать.

- Прекрати, Дакан. Может когда и лишнее что Чаран сделал, но ты прямо густо его чернишь. Не годится.

- И прекратил бы. Только у него сыновья все здоровые, ни один не пропал. А у меня сын едва на ногах стоит и ещё я Чарану быка должен остался.

- Ну так у Чарана пять пропало…

- А у меня что, меньше что ли! Почему он сам меняться не поехал? Почему ходил упрашивал меня и Тугана, чтоб его барахло мы с выгодой поменяли. Ему на охоту срочно занадобилось. Не нашлось изо всей родни никого кто меняться поедет. Где теперь Туган? Кто его жену утешит? Кто детей накормит? Чаран? Шуша? А? Всю скотину со двора увели. Только худую корову им оставили, чтобы враз все не померли. И с тахом теперь. Если его родичи налетят, то они нашими быками откупится. А мы чем позор смоем?

- Да погоди, Дакан. Что ты страха на всех нагоняешь. Не в ладах ты с Чараном, всех-то в это не зачем тянуть. Соберемся завтра советом, поговорим.

- Только и поговорим, - проворчал Дака-Ачоу.

Гости разошлись. Дака-Ачоу сидел мрачный возле печи, ковырял щепкой в зубах. Ружан сидел рядом. Женщины в комнате навели порядок и укладывались спать.

- А что с Яманом случилось.

Дакан выкинул щепку в корзину.

- Собаки его сожрали.

- Шутишь.

- Шучу. Как же! Посмотри сам, никто из старых Ачоу много собак не держит. Все Ямана помнят. Ужаса от его собак неимоверно натерпелись.

Дакан опять достал щепку и засунул в рот.

- Расскажи, отец.

- Иди лучше домой. Ночь на дворе.

- Так и что с того. Самое время рассказать.

Дакан помолчал, жуя щепку, после выплюнул и начал:

- У Ямана было двадцать собак. А может и того больше. Все старики говорили, что четыре руки. Я сам не считал, не умел ещё тогда. Собаки у него были ростом до середины стены. Лапы толстые, рукой не обхватишь. На след посмотришь и оторопеешь на месте. Быки настоящие, а не собаки. Когда дров Яману недоставало, то собаки всю его семью грели. Все завидовали, щеночков у него просили. На одних щенках он иной раз всю зиму переживал. Ячмень, просо никогда не сеял. Быков только пас и чиукан грабить ходил. Тогда многие с ним на чиукан ходили. Однажды он привёз с собой пленных. Старики ему сказали, чтобы врагов отпустили. Обычай уважать надо - воин свободным умереть должен. Яман им в лицо посмеялся и сказал, чтобы они уходили и не мешали его забавам. Тогда не нашлось смелых, чтобы чиукан отпустить. Яман с братьями стал пировать и пленников мучить. На охоту им было некогда ехать. Все припасы съели и собаки стали голодными. Ничего лучше Яман не придумал. Он скормил одного чиукана собакам. Потом второго. А потом и остальных четверых. Отдохнул, назабавлялся и наконец на охоту поехал. Охота ему не удалась. У людей ячмень и тыквы не выросли. Пастбища голыми остались. Ни коровам еды нет, ни людям. Голод пришёл. Такого лютого старики припомнить даже в сказках не могли. Яман, чтоб собак прокормить, всех быков порезал, и коров потом собакам скормил. Только смеялся. Вот до весны недалеко, а там опять на чиукан сходит и будет у него стадо. А собаки до весны ждать не стали. Когда совсем им голодно пришлось, они жену его сгрызли. Яман посмеялся. Весной на молодой жениться решил. Только собакам понравилось людей жрать. Они Ямана с родичами загрызли и по чужим дворам ходить стали. Люди хотели их перебить, только очень хитрые ямановы собаки. Может одну собаку всего и убили. Голодные собаки прямо охотились на людей и грызли и жрали. Страх лютый. Атуран, так шамана у нас тогда звали, обряды особые делал, у предков помощи и защиты просил, жертвы разные обещал и делал. Ничего не помогало. Как ему озарение было он никому не сказал. Только утром сел на последнего своего быка и на верёвке повёл за собой последнюю корову. Собаки за ним лавиной кинулись. Отдал он им корову. И пока они её рвали, он на быке далеко уехал. Через луну собаки враз сами пропали. Атуран на быке в поселение въехал и всем кричал, чтобы выходили. Люди ему не верили, боялись. А тут следом за ним орда тахов примчалась. Они все были шкурами ямановых собак украшены. Тогда в поселении они всех собак до единой извели. Так Яман прославился, а в нашем поселении больше никто помногу собак держать не стал.

Дакан помолчал.

- И ещё. После того избавления никто из наших людей грабить тахов не ходил. Всё больше стали землю пахать, своим урожаем жить. Тогда зимой старшие воины нашего рода и тахи договорились считать друг друга братьями. Только кто сейчас это помнит, - помолчал. - Может тот тах, что о тебе заботился, был из того рода, что ямановых собак перебили.

Ружан ещё некоторое время сидел, опустив голову, находясь под впечатлением от страшной сказки.

- Что ты всё здесь сидишь. Иди жену утешай. Собак нынче на улице ни одной нет.

Ружан встрепенулся.

- Благодатным год будет, отец, - попрощался и торопливо зашагал домой.

Яранка ещё не спала, сидела у печки, мотала клубочки. В комнате на полу валялись вещи.

- Некогда все было. Хозяйство твое вела, - сказала жена с поддёвкой, убрала корзину на место и нырнула на лежанку.

Ружан кивнул, подобрал вещи, повешал аккуратно праздничную рубаху и погасил жировик.

Едва стало светать хозяин пошёл в хлев выпустил на двор корову. В стойле оставил тёлку. Набрал полную корзину сухого навоза.

- Чу! Иди! Иди! Дорогу знаешь.

Распахнул воротца загона. Громким мычанием корова звала запертую, несогласная уходить одна на пастбище. По соседским дворам залились лаем собаки, затревожились коровы. Ружан улыбался. Опершись на воротца, он смотрел вниз на родное поселение, радовался началу нового дня.

После завтрака он нарочно вырядился в праздничную рубаху и, улыбнувшись удивленной жене, сказал:

- Тёлку не отпускай.

После чего сразу отбыл к Чара-Ачоу.

Чаран хворал. Его подбитый левый глаз распух, почернел и не открывался. Багровые царапины на левой щеке воспалились и слабо кровоточили. Ружан искренне считал, что скорчил на лице самый сочувствующий вид: чуть принаморщил лоб, приподняв брови, усиленно поджимал губы, чтобы углы рта торчали книзу. Чаран недовольно приветствовал непрошеного гостя:

- Зачем пришёл?

- Беспокоился я всю ночь. Покоя мне не было. Едва дела завершил, пришёл справиться о здоровье моего старшего брата.

- Справился? Иди отсюда.

Ружан перестал корчить рожу и, поосновательнее усевшись на подушке, ответил:

- Чара-Ачоу, я хочу о милости и снисхождении тебя просить.

- Говори. Я посмеюсь. Так же посмеюсь как твой отец вчера.

- Напрасен гнев твой, старший брат. Отец вчера в великом горе дома сидел. Тот, кто тебе небылицы принес, да язык его навеки высохни, и рядом с ним не сидел. Слёз с его глаз не вытирал. Плеткой со двора гони того лгуна, что хочет поссорить наши семьи.

- Довольно. Что тебе надо?

- Да самую малость твоего внимания и участия. Скот у меня в хлеву в тесноте стоит. Совсем негодно такое. Шире мне надо хлев.

- У твоего отца руки не заняты. Пусть тебе поможет. Глядишь меньше будет всяких сплетней про меня распускать.

- Чара-Ачоу, старший брат, прямо напрасно гнев тебя терзает, потому как глупые сплетни тебе разум застят. Я же к сердцу твоему обращаюсь, оно поди злую ложь распознало и отринуло. Выслушай, прояви терпение.

Чаран молчал.

Голос Ружана стал чуть тише.

- Так я о своих коровах. Тесно им на моём дворе. И едва ли разумно это, но просьба моя такова посодействуй, возьми заботу о моей скотине. Тёлка самого кроткого нрава, вымя уже наливать начала. Не справлюсь я, когда она отелится.

Чаран молчал, буравил взглядом нарядного гостя.

- И телёнка мне поставить негде будет. В тесноте его стопчут. Посодействуй, прояви милосердие.

- Что, отец за глазами храбрый. Тебя заслал должок вернуть. Не возьму я корову от тебя. Пусть сам приведёт, - ухмыльнулся криво хозяин.

- Твой уговор с отцом остаётся как есть. Я о своём скоте речь веду. Потому я говорю столь кротко и вежливо. Обидно мне, почтенный Чара-Ачоу, что ты в моих словах злой подвох ищешь. А все мысли мои чисты как роса.

- Что ты мне голову морочишь. Веди свою корову к отцу и пусть он её держит!

- Всё торопится, старший брат. Не дослушает и понапрасну сердится. Будет ли сил у отца мне во всем содействие оказать, и корову кормить и сарай мой строить. Сам посуди, Чара-Ачоу, что и доверить мне некому кроме тебя. Кто ж ещё в поселении со мной договорится? У кого есть что мне в обмен дать.

- О каком таком обмене ты сказал?

- Прямо радость во мне песней разливается. Слышать меня старший брат стал. Да пустяк всего мне надобен. Таха.

- Что таха?

- Таха я хочу вместо тёлки своей. Он и места в доме мало занимает и ухода и заботы о нём в разы меньше. Сподручнее мне такая скотина в хозяйстве.

- Ху! – дернул головой Чара-Ачоу, задумался. Ружан не торопил его, маленькими глоточками потягивал остывший чай. Лицо хозяина то строго вытягивалось, то кривилось в улыбке, то принимало отрешённое равнодушное выражение. Наконец Чаран хлопнул себя по колену и твёрдо произнёс:

- Забирай таха.

Ружан одним глотком опустошил кружку и столь же нетерпеливо поднялся.

Следом Чаран поднялся с подушки.

- Шидорха из тебя не скоро получится. Хазгир в разы лучше сказки рассказывал. Но корова мне лишней не будет. Ачан, сын! Возьми ещё кого-нибудь и утащите к нему таха. А от него тёлку приведёте.

13. Взбесившаяся скотина

Новая скотина Ружана быстро шла на поправку. Таха он разместил в тёплом закутке дома, специально устроенном позади кухни. Снабдив толстой соломенной циновкой и двумя грубыми коровьими шкурами, заботливый хозяин кормил его досыта дважды в день. Ежедневно за низким столом в доме Ружана ближе к обеду собирались молодые любопытные, придирчиво разглядывали таха, похвалялись что дескать это их рук дело рубцы и шрамы на его теле. Пускались в рассуждения, прихлебывая чай и смакуя лепешки, что едва враг поправится можно ещё разок на него поохотиться. Ради такого случая даже согласны были сделать Ружану подарки. Ружану льстило теперешнее всеобщее внимание. Тах при этом сидел неподвижно как каменный. Не видно его дыхания, не слышно малейшего звука из его рта. Сборище молодых разгоняли старики, приходившие после обеда и неустанно призывавшие молодежь проявлять уважение к пленнику. Илан и Дакан приходили ежедневно, они лечили таха. Чаран и прочие главы семей реже. Впрочем, все считали своим долгом справиться о здоровье больного.

Яранка потеряла терпение. Когда за последним гостем закрылась дверь, она села полоскать в чану чашки и сказала мужу.

- Завтра чтобы ни единой чужой ноги в моём доме не было.

Ружан выронил из рук куртку.

- В твоём?

- Моём!

- Твой там у чиукан остался.

- Надо было не ждать тебя. К своим вернуться. Всё равно жизни нет, - пробубнила с досадой жена.

- Вот же как заговорила. Жизни ей нет.

- Да откуда ж ей взяться? Ты все праздниками занят, да хворями от безделья. Ни у коров в стойле не убрать, ни сына на руках подержать сил не имеешь. Теперь ещё народ в дом стадами водишь. Это ж великое веселье таха подразнить. Самое мужское занятие. Для этого здоровья прямо с лихвой имеется.

Ружан подошёл к кричащей жене и отвесил звонкую оплеуху. Яранка смолкла в миг, как задохнулась. Карие глаза наполнились слезой. Ружана трясло от ярости и обиды. С занесенной над головой рукой он нависал над Яранкой. Ещё звук слетит с её губ, и он навернёт жену сильнее прежнего. Несколько минут прошло в неподвижности. Наконец Яранка медленно вздохнула со всхлипом и моргнула. Опустила голову и продолжила мыть посуду в молчании.

- Помни своё место, - хрипло процедил сквозь зубы Ружан, опуская руку. Он отвернулся и медленно направился к лежанке. Даже двух шагов не сделал, как на него со спины обрушилась жена. Медное блюдо безжалостно заплясало по голове, плечам, спине Ружана с глухим дребезжащим звоном. Яранка не стеснялась. Лупила исступленно и яростно. В каждый удар вкладывала всю душу. Доверяла сверкающей меди многократно яснее больнее и громче разъяснить хозяину как глубока её обида.

Гнев жены испугал Ружана. В голове не возникло мысли отбиться или убежать. Он растеряно прижался к стене, закрывая голову руками. Край блюда опасно мелькал перед глазами. Неожиданно для себя Ружан припомнил окованный край круглого щита вахэ, влетевший ему в лицо той злополучной летней ночью. Ужасное воспоминание, несмолкающий грохот меди, крик жены и рвущая боль сковали волю окончательно. Медленно, с воем он осел на пол. Медный покорёженный круг звучно брякнулся рядом, заплясал, вращаясь со скребущим гулом, и через долгий вздох замер.

На холодном полу Ружан пролежал допоздна. Именно боязнь, что боль будет нестерпима, заставила его быть так долго неподвижным. Яранка проявила к мужу невеликое сострадание, постелила около толстый войлок и одеяло. Сама ушла спать на лежанку.

По возможности тише Ружан заполз на войлок и укрылся одеялом. Боль от побоев оказалась терпимой и не досаждала если не шевелиться. Душевная же боль давила до тошноты и умопомрачения. Как же жестоко оскорбила, опозорила его жена. Избила, показала себя безраздельной хозяйкой над всем в доме. А тах всему этому стал свидетелем. «Не спроста всё так вышло. Это из-за него она так со мной поступила. Чужак ей милее мужа. Быстро ушлая баба решила, что с ним поди лучше станет лежанку делить. Всё верно! Верно люди о ней говорят. Только я, дурак, в её любовь верю. Предала!». Тело просило покоя, но гнусная ревность грызла и будоражила разум.

Мрак ночи рассеялся, но тьма не покинула души Ружана.

Едва в рассветных сумерках смокли крики людей и мычание коров, покинувших хлева и жилища, в доме появились Дака-Ачоу и брат. Вымученно улыбаясь, Ружан всем телом потянулся им на встречу, приподнялся на руках. Дакан опустился на колени, неразборчиво бормоча, зашарил дрожащими руками по телу сына. Ружан же хотел приподняться выше, сесть, обняться с отцом, но боялся сделать неверное движение.

- Как же такое случилось, сынок? – шептал Дакан без остановки. Брат сидел на корточках рядом и сочувственно кивал. Вместе они подняли Ружана на ноги и на спине отец отнёс сына в свой дом.

На мягкой тёплой лежанке с прохладным платком на голове Ружан заснул окруженный заботливыми родственниками. Вот кто по-настоящему его любит!

Благодаря родительской заботе Ружан поправился через две руки дней и засобирался домой. За эти дни он выслушал немыслимое количество сплетен о жене и тахе. Сила в тело вернулась, а силы выслушивать враки иссякли. Уже и сапоги натянул и куртку поясом подвязал как двери распахнулись и с причитаниями через порог перешагнули мать и сестра, поддерживая под руки Дакана. Ружан отступил назад в миг растерявшись.

- Горе! Горе! Убил проклятый. Яманов пёс!

Мать голосила без остановки. Сестра всхлипывая подвывала. Лочан, потирая затылок, остановился рядом с Ружаном. Женщины усадили хозяина на подушки, осторожно раздели. Сестра принесла в котелке тёплой воды и чистые платки. Мать принялась аккуратно промокать ими разбитое лицо Дакана.

- Вот что творит эта мерзавка. Полюбуйся. Тому кто ей добро делал как ласково отблагодарила.

- Яранка? – шёпотом спросил Ружан брата.

- Нет. Тах это.

- Как тах?

- Поленом. И меня навернул.

Видя, что его помощи больше не требуется, Лочан шмыгнул на кухню, загремел посудой.

Отец оттолкнул заботливую жену и придерживая платок у щеки хрипло сказал.

- Вот она, твоя прихоть, всем боком выходит.

- Я что ли научил вас в мой дом соваться. Сам разберусь. - И Ружан шагнул к дверям.

Мать повисла на нём, заливаясь слезами.

- Да чего же ты смерть свою торопишь. Не ходи, не смей. Разорвёт тебя этот дикий.

- Да пусть сходит. Своими глазами поглядит какого гада пожалел. Дурак! Сменял на корову. Тьфу! - Лочан торопливо прихлёбывал из кружки чай. – Как теперь его на цепь посадишь, когда он в силу вошёл. Говорил тебе Махма, что крепко его привязывать надо, чтоб не бесился. А сейчас они тебя и в дом не пустят. Запрутся и не откроют.

- А ты бы замолк. Не спрашивал я тебя, - и Ружан скрылся за дверью.

Разумеется, Яранка с тахом в доме заперлись. И Ружан чуть кулак в кровь не разбил и голос не сорвал, требуя чтоб открыли. На его мучения пришли посмотреть сосед снизу и старик Илан.

- Уймись Ружан. Дай всем остыть. Уговаривал Ила-Ачоу. – Скоро коровы придут. Всё на место встанет.

Уставший Ружан отступился уселся на каменную ограду повесив голову.

- Пошли со мной хлеб разделишь, - предложил Ила-Ачоу.

Наверное, стоит принять его предложение. В свой дом не пускают. В дом отца идти тоже не хотелось. Ружан поднялся, приветливо кивнул старику.

- Да нельзя же так оставить, – забеспокоился сосед снизу. – Людей звать надо. Вытащить выкинуть всю эту нечисть вон. Убить человека додумались, так и до других пакостей вмиг догадаются.

- За себя боишься, - усмехнулся в ответ Илан. – Не надо было раньше пакостей самому творить. Запрись и помалкивай.

Сосед, хлопнув дверью, скрылся в доме, а Ружан поплёлся следом за Иланом.

- Ты поди не знал, что Дакан с умыслом в твой дом отправился. Всё хотел как лучше обставить. А вышло иначе.

- Чего же хотел мой отец?

- Я ж говорил вроде тебе, что у Яранки решили дитя отобрать. Все одобрили. Два дня назад родила мигинова дочь. И она не против твоего сына кормить.

Ружан не знал, что сказать, и подумать ничего не мог. Лишь злющая обида скребла когтями нутро, что всё решено без него. Уперев взгляд в землю, шагал след в след за стариком и не видел, что тот исподволь на него оглядывается.

- Развей моё подозрение. Ведь не тах тебя побил.

Ружан остановился. Признаться, что отделала его жена, так все на смех поднимут. Пусть уж на таха всё валится. Что ему убудет что ли. Всё равно теперь забьют насмерть, едва на глаза попадётся. И с ещё большим сожалением припомнил о несостоявшихся подарках, которые мечтал заполучить, позволив охотится на пленника.

- Смелости значит нет признаться? – едва слышно проникли в уши слова Илана.

- Ну жена побила.

- Думаю обиды на неё ты не держишь за это.

Вот же приставучий дед!

- Нет, уважаемый. И не говори больше об этом. То только меня касается.

Илан необычайно резко развернулся лицом к Ружану.

- Так что, позволишь у Яранки сына отнять?

От неожиданного напора Ружан шарахнулся в сторону. А Илан наступал, теснил с тропы.

- Ещё шагни и под гору покатишься.

Ружвн быстро оглянулся, но не удержался и оступился, заскользил вниз по неровному склону, размахивая руками чтоб не упасть. Примерно на середине он остановился.

- Как тебе там? - обыденным тоном спросил Илан. – Куда дальше путь продолжишь?

Ружан глянул вниз. Два шага осталось до деляны Мигина. Глянул вверх, где на тропе стоял Илан у ограды своего огорода.

- Подай руку, отец.

Илан помог подняться.

- Не пойду я к тебе. Своих дел по горло.

Обойдя дальней стороной, Ружан вернулся к своему дому и проходя мимо дровяника заслышал там возню. И кости ни одна не хрустнули, когда Ружан одним прыжком перемахнул через стопку вязанок.

Двое тотчас пустились бежать, а третий затрепыхался, схваченный за шиворот. Ружан понимал, что долго парня не удержит и потому навалился на него всем телом, впечатал в каменный бок горы.

- Что тут делал? – свистящим шёпотом выдохнул вопрос в ухо притихшему вору.

- Пусти!

- Говори!

- Дрова брал!

- Пошли потолкуем.

Едва Ружан ослабил хватку как мальчишка вывернулся из его руки и дал дёру.

Ружан дрожащими руками отряхнул подол куртки и подобрал оброненное полено. Толстые плотные выбирали из вязанок. Ловко так вытаскивали чтобы высота стопки не изменилась.

Ружан вытер с лица проступившую испарину. Что же это: одни решили, как надо с его женой поступить, другие решили, что дрова ему не нужны. Вот же распорядились! Может и ещё о чем другом решение приняли, а ему не сказали. Ружан подобрал ещё пару поленьев и отправился с ними к задним дверям дома скинул у дверей и крикнул:

- Дрова занесите, а то окочуритесь там к утру! – и пошёл открывать ворота хлева.

Корову он не дождался. Опершись на калитку, смотрел как Лочан и отец загоняли его корову в свой сарай. Та не слишком упрямилась, видно не один день там уже стояла.

Ружан продрог.

Теперь в дом его впустили. Тах тотчас за ним закрыл дверь и надёжно подпёр изнутри. Неслышной тенью проскользнул в комнату, а дальше на кухню и укрылся в закутке.

Вокруг в беспорядке лежали вещи, смятые и истоптанные, устилали всю комнату. На кухне порядка тоже не было. Яранка, подобрав под себя ноги, закутанная в одеяло, сидела на лежанке, прижимая к груди сына. Всё как чужое вокруг. Ружан привалился плечом к холодной каменной стене, повёл по ней ладонью словно пытаясь что-то нашарить наощупь, а взглядом следил за рукой стремясь незримое разглядеть.

- Прибралася бы что ли.

Яранка не шелохнулась.

Ружан, высоко поднимая ноги, побрёл на кухню. С досады пнул помятое медное блюдо, попавшееся на пути. Оно загремело, откатываясь к печи. Ружан поморщился и подошёл к закутку. Тах в поношенной обтрёпанной рубахе сидел на корточках, привалившись плечом к стене и прикрыв глаза. Жалкий вид имел. Ружан скривился от вдруг возникшего желания избить врага. Причем бить его так долго и сильно, пока тот не обделается, а потом еще столько же за то, что обделался.

- Печь затопи! Или не умеешь?

Тах не шевельнулся.

- Не понимает он, - отозвалась за спиной Яранка.

- Тебя мять понимает, а слов значит нет.

Он резко обернулся к жене. Босая и растрёпанная она поправила на плече одеяло и шагнула к печи.

Зашуршали раздвигаемые в стороны дрова и посуда. Нож заскрёб по полену, стёсывая тонкие стружки. Яранка едва различимо заговорила на своём языке. Тах очнулся. Вышел из закутка. Бесшумный и тихий осторожно стал подбирать и ставить по местам посуду. Вытащил из-под вороха одеял бурдюк и исчез за кухонными дверями. Те даже не скрипнули так аккуратно он их закрыл.

- Променяла, - выдохнул Ружан садясь на пол. – Верно всё мне сказали, что променяла меня на дикого.

Ответа не было. Яранка хлопотала по дому с обычным проворством, проходила мимо Ружана едва ли не задевая его одеждой и не обращая при этом никакого внимания. И Ружан, захлестнутый отчаянием, сидел неподвижно, уставившись в одну точку себе под ноги.

Но вот его тронули за плечо. Он поднял глаза. Опрятно одетая и заплетённая Яранка чуть улыбалась, приглашала за стол. В комнате воцарился порядок, по которому Ружан заметил, что вещей стало гораздо меньше. На столе стоял горшок с молоком, кружка с дымящимся чаем и три лепёшки. Совсем пусто. Опять всколыхнулось выбранить жену за то, что голодом уморить решила. Но вместо этого сел молча и принялся за еду.

Две лепёшки исчезли во рту мгновенно. И потянулась рука за третьей, но вовремя себя остановил:

- Сама-то ела?

- Ела.

Невнятная усмешка слабо растянула губы жены.

- Ты вот ешь и спать будем. Поздно уже.

Ружан медленно допивал остывший чай. Взглядом скользил по сторонам, пытался не замечать Яранку, сидевшую напротив. Напрасно старался. Она собой затмевала всё, он не мог от неё отказаться. Саднящая соленая влага отчего-то чаще стала сползать в горло. А вскоре загорчила совсем, приправленная досадой от того сколько сил было потрачено на строительство и обустройство дома. А разве в то время было проще и легче? И сегодня сейчас он ест и пьёт в своём доме, и никто из сердобольных родичей не пришёл к нему, не проявил заботы.

Ружан шмыгнул носом по возможности тише, чтоб не заметила Яранка. Возможно, она подыграла, смотрела рассеяно мимо, медленно перебирая пальцами бусины на концах шнурка, вплетённого в косу. Красавица Яранка, осунувшаяся и похудевшая, но красоты не утратившая. Уступить такую кому из родичей обидно, а таху и подавно.

Ружан поискал таха глазами. Нет его в доме. Наверное сбежал. А может спрятался там за загородкой, и просто не видно отсюда. Однако встать и удостовериться желание не возникло. Он опять посмотрел на жену. Чуть улыбнулся, всё-таки она сидит сейчас с ним. Одновременно с этим в голове всплыла мысль: расстанется он с Яранкой, а дальше что? С другой женой будет проще? Едва ли. Заботы те же останутся.

Взгляд повело в сторону. Раскинутое поверх лежанки, вышитое листьями и быками, одеяло поманило особо. И Ружан твёрдо осознал, что сегодня и всегда он будет спать, обняв жену. Завтра, как только уйдёт на пастбище стадо, он объявит всем чтоб не смели ни в чём обвинять Яранку. Она останется его женой.

Казалось, от грохота крыша вот-вот рухнет на него. Ружан, не пришедший в себя от внезапной побудки, сел на лежанке. За грохотом ударов в двери он слышал неразборчивые отрывистые выкрики. Да что же так неистово к нему в дом стучат. Что случилось. Ружан поднялся, впотьмах запнулся об одеяло, упавшее на пол. Выругался и поспешил к дверям.

Большого труда стоило ему выбить мощный тёсаный кол, подпирающий дверь изнутри. А снаружи, прилагая немалые усилия, старались вломиться в дом всё яростнее.

Дверь распахнулась, отбросив хозяина к стене. Толпясь и давя друг друга, в дом повалили люди. На Ружана тотчас набросились несколькие и под яростные крики поволокли прочь из дома. Ружан не сопротивлялся. Только пытался спросить, что же случилось. Его повалили на землю здесь же посреди узкого двора, насели сверху трое, а может и пятеро, надсадно сопя и выворачивая за спину руки.

- Да чего же вы? - пытался выдавить из себя вопрос Ружан, но не мог ни вздохнуть, ни охнуть.

Напавшие объясняться тоже не собирались, только с чуть меньшим нажимом стали его удерживать, видя что Ружан не сопротивляется. И Ружан, цепенея от накатившего ужаса, смотрел как из дверей его дома в беспорядке вылетают вещи. Часть из них тут же пропадает, подхваченная мальчишками. Следом дошло дело до посуды, и та пропадала на глазах под громкий хохот и ругань. У дверей вдруг возник растрёпанный Шуша. Колокольчик его гремел, но вносил лишь дополнительный шум в общий грохот. Наконец из дома выскочил Дакан, прижимая к себе небольшой свёрток. Следом ещё несколько мужчин. И от виденного Ружан резко очнулся. Замычал, заревел и рванулся из-под оседлавших его родичей. Но те были готовы и им на помощь уже спешили ещё мужчины. Так что вскоре тупая боль залила всё тело и сознание милосердно померкло.

14. Непрошеные гости

Он знал, что мать всегда рядом. Её узкие узловатые пальцы мягко перебирали ему волосы за ухом, то заплетая короткую косичку, то расплетая. Полутьма и тепло родного дома давили, стесняли дыхание, лежанка подло выпирала жёсткими кочками под спиной. Ружан терпел и не шевелился.

- Ты бы поел, милый, – шептала мать на ухо, старательно скрывая всхлипы. – Тыква с орехами сладкая. Я и мёда туда добавила.

Озаботилась, у кого-то мёда выпросила - всё для любимого сына, лишь бы не умер. Раньше-то чем думала, а?

Ружан молчал в ответ. Смотрел в потолок, местами ощерившийся соломой, и с досадой думал, что настоящих людей рядом с ним нет.

- Снегом сегодня всё присыпало. Коровы аж с неохотой из хлева шли. И на ручье прямо толстым льдом всё понастыло. А солнце всё одно яркое. Встал бы, милый, порадовался. Отец с Лочаном всё солому возят. Хорошая нынче солома.

- Вчера слышал, – едва шевельнул губами в ответ Ружан. – Что там с моим домом?

- Не поминай, сынок. Считай нет его. Разобрали, считай, до земли. А вещей, что нашли, так Шуша их окурил, снял порчу и роздал людям. Не сожалей.

Ружан молчал, давясь от досады. Чувствовал, что вот-вот задохнётся. Отшвырнул на сторону одеяло.

- Куртку мою подай, – прошипел, шагая через пригнувшуюся к полу мать. – Сапоги где?

До основания дом не разобрали. Сняли крышу и двери, разобрали в двух местах заднюю стену, разворотили дымоходы. Из вещей ничего не валялось, все словно веником вымели, только зола и глина примёрзли к полу буграми.

Ружан присел на корточки, загрёб ладонью щепоть снега. Тот немедленно потёк водой.

- Я врага грабил такого разорения не сделал. Враг в моём доме жил ни разу не напакостил. Всё взяли, так зачем стены рушить?

- Благодатным год будет, Ружан. - Сосед снизу заглянул в дверной проём. – Следы увидел, решил заглянуть кто ещё здесь.

- Доволен? - Ружан выпрямился. – Себе-то дров натаскать успел?

- Обижаешь, сосед. Грех у брата красть. И напрасное наговаривать грех.

- Когда на Яранку наговаривал - не грех было.

- Вот же зря упрекаешь. Она-то не наша и нечистая оказалась. Всех обманула. По сей день никто разыскать не может. То, что я о ней говорил, можно лаской считать.

Ружан опёрся рукой о стену, а сосед благоразумно исчез на улице.

- Как есть безумный. Тебе надо к Шуше сходить, чтобы чары развеял. – И только снежок часто захрустел под его подошвами.

Что ни Яранку, ни таха не нашли, Ружан от матери слышал. Что его сын теперь в одной колыбельке лежит с внучкой Мигина тоже. И что за заботу эту отец согласился корову с телёнком отдать, то при нём разговор был. И подслушал, когда женщины шептались за кухонной занавеской, что почти одну руку дней сын из чужой груди молока пить не хотел, ревел громче быка. А потом ещё долго охали и всё способы припоминали как обмануть дитё неразумное.

Ружан вышел во двор. Ноги сами понесли к дому Мигина.

Хозяина в доме не оказалось И Ружан замялся на пороге.

- Скоро ли вернётся?

- Ты наверное не Мигина видеть хотел? – то приподняла кухонный полог старая жена Илана, держа на локте спелёнатого ребёнка.

Стриж медлительнее в полёте. Ружан подхватил на руки сына, уселся на застланный шкурами пол. Ему стали безразличны приличия и испуганный шёпот за занавеской. В его руках была крошечная часть, что ещё не подверглась разорению.

На руках продержал ребёнка не долго, большеглазый крикливый кривляка затребовал пищи, а может и более мягких рук, пришлось передать его женщинам. И пока полог не опустили ровно Ружан непроизвольно вздрагивал, видя как кормит сына чужая мать. Хотелось подскочить поправить, не так делала это Яранка. Но сдержался. Влезешь – засмеют, они-то, женщины, скольких выкормили.

- Иди, иди! - Стала выпроваживать жена Мигина, подавая лепёшку. – Не давай дурным языкам молву подхватить. Приди завтра погостить, как с делами управишься.

К отцову порогу ноги принесли с великой неохотой, но тело почувствовавшее движение на лежанку лечь отказывалось и, ничего умнее не выдумав, Ружан уселся посреди комнаты и из жесткой пёстрой верёвки стал мастерить оголовье для быка. Оголовье - вещь завсегда полезная в хозяйстве. Даже мать украдкой заулыбалась, увидев занятого работой сына.

Гости подгадали как раз к началу ужина.

Только хозяева расселись вокруг стола, как на пороге с приветливыми рожами появились отец с сыном, те, что из новых переселенцев. Дака-Ачоу широким жестом пригласил их к столу. Нынче год урожайный хоть каждый день празднуй. И приветливые гости вскоре заняли место рядом с мужчинами.

Отправив в рот добрый ком пшённой каши, Ружан передвинул котёл на другой конец ближе к женщинам, а на свой край вернул блюдо с лепёшками, которых осталось счетом ровно четыре. Дакан только брови вскинул в удивлении.

- Их стараниями я большего лишился. Или ты теперь со всякими дружен?

На отца Ружан не глядел, с деланым равнодушием рвал лепёшку на куски и запихивал в рот.

Старший из гостей неспокойно заёрзал на месте.

Ружану стало смешно от его неловкости, чуть не подавился сухим хлебом. Поторопился запить чаем. Глянул на окаменевшее лицо отца и прыснул что есть мочи не в силах больше сдерживаться. Гости, морщась и бормоча извинения, попятились от стола к выходу.

- Так вы приходите ещё меня посмешить только с теми дровами что из моих вязанок взяли. Я вам за это кайлушку старую починеной верну. И ещё сверху золой присыплю для красоты. Могу и вас разукрасить.

Гости выскочили за двери шумно и спешно. Ружан продолжал хохотать, накрыв грудью стол. Отец отвернулся, прикрыв лицо ладонью. Мать, закусив край платка, во все глаза смотрела на бесноватого сына, не веря в происходящее. Лочан, вяло шевеля челюстями, растеряно переводил взгляд с родителей на Ружана. И только сестра с младшим братом продолжали невозмутимо есть горстями сладкую кашу.

Ружан чуть притих, выпрямился и, увидав родных, опять зашёлся неудержимым смехом.

- Уподобился нечестивому, - всхлипнула мать и поспешила на кухню.

- Да притворяется он как Рона, - заявил младший братец, вытирая ладонь о штанину, при этом сытно рыгнув.

Ружан швыркнул носом и дружелюбно хлопнул братишку по спине.

- Что, брат, пойдём народ потешать? Не согласен? А я пойду. Самое время!

Ружан поднялся, несколько натянуто потянулся и неторопливо засобирался на улицу. Подскочила мать с полной кружкой неведомого отвара.

- Ты сама для успокоения попей. А я пойду народ радовать. У людей, поди, чай не так горек как твой.

И за двери выйдя, сунул два пальца в рот и свистнул. Все собаки в округе зашлись истеричным лаем, а Ружан хохотом.

И пошёл бродить кузнец сверху вниз по поселению и обратно. Ко многим зашёл порадовать песнями и грубыми шутками. В тех домах, где его не приняли, безобразничал во дворе: стучал калитками, разбрасывал дрова, дразнил собак. У Чарана даже раскрыл ворота загона, чтобы выпустить коней. Правда кони не вышли как хотелось Ружану, сбились плотно в дальнем углу и храпели. А сторожа попрятались в хлеву, чтоб не связываться с безумным.

Может и знало поселение подобную этой ночь в прошлом, только старики не припомнили, и против вольностей Ружана никто не выступил. А Ружан дал себе волю безобразничать почти до рассвета. Тогда усталый довольный и подобревший ввалился он в незапертую дверь отчего дома и, едва скинув верхнюю одежду, свалился на лежанку, сражённый крепким сном.

15. Вражьи прихоти

Беззаботный блаженный сон прервала мать. Потянула больно за волосы. Ружан вскочил сразу. По дому метались сестра и младший брат, подбирая и складывая вдоль стены дрова, которые охапками швырял в двери Лочан. Отца не видно. Мать сунула Ружану в руки котелок.

- Греби больше снега в него. Чиуканы ордой идут! - и сама, на ходу затягивая на груди платок, перескакивала через гору дров, бежала на улицу с пустыми бадейками. Ружан встрепенулся, поддаваясь панике. Не одевшись выскочил следом. Свернул за угол хлева куда обычно наметало больше всего снега. Воткнул котелок во взявшуюся ледяной коркой снежную кочку. Заскрёб пальцами, царапая их до боли. Боль принудила остановиться и одуматься. Дуя в замёрзшие ладони, Ружан оглянулся вокруг. Поселенцы в безумной спешке стремились впихнуть и внести под защиту каменных стен как можно больше имущества. Действительно, кто знает, сколько дней чиуканская орда будет кружить вокруг поселения, кого больше разорить надумает. Ружан оставил котелок валяться на земле и со всей быстротой, на которую был способен, помчался к дому Мигина. Там во дворе была удивительная тишина. Несколько раз толкнув запертые изнутри двери Ружан испугано завертелся на месте.

- Сюда! Сюда! Руку давай! – раздался над головой хриплый голос Илана.

Не раздумывая, Ружан в три прыжка оказался у него во дворе.

- В дом! Скорее! – торопил дед, запирая за ним дверь.

Ружан шагнул в комнату и шарахнулся в сторону. Тело влипло в стену и медленно сползло по ней вниз. А в мозгу отчётливо гремело истошное:

- Нет!!!

К Ружану не приставали, дали время самому прийти в чувство.

В освещённой светом жировика комнате никто не суетился и не беспокоился. Жены Мигина и Илана как ни в чём ни бывало сидели у приподнятой кухонной занавески, крошили тыкву, собирались готовить обед. Илан с сыном и Мигин с сыном и племянником расположились посреди комнаты на подушках, тихонько переговаривались. Дочь Мигина и Яранка с детьми на руках сидели у тёплой стены на лежанке. Тах, едва укрытый одеялом, спал на толстом войлоке на полу прямо у Ружана под ногами. Ружан провёл рукой по лицу и беззвучно заплакал. Всё-таки обезумел. Такого просто не может быть.

Волшебства для живых у жизни великое множество. Сытый весёлый и довольный Ружан сидел на лежанке, приобняв за плечи жену и любуясь зевающим сыном. Боец! Не сдается в плен коварному сну.

После обеда всё без особых усилий уложилось в голове и душе. Успокоившийся разум принялся сочинять историю их будущей жизни. И жуткие козни сородичей казались совершенной ерундой, потому что есть рядом смелые честные люди. Раз не побоялись они обмануть всё поселение и укрыть в своих домах Яранку и таха, то уж и дальше помогут отстоять жизнь и счастье Ружана.

Ила-Ачоу и Мига-Ачоу с совета вернулись уже в сумерках. Деды устало улыбались. Утолив голод, Илан поудобнее полуулёгся на подушках, тихо заговорил.

- От чиукан к Шуше пришёл Шитаро. Сказал, что чиуканы приехали с миром и желают забрать свою дочь из поселения, потому как опасаются, что вражда, вдруг начавшаяся между народами, может ей навредить. Сказал, что заберут только женщину. А всё имущество, что было ей дадено, останется у нас, дабы сгладить неловкость. На это Шуша ему ответил, что грех требовать то, что у них уже есть. Потому что чиуканка сбежала много дней назад, бросив своё добро. Шитаро спорить не стал, встал из-за стола и сказал, что если сейчас к нему не приведут дочь, то утром камня на камне не останется от нашего поселения.

Старик замолчал, прикрыл глаза, и как бы прибывая в дрёме продолжил:

- Потому и побежал Махма по поселению созывать всех на совет. Мы с Мигином последними пришли, что до нас говорили не слышали, а вот последние слова, что сказал Шитаро запомнили. Так он сказал, что раз дочери отдать мы не можем, то тогда пусть ченчи отдадут чиуканам одну руку дочерей. Тех, что годами малы, но уже завтра рожать могут, и того мужчину, который его дочь от беды не уберёг. Времени дал так же до утра и ушёл. Оставил нас о тягостном думать.

Илан прищурившись уставился на Ружана.

- Ни я ни Мигин не признались, что ты в моём доме сидишь. Остальным о том неизвестно, раз кинулись по поселению тебя искать, – помолчал пока поудобнее клал руку под голову. - Да и видится мне, что незавидное тебя ожидает, едва ты в руках у чиукан окажешься. Это да. И тут если тебя до последнего прятать и чиуканы, смирясь, уедут, то после, знаешь же, здесь тебе жить тоже не позволят. И я первый пожелаю вырвать тебе потроха, потому что жребием выпало мне отдать чиуканам дочь.

Ружана как колом к месту прибило. Едва опомнился, осознав, что Яранка живая и невредимая, а тут уже заживо с него шкуру сдирают.

Никакой мысли в голове не возникло, а Илан продолжил:

- Помалкиваешь. Прикидываешь в трусливых мозгах, что может по темноте тебе удастся сбежать. Тоже это ход достойный, признаюсь. И даже дверь перед тобой распахну, если решишься, - и Илан многозначительно скосился на Мигина.

Куда уж яснее намёк. Мигин непременно выследит, Ружан следы путать не умеет. Что от таха сбежал и не попался никому по дороге - исключительное чудо. Взгляд Ружана остановился на тахе. Потом медленно скользнул в сторону и замер на Яранке.

- А на Яранку уже больше не смотри. Тах её с собой уведёт. Запросто к своим балаганам выведет и следа на земле заметного не оставит, и ни одна наша собака не осмелится по его следу пуститься. Вот проснётся, и сразу побегут они. Я на пути у тахов стоять не стану. Мне на старости лет нет нужды ещё и с ними враждовать.

Ружан прикрыл глаза. Если б можно было бы, и уши прикрыл, чтоб не слышать Илана. И старик больше не говорил, укрылся одеялом почти с головой. Женщины затушили жировик.

Под рукой плавно спокойно дышала спящая Яранка, возле её груди, обнятый материнской рукой, неслышно посапывал сын. Ружан смотрел в темноту влажными глазами и от всей души хотел, чтобы навсегда в мире осталась ночь.

В некрепком сне послышался смазанный звон колокольчика и стук. Следом всё вокруг поплыло зашуршало, зашепталось. Защёлкали тонкие лучинки в печи, а затем нехотя разгорелся жировик. Домочадцы двигались по возможности тише, почти не разговаривали. Дочь Илана в нарядной куртке со скромным мешочком подарков в руках и Яранка в одеждах дочери Мигина стояли у дверей. Тах в меховых одеждах из собачьих шкур сидел на корточках рядом с ними. Старики неторопливо одевались в праздничные одежды, им помогали жёны. Ружан подошёл к жене, нежно обнял, не находя слов для прощания. Так и стоял пока Илан жестом не приказал всем выходить. Тах и Яранка вышли первыми и тотчас пропали в темноте, Ружан и вдоха сделать не успел. Отшагнул в сторону, пропуская стариков вперёд.

В стылой утренней мгле висели мелкие колкие снежинки. Кожа к ним притерпелась и не чувствовала их прикосновения. Зрение выхватывало их, переставая различать озлобленных и страдающих сородичей, собравшихся в стороне от прощального костра, разложенного на краю центральной дороги. Вокруг неяркого огня с заунывной песней, медленно раскачиваясь, ходил Шуша, изредка бряцая колокольчиком. Между ним и огнём стояли пять девушек в праздничных одеждах в состоянии близком к обморочному. А вокруг в сереющей мгле висели тяжёлой тучей всхлипы, вскрики, стоны и вздохи матерей, сестёр, отцов и братьев. Но Ружана это зрелище не будоражило. Он смотрел на него отстранённо, как бы со стороны, и, пожалуй, если бы его здесь и сейчас стали рвать на части, то этого даже не почувствовал. Он стоял у поселковых ворот, из которых выйти ему предстояло первым.

Изморозь в воздухе чуть заалела и песня шамана смолкла. Облако дыма взметнулась над погашенным костром и воротина медленно приоткрылась. В узкую щель Ружан протиснулся, едва не разорвав рубаху, но остановился от окрика Шуши в спину, оглянулся. Позади него стояли четыре девочки. Пятая толи всё же потеряла сознание и упала, а может кто намерено её решил удержать. Но разрешилось скоро и вот обреченные, запинаясь и оступаясь, потянулись следом за уверенным шаманом, отмеряющим широко и твёрдо каждый шаг. Рад он что ли?! Так на праздники никогда не спешил, как тут на расправу людей ведёт. Точно ведь на расправу. И действительно рад. Его дочери среди этих девчонок нет, как нет дочерей Чарана и новоприбывших поселенцев. Совпадение или злой умысел.

Воздух вокруг светлел. Снежинки мелькали вокруг оранжево-алыми искрами, искажали очертания предметов вдали. И от этого растянувшаяся по склону вражья орда казалась вздыбленной клочковатой шестью, вставшей по всему хребту разъярённого пса. Впереди той орды на тропе стоял пеший человек. Стоял неподвижно, одетый в тёплые меховые одежды, казался обычным камнем.

Не доходя до него, Шуша остановился и сошёл с тропы, знаком требуя остальным идти вперёд. И девчушки покорно пошли, вероятно, окончательно обалдевшие от творящегося вокруг ужаса.

На лице каждой, проходящей мимо чужака, оставались пять неровных саженных полос от прикосновения грязной растопыренной пятерни. Едва прошли все, Ружан остановился рядом с чужаком и закрыл глаза, ожидая подобной участи. Нет его не мазнула рука врага. Она мягко легла между лопаток и слегка подтолкнула вперёд. Ружан оглянулся на принимающего и лицо чужака показалось ему знакомым. Сдвинуть бы с его лба пушистую лисью шапку.

Ружан отвернулся и шагнул к взволновано заколыхавшейся вражеской орде.

Лошади и быки, обдавая всех горячим дыханием, беспорядочно задвигались. Цокающие и мызгающие воины, перемежая выкрики смехом, разбивались на небольшие группы. Ружан растеряно остановился посреди движущейся толпы, в которой до него не было ни у кого дела. В голове дымкой повисло недоумение: а где же столь долго и мучительно ожидаемая расправа?

- Так и будешь столбом стоять. Или ты мне больше не муж.

Яранка верхом на длинношёрстном быке появилась из ниоткуда справа. Отставленный в сторону локоть жены предлагал ухватиться за него и вскочить на широкую спину быка позади неё.

Ружан замешкался.

- Грех отказаться! - хрипловато прозвучал подбадривающий голос сзади. – Или меня обманули, и ты хочешь остаться?

Остаться?! Нет!

Ружан взлетел на быка, вцепился ногами в мощное тело. Молотом не сшибут.

Старый Рысь снял с себя тёплую куртку и накинул на плечи Ружана.

- Весной я приеду в дом твоей жены петь песни. Надеюсь, ты приготовишь достойный подарок моему сыну.

Ружан оглянулся в указанную сторону. На мохнатом невысоком коне, копной сидел тах.

- Благодатным год будет, брат, - сбивчиво приветствовал его Ружан. Тот в ответ едва заметно кивнул и тронул коня, поторопился следом за Рысем.

Направляемый Яранкой бык спешил нагнать сородичей и вскоре Ружан потерял тахов из вида. Пышные лисьи шкуры отменно согревали, напряжение от происходящего схлынуло. Спросить бы где сын, что ждёт несчастных девчонок, как имя этого странного таха, и куда вообще они теперь едут. Но под давлением усталости и тепла эти мысли засыпали вместе с телом Ружана.