светлая сторона

Малков Роман Николаевич

светлая сторона

Редакция: Малков Николай Алексеевич

Пролог

”Я всё хочу хочу но нет настроения, и в списке дел пусто”

для тебя - Илья коряков (mzlff)

Дождь — прекрасная погода. Он скрывает своими каплями нас, людей, наши проблемы. Я уже давно вижу небо только в серых оттенках; глаза, кажется, выцвели. Помню, как в детстве всегда было весело — всем это известно, — тогда и мир был ярче и добрее. У нас не было забот, тревог, были только желание гулять и изучать этот мир. Смотря на мир, видишь всю недостающую часть себя в мелких вещах.

Стук дождя по стеклу вернул меня в реальность. Я все так же сидел с кружкой чая на кухне и смотрел в окно. В комнате было темно, лишь блеклый свет с улицы освещал стол и дальнюю стену. Пустые стены, пустое пространство, пустые мысли и слова. Отпив очередной глоток уже еле тёплого чая, я посмотрел на часы. Два часа ночи.

Отодвинув кружку к краю стола, поближе к окну — туда, куда я всегда ставил её после чая или кофе, — я ушёл с кухни, углубляясь в даль коридора.

Вся квартира была в тени. Свет я не включал, не хотел; тем более, привыкнув к темноте, я в нём не нуждался.

Зайдя в свою комнату, я выключил компьютер и сел на край кровати, достал телефон. Пришло уведомление: «По предварительным данным, ливень будет продолжаться до завтрашнего утра». Взглянув в окно, я все так же видел ту сторону природы: тусклую, уводящую в депрессивное настроение. В такие моменты чувствуешь себя одним, от безысходности тебе становится тошно.

В последний, раз, посмотрев в телефон, я поставил его на зарядку и лёг на кровать. Забравшись под одеяло, я закрыл глаза. В голове проносились мысли, сцены, моменты…

Мне приснился сон. Очень старый сон. Во сне нам все еще по тринадцать лет. Вокруг — огромная равнина, вся покрытая снегом. Далекие огни домов расплываются и тонут во тьме. Мы идем по ковру свежевыпавшего снега, не оставляя следов, идем и думаем…

1 глава: Frozen tides

”Ma Ne Ge Te Di Te Te Ge” - лат. - "Снова грядёт божественный рассвет"

Frozen Tides - HOYO-­MiX

Утренние тусклые лучи пробились в окно, упав на моё лицо. Зажмурившись, я медленно открыл глаза. За окном всё ещё шёл дождь – капли, ударяясь о стекло, стекали вниз. Зашторив окно, я сел на край кровати; в голове вертелся сон, точнее – его отрывки. Взглянул на часы, стоявшие на столе: полдесятого. Посидев пару минут, я встал с кровати, надел шорты, майку и ушёл в ванную. Умылся, попил чай на кухне. Собрался, взял рюкзак, обул кроссовки, закрыл дверь и пошёл на учёбу.

Облезшая краска на стенах, запах вонючей тряпки, которой уже лет двадцать моют пол, тишина и мрак.

Спустившись с четвёртого этажа, я накинул капюшон и вышел из подъезда. Аллеи были затоплены, поэтому пришлось обходить. Подул ветер, разнося капли под острым углом.

Пройдя к остановке, я понял, что автобуса ждать бесполезно: в такую погоду они попросту не ходят. Смирившись, я пошёл пешком. На улице людей почти не было – кому захочется ходить пешком под таким дождём.

Дорога заняла больше получаса. За — это время дождь иссяк, прекратив изливать свои слёзы, но ноги я всё равно промочил. Хорошего в этом утре было мало, а тот факт, что придётся сидеть на парах до шести вечера… Не особо радовал.

Зайдя в здание, я скинул куртку, переобулся в запасные кроссовки и направился в аудиторию. Сел на своё место и переключил трек. Заиграл какой-то спокойный саундтрек из игры.

До пары оставалось минут пятнадцать, и я, положив голову на скрещенные руки, решил поспать.

«Рома, побежали!» – звал меня женский весёлый голос.

Открыв глаза, я увидел девочку – лица не разобрать. Она взяла мою ладонь и потянула за собой. Мои глаза обхватил красивый цветочный луг. Весь зелёный, заполненный цветами, оживлённый звуками.

«Чего встал как вкопанный, опять ворон считаешь?» – рассмеялась она.

Я проснулся. Резко поднял голову, зажмурился от яркого света и медленно открыл глаза. Аудитория была полна, и преподаватель уже вёл пару. Резко взглянул вправо – рядом сидела девушка. Длинные коричневые волосы, янтарные глаза, спокойный взгляд, более радостный, чем у меня. Она сидела и что-то сосредоточенно писала. Я приподнялся с парты, облокотился головой на ладонь и украдкой посмотрел в её тетрадь.

Аккуратным, округлым почерком был исписан лист конспектом, а на полях и в свободных местах теснились маленькие зарисовки. В них я узнавал знакомых персонажей и каких-то чужих, незнакомых.

Она повернула голову, и наши взгляды встретились. Янтарные глаза. Казалось, в них скрыта вся доброта и глубина мира.

А в моих? Не знаю. Я даже не помню, какого они цвета, что уже о многом говорит.

– Привет, – тихо поздоровалась она, уголки её губ поползли вверх. – Как тебя зовут?

Вопрос застал меня врасплох, пробившись сквозь звуки музыки и монотонный голос преподавателя. Я на секунду замер, вытащив один наушник.

– Привет. Рома.

– Приятно познакомиться, Рома. Я Вика, – прошептала она, искоса посматривая на преподавателя, и этот шёпот казался самым громким звуком в аудитории.

– Взаимно. А чего это ты там так усердно выводишь? – я кивнул на её тетрадь.

– Да так… Что в голову придёт. Рука сама рисует. А ты чего ничего не пишешь? Конспект же обязательный.

– Мне главное, чтобы в ведомости галочку поставили. Посещаемость – наше всё.

Она нахмурила брови, и на её лице появилось выражение лёгкого упрёка, смешанного с любопытством.

– И как же ты зачёты сдавать будешь? На одной посещаемости далеко не уедешь.

– Деньги, – брякнул я, не особо задумываясь.

Её брови взметнулись ещё выше, а губы сложились в неодобрительную ниточку. Хмурая, она была ещё красивее. Какая-то живая, настоящая. В её недовольстве было больше участия, чем я видел за последние месяцы вообще.

– Ой, не говори так, – она с силой ткнула карандашом в чистый лист, оставив там маленькую вмятину. – Это же… Неправильно.

– А, что в наше время правильного? – спросил я, глядя на то, как её пальцы теребят ластик.

– Учиться, например. Стараться. Хоть немного. Хоть — вот прямо сейчас, – она пододвинула свою тетрадь к краю парты, явно предлагая мне списать. Её глаза, янтарного цвета, смотрели на меня с вызовом.

Я снова надел наушник, но музыку не включил. Просто, чтобы отгородиться. Её настойчивость была одновременно и приятной, и утомительной. Слишком яркой, слишком шумной для моего внутреннего уныния.

– Спасибо, – пробормотал я, глядя в окно. – Может, в другой раз.

Она что-то ещё хотела сказать, но лишь вздохнула и вернулась к своим рисункам. Наступила пауза, густая и тягучая. Энтузиазм Вики разбился о мою стену, и теперь между нами повисло неловкое молчание.

Я почувствовал, как накатывает знакомая тяжесть. Энергия, вспыхнувшая на секунду от этого разговора, угасла, сменившись привычной усталостью. Мир снова стал плоским и серым. Я медленно перевёл взгляд с её профиля на деревянную столешницу парты, положил голову на скрещенные руки, повернувшись к стене. Через наушник доносился лишь слабый шум извне – бормотание лектора и навязчивый, равнодушный стук дождя по крыше. Он всё ещё шёл. Ничего не изменилось. Я закрыл глаза, снова, пытаясь поймать обрывки того утреннего сна, но теперь в них беззвучно кружились и её янтарные глаза.

Спустя полчаса я так и не уснул, периодически, поглядывая на время и бросая взгляд на соседку. Что-то в ней было – если бы существовало понятие, что именно, было бы легче.

В очередной, раз, узнав время через экран телефона, я увидел, что до конца пары 5 минут. Я поднял тело с парты; Вика сидела и смотрела на преподавателя. Я не спешил помешать ей, просто в очередной, раз переключил трек.

Заиграл альбом. Ильи. Мазеллова «светлая сторона».

Прозвенел звонок. Преподаватель, не задерживаясь, вышел из аудитории. Народ зашумел, задвигали стульями, кто-то пошёл курить, кто-то – в столовую.

Вика наконец оторвалась от конспекта и повернулась ко мне.

– Ты остаёшься? – спросила она, начиная собирать ручки в пенал.

– Ага, – кивнул я, не вынимая наушников. – Следующая пара тут же.

– Мне повезло, – она улыбнулась. – А то бежать на другой конец корпуса… У нас, кажется, общая группа по этому предмету. Ни разу не заметил?

Я промолчал, потому что не заметил. Я вообще редко замечал кого-либо.

– Слушаешь? – она указала на мои наушники.

– Мазеллова.

– Не знаю такого. Давай послушаю? – Она протянула руку с таким открытым и простым любопытством, что было невозможно отказать.

Дав ей наушник, она вставила его в ухо.

– Ничего так, прикольненько, – сказала она, возвращая наушник. – Не то что я слушаю, но приму к сведению. Спасибо.

– Ага.

Разговор иссяк в тот момент, как зазвенел звонок.

Новый преподаватель начал лекцию. Я кивнул Вике в знак того, что разговор окончен, и снова надел наушники. Закрывать глаза было уже бессмысленно – сон не шёл. Но я снова положил голову на руки, уставившись в стену. Только теперь в такт музыке в голове отбивался не ритм дождя, а эхо её вопросов. Было тихо, но уже не так пусто.

…

Пары прошли как ветер, не, оставив следа, но, забрав моё время. Выйдя из здания, я направился в магазин. К счастью, большая часть луж уже высохла, и идти стало легче. Дорога не вызвала проблем и не отняла много времени.

Внутри я взял корзину, положил в неё хлеб, чай, гречку и сосиски. Проходя вдоль стеллажей, я краем глаза заметил знакомую кофту. Быстро развернувшись, я пошёл в обход к кассе. Оплатив покупки, я вышел и отправился домой.

Вика. Это была она. Какой смысл был в нашем мимолётном знакомстве?

Ветер уносит в небытие наши слова, плач, вдохи и выдохи. Помню, как в детстве сидел во дворе в полной темноте, вслушиваясь в тишину. Мне всегда нравилось это состояние, а теперь… Я сожалею. Сожалею, что не ценил те моменты. С родителями я не общаюсь с шестнадцати лет, с тех пор как уехал учиться. Деньги они присылали на жильё и еду. Сейчас я каждый вечер подрабатываю в КБ. Хорошо, что он находился рядом с домом, далеко ходить не приходилось.

Вернувшись домой, я разложил продукты в почти пустом холодильнике. До работы оставался час. Я сел на стул у окна и снова уставился в серое небо, пытаясь не думать ни о чём. В семь вечера я вышел из подъезда и направился к знакомому зданию КБ.

Смена прошла как обычно: монотонные голоса, одинаковые жалобы, необходимость изображать участие, которого я не чувствовал. В пол-одиннадцатого ночи я вышел на улицу, чувствуя лишь пустоту и усталость.

И тут я увидел её. Вика стояла под козырьком соседнего закрытого кафе, пытаясь укрыться от внезапно хлынувшего дождя. В её руках был мольберт и сумка. Она куталась в ту самую знакомую кофту. Наши взгляды встретились. Убежать было уже некуда.

Я подошёл к ней и протянул свой зонт. Я не стал спрашивать про мольберт – было и так понятно: художка. Она посмотрела на меня, потом на него и снова вернула взгляд на меня.

– С-спасибо, но как же ты, Ром?

– Бери, ничего со мной не случится.

После нескольких секунд раздумий она взяла зонт. Поблагодарив меня ещё раз, она унеслась вдаль. Я проводил её взглядом и направился домой, накинув капюшон и, включив музыку.

Меломан – это не тот, кто слушает музыку, а тот, кто ею дышит, для кого наушники становятся барьером от серого шума реальности, а треки – саундтреком к внутренней тишине, единственным языком, способным выразить то, что давно выцвело в глазах и затерялось в стуке дождя по подоконнику. Это побег в чистую форму меланхолии, где отголоски басов синхронизируются с ритмом уставшего сердца, чтобы найти тот потерянный голос, что остался там, в прошлом, – на заснеженной равнине из старого сна, где следов на свежем ковре не оставалось, а чужая тоска в текстах звучала правдивее собственных мыслей.

Оторвавшись от мыслей, я зашёл в подъезд, поднялся по лестнице на, четвёртый этаж и вошёл в квартиру. Сбросив с ног кроссовки, я поставил их под батарею, а остальную мокрую от дождя одежду повесил на спинку стула возле неё.

Быстро сходив в душ, я надел, чистые домашние вещи и пошёл на кухню. Щёлкнул выключателем чайника, достал из ведра пакет, уже переполненный мусором, перевязал его и поставил в угол между плитой и стеной.

Чайник щёлкнул, выключившись. Я взял кружку, которая стояла на краю стола, за, которым вчера не спеша пил чай. Вылил вчерашнюю заварку, бросил новый пакетик, насыпал сахар и залил кипятком. Пока чай заваривался, я решил пролистать ленту.

Зайдя в «Telegram», я увидел, что в чате моей группы, как и всегда, скидывали конспекты с пар, общались, чем-то делились. Я решил в это не углубляться и закрыл чат. Пробежав глазами ленту каналов, я выключил телефон и положил его на стол.

Несколько, раз окунув пакетик в кипяток, я вытащил его и выжал. Разбавив чай небольшой порцией холодной воды, я сел за стол и начал пить его с печеньем, которое стояло на столе в банке средних размеров.

Свист заполнил пространство комнаты через щель между окном и стенкой – он начал меня выводить. День не был весёлым, не принёс никакого смысла, а это доводит до края.

Включив смартфон, я посмотрел на время. Подвинув кружку на исходное место – на край стола, я встал и ушёл в спальню.

Дом заполонила тишина. Что-то было в этом, будто кто-то жил в ней. Кошмары, мои друзья. Кошмары всё время меня мучают. Кошмары меня спасают. Они моё всё. Моя жизнь. Моё сознание. Мои мысли.

Подойдя к двери, я нащупал ручку, открыл её и вошёл в комнату. Через шторы еле-еле пробивался лунный свет, подсвечивая предметы. Так кровать можно было увидеть невооружённым глазом и не перебить себе пальцы, пока будешь идти. Так же были видны: шкаф, стол с монитором и дверь, через которую я вошёл.

Сев на кровать, я скинул с себя шорты, майку и зарылся в одеяло с головой. Включив телефон и убавив яркость экрана, я зашёл почитать новости. Всё так же: войны, кризисы других стран, ссоры, убытки, прибавки и вся типичная рутина.

Решив зайти в мессенджер, я увидел, что завтра так же ко второй паре, и не понимал – радоваться мне или нет. Позже приду – меньше отдохну. Эх, зацикленность, усталость и всё прочее.

Погода на завтра тоже не радовала. Солнце и 20°, а после дождь до конца дня. Песня, ничего не скажешь. Я поставил телефон на зарядку возле кровати и, закрыв глаза, уснул.

Я бегу. Бегу не, оглядываясь. Ноги несут меня вперёд, не слушаясь. Дыхание на исходе, лёгкие колят, во рту вкус крови. Я падаю, содрав с локтей кожу до мяса. Кровь, стук в висках отбивает ритм как звон колокольни. Я быстро, как это только возможно, переворачиваюсь. А потом – туман. Непроглядная тьма, гробовая тишина, что пугает до мозга костей. Холодно… Мне холодно.

Я разомкнул глаза. Я… падаю? Вниз, а вверху ничего, та же самая темень.

Боль. Что такое боль? Боль – это свидетельство присутствия. Последнее доказательство того, что ты ещё здесь, когда всё остальное уже растворилось в серой мгле. Она – тихий часовой на руинах твоей целостности.

Это не рана, а память тела о том, что когда-то было целым. Язык, на котором с тобой говорит твоя собственная глубина, – шёпот разорванных связей, эхо несостоявшихся возможностей.

Боль – самый честный из философов. Она снимает покровы, обнажая устройство души – те трещины, что были всегда, но становились видимы только под её пристальным вниманием. Она не разрушает тебя – она показывает, из чего ты собран.

И, когда ты понимаешь это, боль перестаёт быть врагом. Она становится тенью, что следует за тобой в свете – молчаливым спутником, напоминающим: даже в разрушении есть своя правда, даже в растрескивающейся поверхности – своя глубина.

2 глава: мои маленькие кошмары

”Меня чтобы не препарировал мозг, я всё игнорирую сплошь его

Я за всё плохое и против всего хорошего

Не страшно, в жути вся настоящая суть

Мне снятся только кошмары, но я мечтаю уснуть”

мои маленькие кошмары - Илья коряков (mzlff)

Я проснулся от собственного крика, застрявшего где-то в горле. Тело было ледяным, хотя одеяло сбилось в комок на полу. Холодный пот тёк по вискам, а в глаза будто бы насыпали песка. И этот привкус… Металлический, железистый привкус крови на языке. Не настоящей, конечно. Это был привкус страха, осевший на слизистой.

Я сел на кровати, пытаясь отдышаться. И снова, в, который раз, пришлось признать себе ту горькую, неудобную правду: я предпочитал эти кошмары — той серой, безжизненной реальности, что ждала за окном. Хотя бы здесь, во сне, что-то происходило.

А там, в мире наяву? Одно и то же зрелище изо дня в день. «Печалька», — усмехнулся я про себя. Проснуться, прожить день по заранее начертанному плану и уснуть, чтобы «перегенерировать чанки» — куски карты собственной скучной жизни. Я и мои, знакомые были всего лишь статистами на чьей-то подтанцовке, вечно вторыми, вечно не у дел. Нет, я не спал на ходу. Просто выкрутил ползунок «дальность прорисовки» на ноль, и мир превратился в скучное, низкополигональное месиво.

Но ночью мозг, зарядившись дневными обрывками мыслей, тревог и обид, запирал меня в своей самой изощренной мастерской. Сам едва, понимая абсурдность и масштаб затеи, я создавал целые миры с одной-единственной целью — материализовать свои, выстраданные страхи. Я строил лабиринты и населял их монстрами.

И щедро, с какой-то мазохистской расточительностью, рассаживал этих монстров в каждом углу сознания. В темноте за дверью, в тени от шкафа, в зыбком отражении в окне.

Я не боялся страшилок. В кооперативной игре, плечом к плечу с напарником, любая нечисть была всего лишь целью, набором полигонов и анимаций. Где напоролся бы на монстра, сразился бы с ним, сколько хватило бы сил, и победил. Или проиграл — не страшно, ведь можно загрузиться с чекпоинта.

Но здесь, в одиночестве своей же черепной коробки, меня охватывала иная мысль, пугающая своей неожиданной гуманностью. Зачем убивать того, кого можно приютить?

Эти монстры из снов — они же были частью меня. Вывернутыми наружу страхами, обидами, болью. Что, если вместо того, чтобы бежать от них или пытаться уничтожить, попробовать принять? Взглянуть в глаза твари, прячущейся в углу, и не поднять меч, а протянуть руку?

Я снова лег, глядя в потолок. Завтра меня снова ждала безрадостная реальность. А, пока я закрыл глаза, готовясь встретить своих монстров. Не как врагов, а как незнакомцев, которых, возможно, стоит впустить.

Посмотрел на экран телефона, 3 ночи. Восстановив дыхание, сел на краю кровати и зевнул. Я решил посидеть в телефоне. Зайдя в уже заезженный мессенджер, прочитал недавнее сообщение.

“Привет, извини, что пишу в такой поздний час, но не могли бы мы встретиться?”

Было не сложно догадаться, кто был отправителем.

- “Это обязательно?” — спросил я.

- “Если тебя не затруднит.”

- “Где?”

- “Давай там, где мы в последний, раз виделись”.

Я ответил согласием, одел спортивные штаны, накинул худи, достал из холодильника банку энергетика и вышел. Благо кроссовки успели просохнуть, и я надел их. Защелкнув замок двери, спустился по лестнице, вышел из подъезда.

На улице было прохладно. Открыв банку, выпил то, что выплеснулось на крышку, а потом начал пить сам энергетик. До пивнухи идти минут пять.

Не успев толком о чем-то подумав, уже был возле здания магазина. Подождав пару минут, услышал со спины приближающиеся шаги.

- Пришёл — произнесла Вика, словно не веря своим глазам.

Я развернулся и посмотрел усталым взглядом на неё. Капли дождя прорезали пространство между нами, будто бы разделяя нас. Молчание затянулось.

- Зачем звала? — поинтересовался я.

- Не хочешь прогуляться, просто по улицам? Поговорить.

Я задумался, что плохого в том, чтобы развеяться, освежить голову. Не, найдя аргументов против, произнёс: — пошли.

Она засияла от моего ответа и подбежала ко мне.

- Чем вообще занимаешься, Ром?

- Чем придётся. В основном подрабатываю в пивнушке — показал на здание, возле, которого мы стояли — и фрилансом.

- Фрилансом?

- Работаю дома. Всякие заказы по графическому дизайну.

- А-а-а — выразила она понимание — Теперь понятно.

В таком лёгком разговорном темпе, мы продолжили нашу прогулку. Можно, ли было назвать его свиданием? Нет. Хотя ничего не мешало. Только тот факт, что позвала она меня, а не я. Я почти не гулял с людьми, особенно с противоположным полом. Они не проявляли ко мне интерес, а первому подходить желания не было.

- Ром… — вывела меня из раздумий спутница. Она стояла передо мной и смотрела в упор.

- А? Прости задумался.

- О чем же?

- Неважно.

Она почувствовала холод в словах и прервала разговор.

- так чего не ты спал, когда я написала?

— А ты? — она посмотрела на меня пристально, и ее взгляд в сумраке казался еще более пронзительным.

— Ты же тоже не спал. И вчера же, наверное, в три ночи чай пил. Мы что, оба тут от своих мыслей бегаем?

Вопрос повис в холодном ночном воздухе, тяжелый и неожиданный. Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Защитная стена, которую я годами выстраивал, дала крошечную трещину. Она заметила.

Я ничего не сказал, просто сделал глоток энергетика, давая его ледяной горечи заполнить паузу. Сахарная химическая бодрость была проще, чем признать, что она права.

Она не стала ждать ответа, понимая, что его не будет. Вместо этого она медленно пошла дальше, и я по инерции последовал за ней, наш шаг теперь отбивал новый, более напряженный ритм.

— Просто у меня мысли громкие, — наконец произнесла она, глядя на асфальт перед нами, разрисованный отражениями редких фонарей. — Знаешь, как навязчивый трек, который крутится в голове без остановки. «Сделай это», «Нарисуй то», «Улыбнись, все же смотрят», «Не показывай, что тебе плохо».

Она замолчала, и в тишине я услышал, как где-то вдали проехала машина.

— А у тебя… — она обернулась, идя спиной вперед, ее лицо снова было в тени, — …у тебя мысли тихие. Как глубоководные течения. Их не видно и не слышно, но именно они определяют, куда течет вся вода. И от этого они, по-моему, ещё страшнее. Потому что их не выгнать музыкой. Их не перекричать.

Я остановился. Ее слова, тихо сказанные в спокойную ночь, ударили с силой, от, которой зазвенело в ушах. Она описала мое существование точнее, чем я бы сам смог. Она видела не просто парня, который «сидит в наушниках», а всю механику его внутренней Вселенной.

— Почему? — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло и чужим. — Почему тебе вообще что-то надо?

Она перестала отступать и замерла в паре шагов от меня.

— В тишине я чувствую себя одиноко, — ее голос дрогнул, но она не опустила глаз. — А в твоей тишине… Я чувствую, что я не одна в своей. Понимаешь? В этом есть что-то общее.

Я не успел ничего сказать, — Как думаешь, что значит жизнь? — она подняла взгляд на небо полное белых точек, и продолжила свою речь. — Я думаю, жить — это значит иметь связи с другими людьми. Думаю, это можно отнести к жизни. Обращать внимание на кого-то, любить кого-то, кого-то ненавидеть. Весело проводить время с другими, держать кого-нибудь за руку. Всё — это жизнь. Если ты одинок, то нельзя сказать, что ты живёшь. Взаимоотношения с другими людьми — это то, что определяет твою жизнь. — повернувшись ко мне, она заглянула прямо в душу. Я не мог понять её намерений, а может просто не хотел. — Я знаю, что мой разум существует, потому что могу общаться. Я знаю, что мое тело существует, потому что другие прикасаются к нему. Вот, откуда берется смысл жизни. Точно так же, как, и мы с тобой решили прожить этот момент здесь и сейчас. —, закончив свой монолог, она еле улыбнулась.

Я задумался над её словами. Они повисли в морозном воздухе, требуя ответа, реакции, хоть чего-то. Но внутри была только густая, непробиваемая вата. «Не знаю». Я не знал, правда, ли это. Не знал, согласен, ли я. Не знал, хочу, ли я с этим спорить или просто развернуться и уйти.

— Я… — мой голос сорвался и пропал. Я не мог выдать ничего, кроме этого обрывочного звука. В горле встал ком.

Я посмотрел на неё. На её лицо, всё ещё, обращённое ко мне в ожидании. И впервые за долгое время я не видел в глазах другого человека ни жалости, ни раздражения, ни безразличия. Я видел… участие. И это было страшнее всего.

— Мне нужно идти, — выдавил я наконец, и это прозвучало как побег. Потому что это и был побег. От её слов. От её взгляда. От этой дурацкой, неудобной, разрывающей душу надежды, что, возможно, она права.

Ветер доносит запах дождя — тот самый, что я так люблю. Любишь сам этот запах, атмосферу, самые капли, что падают с небес… но ненавидишь последствия: грязь, слякоть, пронизывающий холод.

Эту погоду я бы отнёс к среднему диапазону. Она не веселая, но и не настолько грустная, чтобы впадать в уныние. В ней есть своя, особая меланхолия.

А ещё я обожаю засыпать под дождь. Капли бьются о стекло, а ты лежишь по эту сторону окна, в тепле и уюте, и медленно проваливаешься в сон. Это чувство безусловного покоя, которое даровало мне столько прекрасных минут.

…

Начался дождь, мокрые носки чавкали от воды. Зайдя в подъезд, поднялся на этаж и зашел в дом, сняв мокрую одежду, повесил на её законное место, возле батареи. Зашел с свою комнату и рухнул на кровать. Как только тело коснулось кровати я уснул.

— Зачем ты с ней общаешься? — спросила Пустота. Ее голос был точной копией моего, только лишенной всего — Тембра, тепла, колебаний.

— Просто хочется. К тому же, она сама лезет.

— И, что с того? Ты много кого отшивал. Отгонял. Чем она отличается?

Я не знал, что ответить. А должен ли? Мы все думаем, что все всем должны. Быть удобными. Угадывать. Соответствовать. Еще одна ложная обязанность, придуманная кем-то.

Что чувствует человек, когда умирает? Когда тонет? Когда его душат? Он рад? Говорят, вся жизнь пролетает перед глазами. А так, ли это? Может, мы просто умираем. Чувствуем, как что-то необратимо уходит, но не можем сопротивляться. Не хотим. А жизнь выходит из нас столбом дыма — прямым, тощим, безжизненным — и исчезает в бездне небытия.

Душа сгорает. И всё.

Никогда не было никакого Ромы. Никакого вчера. Сегодня. Не было снов о снежных равнинах, не было Вики с ее янтарными глазами, не было этой ночной прогулки. Не было ничего.

Мы были, а кто докажет это? Кто предъявит миру эти кривые отражения в грязных лужах, эти сигаретные окурки на подоконнике, эти следы от слез, которые никто не видел? Их нет. Меня нет.

Пустота ждала ответа. Но отвечать было уже некому.

…

Утро. Подъем. Сухое горло, требующее хоть капли влаги. Тусклый лунный свет все еще цеплялся за предметы в комнате.

6:38.

Я протяжно зевнул, поднялся с кровати и побрел на кухню. Стакан наполнился прозрачной жидкостью до краев. Я выпил все залпом и тут же налил следующий.

Вода. Многие говорят, что у неё нет вкуса. Когда пьешь ее просто так, по привычке, — не чувствуешь. Но стоит твоему организму исчерпать внутренние запасы, вода становится напитком богов, а её вкус — единственным и неповторимым.

Поставив стакан в раковину, я зашел в ванную.

Включил свет.

Яркий, будто бы божий, свет ослепил меня. Я мгновенно зажмурился, прикрыв глаза ладонью. Пробираясь на ощупь к раковине, я включил воду похолоднее, набрал в пригоршни и плеснул в лицо.

Резкая смена температуры дала о себе знать. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Набрав еще одну порцию, я повторил процедуру, но лицо так и не проснулось.

Закончив, я навис над раковиной, уставившись в точку, которую и сам не мог определить.

«И чего я не пошёл спать дальше?»

Я поднял голову, глядя в зеркало. Хмурое лицо. Отрицательные эмоции, вписанные в каждую черту.

Мы всегда хотим быть лучше. Но сами себе противоречим. Один день ненавидишь всё, что существует, а на следующий — обожаешь мир. Постоянные перестановки в понятиях, смена взглядов, вечная борьба без нейтральной стороны.

Я вышел из ванной, щелкнул выключателем и направился на своё место вечного бытия.

Горячий чай в кружке испускал пар. Я сел за стол и включил телефон.

Мир уже не тот. Сейчас всё наше — в телефонах, компьютерах, на картах памяти. Погас тот огонь, что вёл людей вперёд. Люди зациклились. Испортились. Превратились в падаль, что сама себя пожирает, думая, что эволюционирует.

За окном было необычайно тихо. Будто весь мир распался, и осталась лишь моя квартирка, болтающаяся в бесцельной пустоте. А вид из окна — лишь проекция, бутафория.

А какова она, эта Пустота? Больна? Тяжела? Какого она цвета? Чёрная — настолько, что в ней теряешь самого себя? Или искренне чистая, до рези в глазах, до выжигания зрачков в пустынные оболочки?

У кого ни спроси — скажут: «Чернее тьмы. Жуткая». А доказать? Кто захочет проверить? Да, и выяснить-то негде. Где ты найдёшь бездну? Выкопаешь яму до центра Земли? Создашь сам?

Но что, если Бездна — это космос? Безграничный, тёмный, смертельный, холодный. Вроде бы все характеристики подходят под описание любого человека. Идеально.

Если уж она так близка к нам, то, почему не съест сразу? Дaёт нам откормиться, чтобы потом с аппетитом усесться и жевать, как крошку хлеба со стола. Будет сидеть и чавкать на всё пространство. А Вселенная? Сколько параллельных миров уже сжевано чем-то свыше, незнакомым и устрашающим? Беличье колесо, подвешенное в чёрной, чавкающей пасти.

Все мы пытаемся прыгнуть выше себя. Не головы — себя. Нам всё мало. Даже, если добьёмся всего, чего хотели, будем искать, что бы такого закончить, чтобы было что начать.

Очередной, раз, подняв кружку я понял, что чая в ней не осталось. Сполоснув ее, поставил возле чайника, на её законное место. Последний взгляд в окно, а впереди туман сознания.

3 глава: день рождения наоборот

”Знаешь, это как родиться — только всё наоборот…”

день рождения наоборот - Андрей Федорович (pyrokinesis)

Пары ничего из себя не представляли, все то же нудное просиживание штанов. Соседка решилась не объявляться в этот день. Заболела, умерла, не захотела — её проблемы, не мне о ней беспокоиться. А я, сидел все пары что-то рисовал, или спал.

Выйдя на улицу после пар, мне повезло застать падение снега. Хотя “повезло», наверное, даже сказано для образа. Создание новых образов, бытовое дело любого человека. Мы не замечая того, представляем человека в лучше образе, идеальный вариант его существования, но неё всегда оно лучшее. Маски, что любят носить все, кому не лень, заставляют задуматься над понятием образа.

Я смотрю на свои руки. Это тоже образ. Проекция костей и кожи, за, которой скрывается тихий ужас метаболизма, тока крови, неумолимого распада. Мы все — ходячие памятники собственного упадка в красивых упаковках.

Я подумал о Вике. Какой образ я ей создал? Непонятного парня из аудитории? Грустного проекта для переделки? Или, что страшнее, — родственную душу? А какой образ она создала для меня? Спасительницу с янтарными глазами? Назойливую девчонку? Или, что ещё страшнее, — просто человека, который вышел погулять в три ночи?

Все мы — режиссёры плохого театра. Шьём костюмы из обрывков чужих ожиданий и своих страхов. Играем роли, даже, когда зрительный зал пуст. Особенно, когда он пуст.

— Зачем? — спросила Пустота. Её голос был уже не отдельным эхом, а шуршанием собственных мыслей.

— Чтобы не смотреть на тебя.

— Но я — внутри. За масками меня только больше.

— Тогда, чтобы другие не видели тебя во мне.

Пустота засмеялась. Сухим, как шелест пепла, смехом.

— Они и так не видят. Они видят свои проекции. Ты для них — экран. Чистый, серый, удобный. Они проецируют свои спасения, свои страхи, свои скучные истории. Ты думаешь, та девочка видела тебя? Она видела тишину. И решила, что это — родственная тишина. Но твоя тишина — Это не покой. Это могила.

Холодная волна пробежала по спине. Пустота была права. Самый удобный образ — образ «никудышного». Он не требует энергии. Тебе можно молчать. Можно не стараться. Все списывают на характер, на депрессию, на тяжёлую жизнь. И никто не лезет в самую гущу, потому что за «никудышным» парнем принято видеть просто… никого.

Мать написала мне — ром, иди домой переодевайся в чёрный костюм.

- Зачем?

- На похороны поедем

В горле застрял ком, я ничего ей не ответил, просто выключил телефон и отправился домой.

Переодевшись я принялся ждать родителей.

И чьи похороны? Знакомая? Крестная? Родные? Незнакомые мне? Руки тряслись. На кухне я выпил воды и ответил на пришедшее сообщение: “выходи”

Перед многоэтажкой стояла чёрная BMW. Я сел на заднее сиденье. Мы тронулись с места. Выехали с города и ехали где-то час.

- Привет, ты занят? — написала мне Вика

- Да

- Ладно, не буду мешать.

- Что ты хотела?

Не прочитано. Я выключил телефон и уставился в окно. Поля за стеклом сменились деревянными домами. Деревня — святое место. Самое большое желание у меня всегда в детстве было попасть сюда, к бабушке. Погулять по природе допоздна, а потом сидеть за столом и есть приготовленные блины с коровьим молоком, что бабушка доила у коровы. Этот вкус пенки, и запах блинов, а вкус… Что-то с чем-то.

На языке появился этот привкус, хоть я ничего подобного не ел лет так семь. Машина затормозила у дома. Распахнув дверь машины, я вылез из неё. Вдохнув запах деревни я снова мимо летом вспомнил то время. Все зеленное доброе, а сейчас смотришь, и все хмурое серое. Весь мир потерял свой окрас? Даже тёплые места?

- Нагуляешься ещё, пошли — произнесла мать, стоя у калитки, ждав меня.

Я зашел во двор встретившись с ней взглядом.

Сама территория была заросшей, в углу клубились кусты и сорняки, что были высотой в Пол метра точно. Дорожка потрескалась и из щелей пролазила трава. Будка, в, которой когда-то жил пёс, пустовала. Весь палисадник высох, хоть и было видно, что за ними пытались ухаживать, но видимо здоровье не дало. Так же и огород. Дом был будто бы заброшен. Все было депрессивным что-ли… хтоническим.

Зайдя на порог я услышал протяжный, мерзкий скрип досок подо мной. Казалось, что я сейчас провалюсь и следом за мной полетит козырек над дверью.

Отец открыл дверь и держал её, ждал, пока все зайдут. Я зашел внутрь и оказался в коридоре. Из окна пролазила шальная пуля света освещая стол, что когда-то был чуть, ли не важным предметом в доме. Распивать чаи в любое свободное время, было традицией. Сейчас же все покрылось пылью, были видны, что её вытирали в нескольких местах. Пройдя в зал я увидел ту картину, что боялся и представить. Я застрял в проходе, ком в горле горьким грузом. Она лежала, спала, и не дышала. Шаг, вздох, шаг ближе, готов поклялся, у меня дрожало все, буквально все, от конечностей до мыслей. Я остановился в пару шагах, смотрел на неё. Она лежала, закрыв глаза и не собиралась разомкнуть их.

Бабушка… Я понимаю, годы не те, здоровье хуже. Я все понимаю…

…

Дождь. Он стекает по щекам ручьями, тёплыми и солёными, или это просто капли с неба — уже не разберёшь. Они падают на руки маленького мальчика, который стоит рядом и смотрит на меня.

— Почему её кладут в деревянную коробку? — спрашивает он робко.

Я молчу. Не знаю. Горло сжато, слова застряли где-то ниже, в темноте, где прячутся все ответы, которых нет.

— Понимаешь, — начинаю я, и голос звучит чужим, — это как… обратный аист. Или как потеряться в капусте, только наоборот. Это как родиться, но… наизнанку.

Он смотрит, не, понимая. Его глаза — два больших вопросительных знака.

Вокруг люди. Несут цветы. Она лежит в нарядной коробке, будто подарок. На столе — водка в пластиковых стаканчиках, корочка хлеба, чья-то гитара в углу. Чёрт не разберёт — похоже на день рождения. Тот же самый, только вывернутый. Задом наперед.

Передо мной — семейный склеп. Дождь монотонно стучит по камню. Рядом пятилетний Никита. Он всё ещё ждёт, что оттуда выйдет она.

— А, когда она вернётся? — снова спрашивает он.

Молчание становится густым, липким, как эта влажная земля. Я пожимаю плечами. Время остановилось. Дождь идёт. Ребёнок думает, что взрослые всё знают. Он ждёт ответа. Конкретно от меня. О её судьбе.

Сердце ёкается — глухо, болезненно. Ощущение полного, абсолютного бессилия. Я отвожу глаза. Стыдно. Его взгляд полон надежды, но где-то в глубине уже проскальзывает тень — он начинает что-то чувствовать. Ещё не понимает, что именно. Но чувствует.

Ничего. На следующий год поймёт.

А пока что смерти нет. Есть только этот странный, вывернутый праздник. День рождения наоборот.

…

Вернувшись в квартиру, я забился в кокон из одеяла и тишины. Не знаю, сколько телефон издавал звонков, сколько принимал сообщений. Меня — это не волновало. Я, как маленький, пытался смириться с этим уходом. Хоть уже и не такой.

Всё внутри хотело за что-то ухватиться. Чтобы не утонуть окончательно. А за кого? За родителей? Нет. Да, и они… они не захотят. У них своя тишина, свой способ не тонуть — более взрослый и безмолвный.

«Вика… Опять она…»

И, что она в моей голове забыла? Почему её образ всплывает сейчас, среди этого полного опустошения? Может, это знак? Не знак свыше, а знак от самого себя — слабый, предательский импульс, что тонуть всё-таки не хочется. Что даже эта ледяная пустота — лучше, чем полное растворение.

Или это просто привычка? Мозг, измученный болью, ищет хоть какую-то знакомую нейронную дорожку, даже, если она ведёт к чужой, навязчивой девчонке с голубыми глазами, которая когда-то сказала что-то о «тишине».

Я выключил телефон окончательно. Чтобы не видеть. Чтобы не надеяться. Чтобы в моём коконе не было даже этого слабого сигнала из другого мира. Правильный образ «никудышного» не должен ни за, что цепляться. Он должен просто быть. Или не быть.

А тишина в ушах теперь звучала по-новому. В ней отчётливо слышалось эхо того детского вопроса: «А, когда она вернётся?»

4 глава: главная тайна неба

”Ты вспомнишь

Нет людей без ошибок

И снова захочется жить нам

Жизнь может не так уж паршива”

главная тайна неба - Илья коряков (mzlff)

Утренний чай на голодный желудок. Что может быть хуже. Горячая смесь трав и кипячёной воды, прибавленная сахаром. Все — это в совокупности и создает всеми так любимый чай.

В детстве я не любил его, оно и понятно. Мы в раннем возрасте не всегда можем воспринимать его: горьковатый, травяной вкус.

Опустевшая кружка отправилась в раковину. Выйдя с кухни я направился в свою комнату. Сел за компьютер, зашёл на сайт фриланса и работал до трёх часов дня. Заказчики оставались довольными и иногда накидывали неплохие чаевые. В итоге, в кармане у меня было около трёх тысяч. На неделю хватит.

Когда живот дал понять, что пора бы перекусить, я сходил на кухню и понял, что из еды у меня только чайные пакетики и всякая мелочь из специй.

Одевшись я вышел на улицу и направился в магазин.

Вчерашнее событие меня более-менее отпустило. Нельзя жить все время хватаясь за прошлое, да и бабушка явно не хотела, чтобы я убивался из-за этого. Отпускать было бы преступлением, надо просто помнить каким оно было и идти вперед.

С такой мыслью я зашёл в здание магазина. Хлеб, макароны, филе, масло, лук на всякий случай, минералку и всякое по мелочи. На кассе я расплатился и ушёл. На телефон пришло сообщение: “дорогие одногруппники, пройдите пожалуйста мой опросник. Заранее спасибо <3” и прикреплённый файл. Почему-то мне захотелось его пройти, не из-за поддержки, а посмотреть, что там за опрос такой, что они кидают его в группу.

Засунул наушники — туда, где им положено быть. Включил «Мою волну». И пошёл.

Машины, ветер, голые ветки — всё это проносилось мимо, как чужое кино. Оставалось только послевкусие. Горьковатое, как, остывший чай на дне кружки.

Кто-то прошёл мимо. Замедлил шаг. Потом снова зашагал, растворяясь в серости.

Ну и черт с ним. Я даже не обернулся.

Дома я поставил воду в кастрюле на плиту, сел за стол и открыл тот самый опросник.

1. Если бы ваше нынешнее состояние было погодой, это было бы:

• Утренний туман, в котором теряются контуры

• Долгий, затяжной дождь без грозы

• Резкий, пронизывающий ветер

• Тихая, беззвёздная ночь

Манящие вопросы и ответы к ним. Так и хочется закрыть опросник и не портить себе и так еле натянутое настроение. Дождь, ночь, туман, все это приятно, и в кои то времени красиво, но иногда может нагнать такую тревогу, страх, тоску, что будешь боятся этого всего. Я решил все же выбрать дождливую погоду вместо тихой ночи, густого тумана, и мерзкого пронизывающего ветра.

Ответ: 2

2. Какая музыка звучит у вас в голове во время самых скучных пар?

• Бит, от, которого хочется двигаться

• Фоновая меланхолия, как саундтрек к дождю

• Тишина, густая, как вата

• Что-то своё (напишите)

Ответ: mzlff, pyrokinesis, April rain.

…

8. Что для вас «перезагрузка» после тяжелого дня?

• Глубокий сон, где можно ничего не решать

• Разговор с тем, кто поймёт без слов

• Музыка, которая громче мыслей

• Тихий ритуал: чай, окно, пустота, Что для меня перезагрузка? Сон, тишина и покой. Хоть я то и дело, что сплю. Музыка? 24/7 в голове, все звучит без остановки, что иногда уже не спасает. Разговор? Не-ет какой разговор, да и с кем, с нейронкой без души и чувств? С родителями без понимания? С кем же мне общаться, чтобы это был не стресс, а отдых? Так, что даже разговор не моё спасение. Чай, наша семейная традиция, всегда пьём его в любой удобный момент. Что не праздник — чай, что не проблема, то за кружкой черного напитка. Ладно пусть будет сон…

Ответ: 1

9. С кем вы чаще всего пересекаетесь взглядом в аудитории? Чьё присутствие в группе для вас ощутимее всего — даже без слов?

(Можно выбрать одного человека из списка или написать своё имя, если такого нет)

Ответ: никто.

Ошибка: напишите имя человека.

Да, чтоб его. И кого написать, если я никого не знаю? Может любого?

Ответ: Виктория…

А какая у неё фамилия? Данный вопрос, заданный самому себе, заставил задуматься. И, что мне ей написать и спросить? А не странно, ли это? Ещё как, какой-то Роман Малков интересуется фамилией той, с кем почти не общается, хоть и знаком. Я решил пролистать чат нашей группы и поискать какие-нибудь списки с именами и прилегающими к ним фамилиями.

Через несколько минут безуспешных поисков, я таки нашёл список. Та-ак… Вот: Смирнова Виктория.

- Ага. Смирнова значит. Ну, приятно познакомиться… Смирнова — произнёс я с усмешкой.

Вернувшись к опроснику я ответил: Смирнова Виктория.

10. Что из перечисленного кажется вам сейчас самым недостижимым?

• Искренне захотеть чего-то

• Перестать анализировать каждый свой шаг

• Позволить себе быть слабым рядом с кем-то

• Просто проснуться с чувством, что день не в тягость

Вопрос прям в точку. Если так подумать все кроме первого. Второй вариант — свобода внутреннего мышления, радость для меня. Третий — открыться без страха. Четвёртый — проснуться и быть рад тому что проснулся и, что тебя ждет насыщенный день. Но по закону жанра надо выбрать один вариант. Ну, ладно, пойдем по самому желанному…

Ответ: 3.

Закончить.

Выйдя из опросника, выключил телефон, встал и прохрустел затекшую спину и шею.

Раздался одновременно противный, но в тоже время приятный звук хруста. На самом деле это не кости хрустят, а лопаются какие-то там шарики, если я правильно помню. Да-да, минутка бесполезной информации.

Доварив макароны, я поел, вытер со стола, попил воды и посмотрел на время. Пол пятого вечера. Ладно, пока у меня есть хоть какое-то настроение можно убраться в этой дыре. Только — вот стоило мне вспомнить про уборку, как я понял, что надо, во-первых, сходить за моющим средством для посуды, к ней губку, да и салфеток.

Одевшись в свой бронежилет от внешнего воздействия — людей и их разговоров, — а по сути, в куртку, я вышел на улицу. Солнце и влажный воздух создали новую за последнее время погоду. Дождь хоть и не шёл сутки на пролёт, но бывал часто.

Дорога не составила труда. На улице было необычайно тепло настолько тепло, что мне даже пришлось расстегнуть куртку.

В помещении я купил все что мне нужно было и отправился обратно, параллельно заскочив в магазин сладостей, купить чего-нибудь к чаю.

…

Поздний вечер пришёл быстро, подстать тому времени, когда я закончил со всеми делами. Пришлось повозиться, но оно того стоило. В квартире впервые со дня моего сюда заезда запахло свежестью.

Вдохнув этот запах я почувствовал облегчение и желание продолжить день. Улыбка сорвалась сама собой — редкая, незнакомая. Я сидел и смотрел, как солнце медленно тонет в полосе крыш, пока от него не осталась лишь бледная память на стекле. Телефон завибрировал.

- Завтра в 18 свободен? — Вика

- Это серьёзно?

- Просто погулять хотела позвать. Не против?

- Если время будет приду, если нет — напишу. Много не жди.

- Хорошо. Ну, тогда спокойной ночи.

- Спокойной.

Она вышла из сети, и я последовал её примеру. Кинув телефон в правый карман, я направился в свою комнату. Внутри уже царил сумрак. Я быстро скинул вещи на стул и лёг на кровать укрывшись одеялом. Стоило мне закрыть глаза, как через минуту я уснул.

Вика. Опять мысли о ней. Что в ней меня так зацепило? Голос? Фигура? Глаза? Атмосфера, что царит рядом с ней?

То, что она не бросает наше общение на первом провале. Позавчера, когда я ушёл, оставив её одну под дождем. Аж противно вспоминать. Не люблю так делать, не, смотря на то что я не особо общаюсь с людьми. Вчера я не смог прийти на встречу. И она все равно не бросает наше, как бы слабое общение, что началось случайно.

“Случайности не случайны”. Так говорят? Судьбы сводят и разводят. Как часто люди расходятся из-за недопонимания? Чуть, ли не всегда. А сколько сходятся по случайности, по взгляду?

Каким бы ни был день продуктивным, ночью всё равно нагонят мысли и испортят настроение. Так всегда. От этого никуда не деться.

Эти мысли — как главная тайна неба: мимолётная, неизвестная. А небо… небо, пожалуй, самое важное понимание. Смотришь на него — и умиляешься красоте. Разделяешь его хмурую атмосферу. Или просто бываешь пустым и бездумно-лёгким одновременно.

Был бы философом — сказал бы:

«Небо — это олицетворение ментального состояния. А наше состояние — это и есть то небо, под, которым мы живём всю жизнь, даже не поднимая головы».

5 глава: боюсь своих желаний

”Я задержал дыхание, чтобы случайно не задуть свечи

И не загадать желание…”

боюсь своих желаний - Юрий Перфилов (playingtheangel)

Сны как пережиток прошлого. Как часто нам снятся события минувших дней? Насколько редко мы думаем о том, чтобы идти не по сценарию сна? Ведь легче пройти по начертанному пути, чем придумывать свой, потом еще пытаться его обдумать. Так, и я всегда пытаюсь идти по неизвестной мне касательной.

Но бывают и искаженные понимания тех минут. Как — это выглядело бы, если что-то пошло не так или было бы в другом мире? А было бы это событие в нём? И как бы оно прошло? Когда ты смотришь на знакомого до каждой веснушки, до родинки под губой, до глубокой раны на запястье, а видишь лишь пустую оболочку без души.

Осознание утра пришло не от солнечных лучей, пробивающихся через щели в занавесках, и стены клубящейся пыли, а от редких ударов капель дождя о стекло.

Открыв глаза, я увидел комнату, находящуюся в теплом свете уличного освещения. Покрытие янтарного цвета, что укрыло всё пространство, создало чувство безопасности, тепла. Я не особо спешил вылазить из-под одеяла, а просто лёг обратно, смотря в потолок.

Приятно — вот так просыпаться, не с чувством пустоты внутри, а с легкостью на душе. Воскресенье. Последний мой выходной и день на этой неделе. Какие у меня планы? Я перемешал все возможные варианты действий, что могли бы произойти, но ничего такого я найти не смог, только вспомнил про Вику, про встречу. Хоть я и сказал: «Если время будет, приду, если нет — напишу», но я сразу знал, что приду на это «мероприятие».

Закончив мыслить о насущном, встал с кровати, оделся, положил средство деградации в камеру хранения — карман, и направился на кухню, по пути зайдя умыться.

Повторив всю рутину на автомате, я принялся за просмотр мессенджера.

КБ плюс:

20 ноября: «Житель Ленинградской области свел счеты с жизнью, выскочив под грузовик. Шансов выжить у 32-летнего прыгуна не было — колесами грузовика ему буквально раздавило голову».

22 ноября: «В Таштаголе заметили аферистку, которая специально бросается под колёса автомобилей, чтобы получить деньги от водителей».

23 ноября: «В Госдуме предложили штрафовать компании, которые при собеседовании на работу используют услуги тарологов».

— Короче, понятно, как всегда. Смерти, новые законы, войны и всё подобное, — выговорил я, прочитав с горсть подобных новостей.

Выключив телефон, лёг на стол, повернув голову набок. В квартире настала тишина, привычная, неумолимая и давящая. В подобные случаи я думал о чём-нибудь, а сейчас всё вылетело, будто бы заставляя мучаться с самим собой.

Окно всё также разрывалось от принятия капель на себя. Так же, как и люди, но уже от слов и действий. Каждый приносит беды, боль, страдания… Идеальных не существует, но мы всё равно смотрим на других и завидуем. Ищем в совершенно разных людях свои идеалы. Мы присваиваем им черты спасителей, ангелов, тех, кто должен заполнить наши пустоты. И редко задумываемся, что, возможно, ищем не другого человека, а утраченную часть себя. Ту, что когда-то знала, как радоваться без причины, доверять без страха, молчать без тяжести.

И самое горькое — когда они не соответствуют созданному нами образу. Когда оказываются просто людьми — со своими трещинами, страхами и усталостью. Тогда мы либо разочарованно отворачиваемся, либо… начинаем видеть их по-настоящему. Без проекций. Без идеалов.

Может, главный вопрос не в том, кого мы ищем, а — зачем? Чтобы спастись? Чтобы дорисовать себя? Или, чтобы наконец встретить того, кто не будет играть роль в нашем внутреннем театре, а просто сядет рядом в тишине, не, пытаясь её заполнить?

От этих мыслей в голове стало тесно. Я поднялся, чтобы проветрить лицо у окна. За стеклом — девять утра. Ладно, пойду почитаю чего-нибудь.

В комнате я улегся на кровать. Осмотрел книгу:

«Листопад»

Лохматов Н. П.

«Зачем я приехал сюда? Зачем? Где мой зарок больше не возвращаться?»

Сергей Иванович Буравлев раздумчиво провел взглядом по бревенчатым стенам. Стал медленно надевать полушубок. Уж больно всё было похоже на тот прощальный вечер. Такой же безмолвный, и так же сквозь, заиндевевшее окно цедился холодный сумрак. Катя спала, обняв руками подушку. Лицо казалось бледным. Но, припухшие губы вздрагивали в улыбке. А он, Сергей, ее Сергей, уходил навсегда!.. Он вспомнил, как тихо оделся, на цыпочках подошел к столу…

«…Не жди меня, милая Катенька!.. — писал торопливо в потемках на помятом листке бумаги. — Так будет лучше для нас обоих…»

Всё — это прошло…

Буравлев вышел на крыльцо. В сумерках хозяйничал ветер, заметая, натоптанные до черноты тропки. Пересыпал по ложбинкам сухой, колючий снежок. У заборов курились загривки наметей. Сосны размахивали ветками, и Буравлеву казалось, что они вот-вот оторвутся от земли и улетят. «Пусть многое изменилось за четверть века, но всё так же шумят сосны, всё так же по полянам бродит ветер… Жизнь остается жизнью…»

Спустя какое-то время я убрал взгляд от книги. Пару, раз моргнул, фокусируясь на комнате.

— Сорок шестая страница и минус, — посмотрел время в телефоне, — четыре часа реального времени. Неплохо.

Интересная книга, хоть я прочёл немало страниц, но так и не понял, причём тут листопад. Хоть в книге вообще пишется про зиму. Ну, дочитаю, может, и пойму.

Так-с, с чтением я закончил, чем бы себя снова занять? Рисование? Нету желания. Поиграть в компе? Тоже, как начну размышлять, что я в них буду делать, то сразу желание отпадает, так, как и заняться в них нечем. Чего-нибудь посмотреть? В принципе можно, только выбрать бы что.

Я зашел в список фильмов, сериалов и всего подобного, которые я хотел посмотреть. Прошерстив все варианты, я выбрал ничего. Ни один не приглянулся.

13:30

Я выключил телефон, закрыл глаза и уснул.

Взрывы. Глухой разрыв где-то за спиной, потом ещё один — ближе. Грохот въедается в кости. Рёв мотора мешается с воем в ушах. Автомат захлёбывается — короткими, яростными очередями. Где-то падают гильзы, звеня по камням. Крики. Не слова — просто звуки, животные, рвущиеся из горла. Смерти. Быстрые, как щелчок, и необратимые. Война.

Я бежал, спотыкаясь о рытвины, от одного укрытия к другому. Спина голая, открытая — ждала пули каждую секунду. Мысли судорожные:, а вдруг мина? А, если растяжка? Нырнул в окоп, вмялся в глиняную стенку. Над головой со свистом прошла пуля — так близко, что волосы на затылке зашевелились.

Дыхание порвалось, сердце закололо, как будто сжали в кулаке. Кто-то подполз, грубо толкнул в плечо — сослуживец. Глаза у него широкие, но голос тихий, прижатый к уху: «Дыши, просто дыши». Через пару минут смог разжать пальцы. Поднял автомат — руки тряслись, но уже держали.

— Воздух! — прошипели сзади.

Поднял голову. Над окопом уже свистело — не пули, что-то тяжелее, страшнее. Град. Град из железа и огня. Шлёпнулся на дно, вжался в землю. Взрывы легли на землю ровной волной —, и она затряслась, как живая, выбивая зубами последний воздух.

Я подскочил на кровати, тяжело дыша. В спешке начал хвататься за всё окружающее меня. Осознав, что нахожусь дома, упал обратно на матрас в скомканное одеяло.

— Со вчера изменилось ничего — новый год, — вспомнились мне слова. Откуда они были, я не помнил.

Ветер просочился сквозь щели в стенах оконной рамы, заполнил комнату. Противный звук залез в мою голову, обосновавшись там, и начинал бесить меня ещё больше. Я взглянул на время.

17:26

— Пора бы собираться уже. Ещё надо извиниться бы насчёт того дня, — произнёс свои мысли вслух.

Тяжело вздохнув, я начал собираться на встречу. Штаны, носки, майка, кофта, куртка и шарф. Последнюю вещь из текучего списка повязал поверх куртки, привык так делать. Всегда нравилось, как он выглядит, когда свободен, развивается на ветру, как поток несёт его в пространстве, и он ни о чём не задумывается.

Я посмотрел в зеркало. Хмурое лицо, весь помятый, явно подавленное состояние. Поверх куртки шарф, сама одежда, и всё чёрное, ну, как всегда. По пути к выходу схватил шапку и спрятал в карман.

Выйдя из подъезда, отправился к месту, по крайней мере, я так считал. Чтобы не ошибиться, я решил спросить: «Где будет встреча?».

— Не отвлекаю? Хотел узнать:, где встречаемся?

Молчание. Минута. Две. Я уже начал терять надежду, но не успел.

— Где тебе удобнее? — ответила Вика.

Где? Знал бы я. Возле пивнушки не хочется, всё вспоминается то событие. Где бы, где бы…

— Давай ближе к парку, на площади?

— Хорошо, скоро буду.

— Жду, — отправил я.

В ответ получил, удивленный смайлик и — «Ого, ладно, я потороплюсь!»

Я так и не понял, чего это она вдруг, но решил не забивать всякой ерундой голову.

На улице было прохладно, но не настолько, чтобы закутываться в сотни слоев одежды. Лужи на асфальте, сырость и свежесть в воздухе, приятно. Придя на место, я не застал свою собеседницу и решил присесть на сухую лавочку под навесом. Включил в телефоне электронную книгу и принялся читать.

«Вечером, возвратясь с работы, Буравлев не застал дома Наташу. Походил по комнатам, заглянул на кухню. На столе там была расставлена к ужину посуда, посредине горкой возвышался, нарезанный крупными ломтями хлеб.

„Вот егоза! Не успела приехать и уже друзей успела завести… “— с чувством недовольства отметил он и, налив в самовар воды, начал колоть лучину.

Наташа ворвалась в дом, раскрасневшаяся, шумная.

— Как хорошо! Самоварчик поставил! — Она чмокнула его в щеку и закружилась по кухне.

— Ну и Сорока-Белобока, затараторила, хоть уши затыкай.

Наташа высыпала из кармана на стол пригоршню желтых ядреных орехов.

— Знаешь, папа, я встретила седобородого кудесника по прозванию Трофим Назарович. Он и спрашивает: „Ты не лесного, ли царя дочка? Нет? Ну, всё равно, возьми орехи. Учти, они волшебные. Раскусишь один — и сразу исполнится твое желание. Сколько зернышек, столько и желаний “. — „За, что мне такая почесть? “— спрашиваю. „За твоего батюшку, за его ушки сахарные… Встретил однажды его в лесу и не узнал своего крестника. Подумал — кулик перелетный, а он оказался сокол ясный. Провел, мудрец, старого “.

— Про ушки-то не забыл, чертяка! — захохотал Буравлев. — Давняя история. Мальчонками по гнездам шастали. Не, раз старик нас за уши драл. Андрюхе Дымареву вдобавок и крапивой доставалось. Годком постарше он был меня…

Буравлев невольно любовался дочерью. „Совсем невеста! А давно, ли была с пуговку: курносенькая, глазастенькая, как совенок. И ходить еще толком не могла. Вон какая стала… “»

— Долго ждешь? — вырвал меня из чтения женский голос. Я дернулся и чуть не выронил телефон на аллейку. Поднял голову и увидел Вику. Она была одета в бежевую куртку с перевязанным шарфом на шее, на голове повязка, на ногах чёрные штаны и кроссовки.

— Нельзя так неожиданно подкрадываться к людям и пугать их.

— Прости, прости. Больше не буду.

— Не по-дождливому ты одета. Ну, да ладно, пошли? — встал я с лавочки, отряхнул штаны сзади и подошёл к Вике.

— Да нормально, главное, что не холодно.

— Куда идем-то? Есть не хочешь?

— Нет, спасибо, но кофе бы попила. — После её слов я направился в сторону магазина, Вика же шла рядом.

Впервые такое у меня. Последний раз, когда я собственной персоной гулял бы с противоположным полом, был в юном возрасте, а, если точнее, то в десять-одиннадцать лет. Эх, славные были деньки. Трава была зеленей, и войн не было. И… Саяны по 35 рублей стоили, а не по 70. Вот твари же.

Возвращаясь к Вике. Почему-то мне возле неё было спокойно, что ли? Нет, вот так.

«Я не чувствовал себя напряжённым рядом и при общении с ней, ничего не отвергало».

Редкое явление, на самом деле. С кем бы я ни общался из незнакомых, всегда доставлял мне дискомфорт. То манера речи бесила, то их самооценка, взгляды. А она… Наверное, это из-за того, что мы не один день общаемся, и поэтому я не чувствую то, что меня бесит. Так называемый «внутренний мусор».

— Чем занималась? — поинтересовался я.

— М-м-м, получается, до девяти спала, потом в одиннадцать села почитать, пописала конспекты, когда пропускала пары, села поиграть, и, когда время пришло, то начала собираться и просчиталась, и опоздала, — посмотрела она на меня.

Я поймал её взгляд:

— Да всё нормально, я же сказал. Как будто мир разрушился, не беспокойся, — попытался я снять с неё вину, что она сама себе навесила.

— Ладно, тогда я спокойна.

После её слов губы сами собой дрогнули вверх — мышцы, забывшие это движение. Что-то начало теплиться внутри меня. Надежда? Кто его знает, главное, что я сейчас не ловлю хтонь на обе руки.

Через пару минут мы были уже у магазина. Зайдя внутрь помещения, мы пошли к автомату с кофе.

— Выбирай, — сказал я ей, доставая карту.

Она постояла пару секунд, подумала, что лучше взять «капучино» или «американо». Выбрала второе и отошла.

Пока кофе готовилось, оставил Вику наедине с автоматом и купил две булочки. Одну с яблоком — для себя, и с маком и какой-то сладкой посыпкой. И захватил по пути к кассе себе некую «Zandukeli» со вкусом саперави. Оплатил покупки и встретился с ней уже на выходе. Открыл ей дверь. Вышли на улицу и отошли в сторону от выхода.

— Вот, на закуску, — протянул я ей булочку с маком.

— Ой, спасибо. Ты мне и так попить купил, а тут еще и булку, — сразу было видно, что она рада моим действиям. — Ещё, раз спасибо.

— Не за что, не за что. Пошли, присядем? — предложил я ей.

— Да, конечно.

Дойдя до той лавочки, где встретились, сели. Вика всё так же пила свой кофе и в перерывах открывала булочку, закусывала, запивая уже, наверное, тёплым напитком.

Наблюдая за ней, я сам пересох в горле. Я открыл «Zandukeli» и сделал пару глотков. Утолил жажду. Уставился в пространство перед собой.

И чем бы заняться? Погулять? Можно, но куда? В парк? Мы и так в нём. Просто походить, да поговорить? И да, и нет. Тем у меня не особо много для разговоров, особенно с женщиной.

Я сидел и изводил себя этим вопросом, не показывая виду. Вспомнил про пляж. Не для купания, а просто прогуляться по песку. М-да, ляпота. Решил.

Вернул взгляд на Вику.

— Пойдём?

— Куда?

— Просто прогуляемся.

После слов она встала, отряхнулась.

— Пошли.

Я повторил её движение, и мы направились к выходу из парка.

С каких пор я таким стал? Общительным, добреньким, гуляющим? Зачем? Вроде и хорошо, да и плохо. Не скучно, и поговорить можно, а самому паршиво. Хоть и не всегда. Не с кем посраться, никто не бесит…

И сразу — накрыло. Без предупреждения, без повода. Просто плита — тяжёлая, бетонная, легла на грудь. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я пытался вздохнуть — и не мог. Вдох упирался в невидимую стену, выдох получался судорожным, рваным.

Мысли завертелись с чудовищной скоростью. Они не имели смысла — просто белый шум, обрывки фраз, образов, страхов, которые я даже не успевал опознать. Всё, что я видел перед собой, расплывалось, теряло чёткость.

Я не заметил, как замедлил шаг и отстал от Вики. В глазах начало темнеть не с краёв, а с центра — будто кто-то выкручивает яркость. Туннель. Осталось только маленькое пятно света впереди, и оно пульсировало в такт сердцу. А сердце — оно уже не билось, оно колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки через горло.

Паничка? Видимо, да. Ну, что стоило мне только пойти с кем-то погулять, как сразу всё плохое наваливается…

Стало холодно. Не снаружи — изнутри. Ледяная волна поднялась откуда-то из живота, растеклась по рукам, по ногам. Пальцы онемели, перестали чувствовать ткань куртки. Даже сквозь тёплую одежду пробирал озноб. Тело сжималось, пытаясь согреться, но не могло — дрожь стала мелкой, противной, неконтролируемой.

От нежных объятий холода мне так хочется спать, и я усну.

Я не понял, когда упал. Просто вдруг осознал, что сижу. На чём-то твёрдом. Лавочка? Когда мы успели сесть? В ушах шумело — то, ли ветер, то, ли моя кровь. Гул, заглушающий всё остальное.

И тут — тепло. На моей руке. Чужое, настоящее тепло, врезавшееся в ледяную пустоту. Сквозь гул пробился голос — приглушённый, будто из-за толстого стекла:

— Ром… Ром, всё хорошо? Ром!

Я слышал её. Но не мог ответить. Язык не слушался, челюсть свело. Всё, что я мог, — это смотреть в одну точку и пытаться дышать. Просто дышать.

Ну, соберись, сопляк. Чего ты раскис? Живи в радость, что тебя не бросили. Она до сих пор рядом. И держит тебя за руку, беспокоится. Покажи ей, что ты не бесполезный.

Темнота в глазах начала рассеиваться. Медленно, неохотно. Зрение возвращалось кусками — сначала пятна света, потом силуэты, потом — её лицо.

Вика. Она стояла передо мной на корточках, держала мои руки. В её глазах читалось беспокойство — настоящее, не наигранное. Я сидел на лавочке. Когда мы успели сесть?

Начался дождь. Мелкий, редкий, но заметный. Капли падали на асфальт, и я почему-то считал их. Раз. Два. Три. Счёт помогал дышать ровнее.

— Ром, что случилось? Расскажи, не молчи…

Голос её был тихим, но чётким. Без паники. Без жалости. Просто — присутствие.

— Вик… прости за беспокойство. Мне уже лучше, — попытался я улыбнуться. Губы дрожали, улыбка получилась кривой, чужой.

— Паничка?

Я понял, что от неё не укрыть правды. Кивнул. Один раз. Потом ещё раз, на всякий случай, чтобы она точно поняла.

— Угу.

Она сжала мои кисти в ответ — крепче, на секунду дольше, чем нужно просто для жеста. Передавая тепло. Передавая что-то ещё — может, уверенность.

— Если в следующий, раз опять начнётся — скажи. Хорошо?

— Ладно. Прости.

— Всё хорошо. Не извиняйся, — она улыбнулась и отпустила мои руки.

Руки тут же обхватил холод. Но теперь — обычный, уличный, а не тот, внутренний. Мертвым знакомым грузом руки опустились вниз, но он уже не давил, а просто напоминал: «Я здесь. Я всегда с тобой».

— Пошли? — уточнила спутница. В её голосе не было ни раздражения, ни жалости. Только обыкновенная, будничная готовность идти дальше.

— А? Да… пошли.

Я посмотрел на небо. До пляжа мы уже вряд, ли дойдём. Вытащил телефон: 19:01.

— Не успеем, — буркнул себе под нос.

— Куда?

— Уже никуда. Ладно, пойдём просто погуляем.

Я шёл куда-то, а, куда — не знал. Я лентяй. Я обычный, сранный лентяй. Не могу я успокоиться, если не могу привести свою жизнь в порядок. Отец был прав, я проебал всё со своими игрушками. Ничего не добился, никем не стал., что я знаю? Ничего. Я не учился почти. Физику, русский, географию, да все уроки я просиживал в телефоне, не слушал. Думал, самый умный. Ага, и как давно «самые умные» оказываются на дне? Всегда? Но какова их причина такого положения? Трудности, потеря всего, что знали и придумывали. А у меня ни знаний, ни идей, созданных мной. И всё говорю себе: «Лучше притворяться, что ты чудом воскресаешь по утрам, чем бросаться на амбразуру добровольно».

И сколько мне её напрягать? Может, отпустить? Пусть домой идет, чего ей идти и молчать всю дорогу, и потом еще приводить меня в чувство. Какое же чудище…

— Ром, а у тебя есть домашнее животное? — спросила меня Вика.

— Нет… — резкое молчание. — Нету. Умер. — От ответа её взгляд, что встретился с моим, загрустил.

— Прости, что спросила, правда, я не…

— Всё нормально, ты же не знала, — успокоил я её, сдерживая все чувства в себе.

— Но я же уверена, что тебе тяжело было вспомнить это.

— А как мне жить, не, помня его? Я его всегда вспоминаю, так, что всё хорошо. Не беспокойся.

— Ладно, хорошо.

Оставив эту тему, мы прошли метров двести. На улице было уже темно, только редкие уличные фонари освещали окружение, но их было настолько мало, что мы чаще шли в темноте, чем по освещённой местности. Благо глаза привыкли к темноте, и было легко ориентироваться и не падать. Поднялся слабый, но холодный ветер; листья, что не прилипли к земле с дождями, поднялись на несколько сантиметров и начали улетать со своего месторасположения куда-то во тьму.

— Темно уже, тебе домой не пора? — спросил я у спутницы.

— Надо бы, но…

— Всё хорошо, я не против. Тем более, если надо, то надо, я же тебе не родитель, чтобы говорить остаться. — Молчание. — Я провожу тебя.

Вика жила недалеко от парка, так, что мы дошли быстро. Пятиэтажка. 3 этаж. 10 квартира. Дом Вики. Рассказала она мне, пока мы шли сюда, в место расхода личностей и увеличения пропасти. Начался дождь, хотя такое ощущение, что он и не заканчивался. Мы подошли к пятиэтажке. В горле встал ком. Чего бы вдруг у меня предчувствие тяжести? Почему вообще с момента появления Вики в моей жизни мне стали открываться новые состояния души?

— Спасибо, что позвал прогуляться. Мне понравилось. И за кофе с булочкой тоже спасибо, — сказала Вика, поворачиваясь ко мне с улыбкой на лице. У меня перехватило дыхание. У неё на душе радость и теплота, а у меня тяжесть и пустота. Кажется, что противоположности часто сходятся, но в нашем случае всё наоборот.

— Вик… — ответил после протяжённого молчания, — прости меня за тот день, когда убежал, за то, что не ответил пару дней назад… — Молчание. — За… сегодня… Мне правда жаль, и то, что я сейчас это всё прошу, и за то, что прошло. За всё жаль.

— Ром, ты чего? Всё же хорошо. Я понимаю, что у каждого свои проблемы, и в голове, и в жизни. Я не то что не могу тебя осуждать, я не хочу. Да, кажется, что мы недавно только познакомились и столько всего прошло, и плохое, и хорошее. Жизнь же сама по себе не особо радужная, и скрасить её можем только мы. Не забивай этим голову, я на тебя не в обиде. Хорошо?

Попытка убрать этот момент неловкости, мне правда стало на секунду теплей, но я сам себе начал говорить, что не надо этого ей делать. Не надо меня оправдывать. Во всех моих бедах виноват только я, ни кошмары, ни семейное положение, а только я. Давно уже надо было погрузиться в постоянный анабиоз. Пройти сотни метаморфоз и стать лучше, но я, как всегда не захотел бы.

— Раз ты так считаешь, то хорошо, — решил согласиться с ней голосом, но не мнением, хотя, может, и стоило бы.

— Ну, раз мы договорились, то спокойной ночи?

— Спокойной.

Она развернулась и у двери подъезда развернулась и помахала мне, через пару секунд исчезла за железным листом.

На удивление, дождь закончился, и на улице образовалась благодатная тишина. Никаких звуков: ни проезжающих мимо машин, ни лая собак, ни криков людей или звука басовых песен, только стрекотание кузнечиков, сверчков, шелест листвы от налетающего ветра. Вся эта спокойная атмосфера начала положительно на меня влиять, и через пару минут движение в голове свелось к минимуму.

Я был уже на приличном расстоянии от подъезда, где жила Вика, мысли устаканились, и даже дышать стало легче. «Надо чаще гулять по ночам», — промелькнула мысль в голове. Но не всегда же такая тишь на улице, попробуй попади ещё.

Сама дорога до дома особо ничем не отличилась от других. Уже в квартире я всё так же повесил вещи сушиться, попил воды и пошел спать. Сон пришёл быстро.

6 глава: откат

”И на этом вся жизнь поверь закончится когда-то

Я пойму, но поздно, что все не обман

И даже если время больше не преграда

Вечно существовать - не жить. Хочу в откат”

откат - Илья коряков (mzlff)

Утро. Начало дня. Начало ещё одного несчастного дня. Я не знал времени, погоды, состояния луны. Ничего. Я лежу и будто проваливаюсь в глубокое пространство. И мне хорошо. Дышать могу — и это главное. Стоит открыть глаза — всё мутнеет, но я прекрасно вижу себя со стороны. Тело не двигается, всё тяжелеет.

Почему мне хорошо, если я не контролирую тело? В этом сне мне спокойно. Ничто не пытается меня убить или привязаться. Здесь только я и пустота. Есть, ли смысл жить во снах? Да, есть. Как я однажды сказал: «Грех — это не жить во снах».

Сегодня я был один, и это одиночество не намеревалось прерываться. Я заболел. Простуда, грипп, ОРВИ — не важно. Сам факт, что я сегодня дома, портил мне настроение.

Я отписался, что не приду, и отправился спать дальше. Спустя несколько часов я пробудился и померил температуру. 38,1.

Где я только успел? И вот опять эти две стороны монеты. Кажется, всё нормально. Ура, я дома и никуда не иду. Но не в этот раз. Меня начало воротить изнутри. Душа выжималась. Уши заполонила тишина. Мне стало невыносимо. Я вдруг почувствовал опустошение и нехватку чего-то. И это было — общение.

Вроде странно. Но даже, когда ты несколько лет подряд очень мало общаешься с людьми и вдруг получаешь разговор на несколько дней — ты уже зависим от него. А, когда он исчезает, как сны из памяти, становится тошно и пакостно.

Сердце начало покалывать. Казалось, если в ближайшие пару секунд я не услышу чьё-нибудь слово — я исчезну душой. Я включил на телефоне какой-то стрим mazellovvv на Twitch. Меня начало отпускать. Пустоту в ушах заполнил голос Ильи, ведущего трансляцию. Обычно я решаю эту проблему музыкой, но сейчас казалось, что если я её включу, станет только хуже.

Вика…

Оставив телефон включённым, я убавил громкость и попробовал уснуть.

— Скажи, почему ты потакаешь им?

— Кто? Я? Да, это ты предал нас и примкнул к чужакам.

— Вы не понимаете, они вас дурят. Они дают свободу, нужно только утихомирить вас.

— Тогда я сейчас разрушу все твои убеждения в прах. — Я вскинул меч из ножен. — Прости, но ты сам виноват.

Он начал усмехаться:

— Забыл, что всегда проигрывал мне в поединках? Что ж, потерпи поражение в очередной раз.

Он сделал то же движение с мечом и двинулся ко мне навстречу.

Лязг металла, искры — всё, что можно было, терялось между клинками. Удар, ещё, новый, следующий, последний.

Я выбил оружие из его рук и столкнул его на спину.

— Не за чем было сопротивляться. Могли же вместе сражаться, рушить галеоны врагов. Всего-то нужно было не примыкать к ним. Почему ты не мог понять, что эти — западные фанатики, хотят нам только смерти? Мы договорились с Родосом о сотрудничестве, помогаем заражённым.

— Ты меня не поймёшь, как и намерения чужаков.

— Я тебя не убью, но посаж… — я запнулся.

Почувствовал боль в животе. Посмотрел. Кровь. Много крови. Я упал на бок, схватившись за живот. Открыл глаза и увидел, что Илья стоит надо мной, направив пистолет на меня. Зрачки сузились, вены заколотились тяжёлыми ударами. Поймав его холодный взгляд, я ужаснулся.

— Прости, но у нас разные пути.

Он выстрелил мне в голову.

…

Я резко открыл глаза и оказался в каком-то кабинете. Оглядевшись, понял — то, ли школа, то, ли университет. Скорее первое.

Я сидел один на предпоследней парте. Учитель стоял и что-то увлечённо рассказывал, параллельно выводя на доске. Прошло пара минут, и кто-то обернулся на меня. Я ужаснулся. На меня смотрела размякшая субстанция. Тело девичье, а лица нет.

— Малков, к доске.

Я встал и направился к доске, глядя на это нечто. Подойдя к месту, обернулся и замер. На меня смотрели с два десятка таких же изуродованных лиц и субстанций. Посмотрел на учителя — она тоже такая же.

— Внимание, класс, давайте все вместе посвятим нашего «особенного» мальчика, — произнесла учительница искажённым голосом.

— Да, да, давайте! — закричал весь класс.

Резко — тишина. Все встали. Подошли ближе к доске. Я попятился, но стена преградила путь. Момент истины — и все бросились на меня.

Они поедали меня как свою еду. Руки, ноги, органы, кровь высасывали, как воду из стаканчика. Но, особенное внимание оставили лицу. Закончив с телом, они начали сдирать с меня кожу. Голова дико заболела, заныла. Закончив процедуру, они взяли маску из чьих-то останков и надели на меня. Я пытался проснуться — всё напрасно. Пытался не думать — зря. Вскоре тьма заполнила видимость, и я остался где-то, кем-то.

Я проснулся — на удивление спокойно. Стоило только подняться, резко заболела голова, поэтому я лёг обратно. Пот стекал по лицу: от страха или от жара — непонятно. А может, и от того, и от другого.

В комнате как всегда сумерки, на улице пасмурно. Обычная осенняя погода в этом сранном городе. Я выпил таблетку, что лежала на столе, и залез в телефон. Никто не писал. Никто не потерял.

Выключив аппарат, я направился на кухню. Терпя боль в голове, выпил воды и взял из холодильника литровую бутылку с той же жидкостью.

Радость в том, что можно весь день проваляться и ничего за это не будет.

На выходе посмотрел на место с таблетками — ничего нужного. Ни ибупрофена, ни парацетамола. Ещё в аптеку идти? Как всегда, всё по одному месту. Быстр, вернувшись на кровать, зарылся в одеяло.

Посмотрел на время:

10:05

Зашёл на стрим, который на удивление всё ещё шёл. На нём стример собирался смотреть аниме «Рыбка Поньо». Я остался — это была для меня будто бы единственная возможность убить время.

Эти два часа я провёл на удивление хорошо. В каких-то моментах пробивало на улыбку, где-то — на грусть.

Умеют же делать. Нет, я не хочу сказать, что раньше было лучше, а сейчас бред. В наше время тоже делают самородки. Но спорить, что тогда, в Союзе, всё было будто бы с душой, я не буду — я не застал того времени и с уверенностью не скажу.

Всегда было интересно, почему люди считают, что мужчины всегда серьёзные и не могут смотреть мультики. «Ну они же для маленьких». Язык бы таким оторвать. Кто сказал, что их делали для малых возрастов? Суть в том, что смысла в них мало, и всё доброе, правды в них не покажут и не скажут. Просто иногда устаёшь от серьёзности и хочется расслабиться в таких — вот незамысловатых мультах.

Не особо люблю на такие темы рассуждать. Всегда кажется, что ты ничего не знаешь о них. Или в сфере политики и всякого рода вещей. Но лучше хоть рассуждать там, где тебя никто не осудит, кроме тебя самого, чем говорить и быть на краю лезвия.

Так стрим закончился. Позже я подеградировал в тиктоке. Спустя пару часов направился на кухню, поставил телефон на зарядку, заварил дошик, включил видос на ютубе и приступил к трапезе.

Тишь, гладь — и звонок.

Подошёл к двери, взглянул в глазок. А за ней… Вика.

Я открыл дверь.

— Привет, прости, что врываюсь к тебе домой, но я слышала, ты заболел, и пришла навестить. — Вика выпалила это одной пламенной речью.

— Привет, да нормально всё. А ты как узнала, где я живу?

— У препода спросила. Он позвонил, узнал, где, и проинформировал меня.

— Понятно. Ну, заходи, чего в дверях стоять.

Вика с радостью и стеснением зашла — это было видно по её движениям. Осторожные шаги, осмотр помещения. Все так делают, приходя в незнакомое место.

— Чаю? — предложил я Смирновой.

— Давай я сама, ты как-никак болеешь.

— Не переживай. Садись. — Я показал ей на стул, что стоял напротив моего постоянного места.

— Дошик? Во время болезни? — возмутилась она.

— Ну, так как супы я готовлю плохо, решил, что хотя бы бульон, если его можно так назвать, попью. А с ним и лапшу.

— Давай я тебе сготовлю? Я умею, мне не в тягость.

— Не утруждайся, не умру. Да, и выздоравливаю я всегда быстро.

— Как скажешь, — приняла она мою сторону, поняв, что спорить бесполезно.

Я выжал пакетики, разбавил чай холодной водой из-под крана, поставил ей кружку, подвинул сахарницу.

— Не знаю, сколько ты себе добавляешь. И да, прости, что не фильтрованной разбавил.

— Да я не привередливая, — сказала она, насыпая две ложки сахара и размешивая. — Чем заболел?

— Без понятия. Просто температура, а чем обусловлена — не знаю.

— Понятно. Горло не болит?

— Да нет.

— Головокружения?

— Просто голова болела и температура, всё вроде.

— Ясно.

— Не беспокойся, говорю же, быстро пройдёт.

Она промолчала, я тоже. Тянуть разговор, брать ответственность за него, правильно задать вопрос — всё это кажется непостижимым, но, когда вырастаешь, оно само приходит. Как? Не знаю, от отца слышал, да и на на подкасте исполнителя тоже. Что сам начинаешь поддерживать разговор, быть каким-то звеном в нём. Мне этого, пока не понять — пока не проживу то, что мне уготовлено. А сейчас надо пережить этот период и позже вырваться из смуты.

Мы с Викой посидели, поговорили о всяком, попили ещё чая, и она ушла домой, оставив мне таблетки, которые сходила купила в аптеке у дома.

Разговор был нужен, а я не смог его удержать.

Квартира уже приняла свою обычную форму. Я сполоснул кружки из-под чая, убрал их и направился в комнату. На улице темнело, в окне представал закат. Оранжевыми цветами полыхало небо, окрашивая облака и свет. Я сел за компьютер и запустил игру. Так прошло несколько часов. Вылез из-за него только в час ночи. Лёг на кровать и уснул.

7 глава: шанс

”Если хочешь уйти, это шанс

Что-то зреет внутри среди нас

Медленно тает дым из окна

Что у тебя внутри? Пустота”

шанс - Фёдор Логвинов (STED. D)

Какая же сущность человека ничтожна. Мы настолько опускаемся, что начинаем вредить себе в надежде сделать лучше. Мы можем только унижать себя перед собой. Резать запястья, вырывать волосы или подобную дичь. Нет, я не такой, сам презираю это всё и не поддерживаю. Только не понимаю, зачем они это делают. Ну, если вам больно, грустно, скучно, одиноко – найдите себе собеседника. А нет – вы будете ныть, как несправедлив мир, кожа рожа, рыба кит.

Я же по личной инициативе отдалился от всего этого, в попытках познать себя прекрасного. Но ничего не длится вечно – и моя отрешённость прервалась одной особой. Хоть я и не сказал, что ненавижу её за это, – наоборот, меня радует, что это сделала такая, как она. Общительная, внимательная, целеустремлённая. Речь её меня не бесит, будто бы в ней какая-то магия в каждом её слове. Но я её не понимаю и уже пляшу под её дудку. Хоть и уверен, что это не так –, ведь моя самооценка не даст мне так себя унижать. Если от неё ещё хоть что-то оставалось… видимо, да.

И мне давно нужно было уже признать, что я и моё присутствие никак не влияют ни на что. Без меня мир не перестанет существовать. Даже, если и заметят, что меня нет, –, что они сделают? Ну, посочувствуют моим родителям – и всё. А им я доставлю больше проблем, чем при жизни. Деньги на могилу, похороны. Больше повезёт, если моё тело где-нибудь перемолят или обглодают так, что останутся одни кости – тогда и могила не нужна.

«И хватит на меня пялиться», – сказал я про себя, глядя на Вику, которая кидала уже чуть, ли не сотый взгляд в мою сторону.

После той болезни, если её можно так назвать, прошла неделя. Мы продолжаем общение, но особо дальше не двинулись. Всё так же общаемся, просто как мужчина и женщина. Ходили один, раз гулять, поговорили на всякие темы – и на удивление без происшествий. Сейчас же идёт пара по математике, если я не ошибаюсь. О чём? Да, о чём-то. Какие-то новые формулы, которые ты забудешь на следующий день. Да, у меня нет желания учиться –, а у кого оно есть? Если тебе день за днём забивают в голову тонну информации, может, и полезной, но всё же не вся она такая.

Я сидел, записывал –, а, что мне ещё делать? Лучше запишу и всё, хотя бы время убью. Соседка, она же Вика, видимо, что-то рисовала. Я слушал –, если кому-то и интересно – это «ДЕПРЕССИЯ СУЩЕСТВУЕТ» STED. D.

Не знаю, можно сказать, что шизик, если общаюсь сам с собой, думая, что меня кто-то слушает?

Дописав очередной пример, я положил ручку и потянулся – аккуратно, чтобы не привлекать внимания.

– Много написал? – спросила Вика, явно, имея желание общаться.

– Да, что успел. Саму формулу и пару примеров. А ты, я так понимаю, не писала, не пишешь и не собираешься?

– В точку.

– И чего бы это?

– Рисовать охота. Знаешь, когда вдохновение резко приходит – к примеру, когда спать лёг, а в голове сумбур и хочется всё выполнить, – так и сейчас.

–, А ты уже спать собиралась тут?

– Ну да, вон уже кровать притащила, – указала она куда-то вбок. Детские шуточки.

– Малков, Смирнова, без разговоров.

– Простите, – сказала Вика, ну, а я промолчал.

Мы замолчали и разошлись по своим тетрадям. Я продолжил записывать всё с доски и из уст препода, ну, а Виктория – рисовать или, что она там делала.

Пример, один, другой, формула, решение. Я устал записывать все эти исчисления и решил дать себе отдых. В свободном промежутке листа я набросал пародию на стих:

«В воздухе. В воде. Везде.

Внутри их панцирей.

Всё исковеркано.

Внутренности…

Сильнее всего – вокруг сердца.

Пульсирующий ритм.

Больны? Живы? Мертвы?

Нет, это гораздо хуже.

Глубже. Нужно смотреть глубже.»

Рифмы нет, да и чёрт с ней – я ж не писатель, могу себе позволить. Свобода действий. У нас в Конституции прописано это право у граждан Российской Федерации. А много, и они видят смысла в этом пункте? Уверен, что скоро такого у нас будет в избытке. Блокировки, цензура, санкции… Да, я не профессионал во всём этом, но и мне хочется сказать – так сказать, втиснуть своё никчёмное слово.

А как же было раньше прекрасно. Маленький ты – без забот, обязанностей, главное – слушайся и ешь всю еду до конца. Гуляй с утра до вечера. В ссоре родителей не мелькай –, а так прекрасно всё было.

– Чего пишешь? – начала заглядывать Вика в мою тетрадь, разговаривая шёпотом – явно, помня конец прошлого разговора.

– Ничего, – сказал я с той же громкостью, что и соседка, после чего закрыл тетрадь.

– Да чё ты такой хмурый? Даже погода лучше стала – солнце вышло, а ты всё такой же… Замкнутый. Или нет. Как бы сказать? – задумалась она.

– Обычный. Просто устал.

– Во, уставший. Молодец, напомнил – хвалю.

Она порылась в кармане и достала пачку жвачки. По виду половина уже была съедена её хозяином.

– На! – начала она выдавливать из упаковки жевательную резинку.

Я подставил руку и, получив награду (явно не прося её), закинул в рот.

– Спасибо.

Вернув взгляд на парту, я заметил пропажу – тетради нет.

– Вика?..

А она уже читала мои каракули.

– Панцири… Внутренности… – произнесла она последнее с толикой мерзости. – Ритм… Мертвы… Ну и бредятина, больше скрывал, – толкнула она уже закрытую тетрадь демонстративно.

– Ну так – не для публики, а для себя. А сама? Что рисуешь?

– Котиков!!! – улыбнулась она, показывая тетрадь – целый лист с семейством кошачьих. Глаза у неё блестели от гордости.

– А-эм… – не, найдя слов, я повернулся к доске, всё же, закончив перерыв для математики.

Вика медленно повернула ко мне голову. Глаза полуоткрыты, взгляд прямой –, но не злой, не колючий. Как будто она меня сканирует. Брови чуть сведены к переносице – этакая лёгкая, почти театральная сосредоточенность. Губы плотно сомкнуты – ни улыбки, ни намёка на неё. Всё лицо расслабленное, но при этом закрытое, как дверь, которую не открыли, а просто приставили к косяку.

Я опешил. Секунду мы смотрели друг на друга. В голове пронеслось: «Всё, обиделась».

А потом в уголках её губ что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. И взгляд – этот отстранённый, почти скучающий – вдруг стал игривым. Как будто она говорила: «Ага, попался. Я сейчас буду тебя мучить».

– Ты чего? – спросил я осторожно.

Она моргнула. Два раза. Медленно. И всё так же серьёзно, без единой эмоции, произнесла:

– Ничего. Просто думаю, чем бы тебя прибить.

Я не выдержал. Фыркнул. А она, наконец, улыбнулась – широко, по-настоящему – и этот холодный аналитичный взгляд разбился вдребезги.

Позже пары закончились, и я начал собираться. Вика же куда-то ускакала раньше меня. Я пропустил этот момент, так, что и не знал точного времени её ухода. Уже на выходе, одевшись, я заметил подозрительно знакомый кусок кроссовка, что торчал из-за стены. Потихоньку подошёл к окну и увидел, как нетрудно догадаться, Вику.

Я лишь выдохнул и, почти, выйдя за дверь:

– Бу, – испугал знакомую.

Она крикнула и отскочила от стены.

– Дурак! – сказала обиженно.

– Ноги прятать надо, а то выглядывают.

Она посмотрела на ноги и передразнила меня:

– Бе бе бе.

– Меня ждёшь? Или ког…

– Тебя.

Я промолчал и лишь спустился с мини-террасы – скорее, пародии на неё.

– Идёшь, нет? – Вика догнала и, поравнявшись со мной, начала разговор.

– Чем будешь занят вечером?

– На подработку пойду.

– Ммм, а я погулять хотела, – изобразила жалостливого котёнка, хотя было похоже больше на то, что она деньги у меня выпрашивает.

– Ну не сегодня. А завтра я не хочу.

– Чё бы это?

– Лень.

Она нахмурилась – недовольство у неё было на первом месте.

– Ладно, в среду погуляем, так уж и быть. Только не надо тут своё недовольство на мне точить.

– Ура, хоть что-то, – переменилась в лице. – И за моральный ущерб с тебя – сок и батончик.

И с каких пор я стал ей потакать? Может, всё-таки магия есть в её словах. Ведьмы.

Точно. Ведьмы. В старых книгах писали, что они крадут голоса, путают мысли, заставляют делать то, чего не хотел. Сидят в своём лесу, варят зелье из кореньев и лунного света. А тут – город, пары, жвачка и кофе из автомата. Не похоже на ведьмовской шалаш.

Но взгляд. Этот взгляд, когда она притворяется серьёзной, а в уголках губ уже прячется смех. Он действует хуже любого приворота. Я ловлю себя на том, что начинаю говорить лишнее. Показывать, что мне не всё равно. И тут же внутренний голос шипит: «Сдурел? Ты же сам себе поклялся – никаких привязок, никаких «как дела», никаких глупых улыбок».

А она – хоть бы хны. Сидит рядом, рисует своих котиков, делится жвачкой. И я понимаю, что уже не хочу, чтобы этот день кончался, чтобы пара заканчивалась, чтобы она уходила к себе, в свою пятиэтажку, на свой третий этаж, в свою десятую квартиру.

И от этого становится страшно. Не того страха, когда пуля над головой свистит. Другого – липкого, противного, который шепчет: «Ты уже зависим. Ты уже пропал. И никакой бронежилет-куртка не спасёт».

Ведьмы. Точно. И самая страшная ведьма – та, что заставляет тебя самого хотеть быть заколдованным.

Зашёл в свою квартиру, сбросил вещи, зашёл в комнату и рухнул на кровать спиной. Выдохнул, прокряхтел, побухтел, посмотрел на время. 15:43.

– М-м-м, ещё два с половиной часа. Можно и поспать, – я поставил будильник и лёг спать, сняв одежду.

«Дождь всегда означал потери. Близких, друзей, заклятых врагов, без, которых теряешь смысл жизни. Так и сейчас – я стою, а её нет. Я убил её своими руками. Ужас в глазах уже утихомирился, но руки тряслись, были в остатках крови. Одежда промокла, становилось невыносимо холодно.

– Ром… – позвал меня голос сзади, протягивая руку.

Я обернулся. Глаза были в слезах. Все увели взгляд.

– Мне жаль, – повернула голову женщина.

– Да… Я знаю… – вытолкнул через ком в горле я.

Шаг, ближе, снова. Она положила руку на плечо.

Я упал на колени. Я был бессилен и опустошён. Зачем всё так – предательство, смерть? Я так это заслужил? Женщина не ушла, опустилась на колено и была рядом».

Я проснулся от лёгких гитарных переборов. Будильник прилагал все усилия, дабы разбудить меня. Хотя — это его работа – хочет он того или нет, никого не волнует. Неодушевлённый предмет, а я к нему как к живому. Видимо, пора уже в дурку.

Я выключил будильник, сел на кровати, потирая сонные глаза. На улице уже смеркалось.

– Ну, за полчаса успею и поесть, и дойти. Ещё этот сон – как всегда, сны лишь бы о чём — сказал я, хотя внутри ещё трясло. Но кому какое дело.

Чай и бутеры с колбасой, что ещё нужно для полноценного перекуса. Закончив с едой, собрался и вышел из дома. Наушники на автомате в уши, музыка на плей, ноги к работе.

На удивление и вправду не было даже дождя, и не моросило ничего. Так сказать, глоток свежего воздуха. Сказать, что я изменился? Это и так видно, но сильно ли? В детстве я всегда пытался гнаться за любовью, хотел получить ту толику тепла, что ты не можешь получить от матери. Вот только пару неудач подтвердили, что переживу, а там уже и найду. И вот пока что, один. Ну, Вика втопталась в мою жизнь и начала в ней “перестановку”. Гулянки, общение, лишние траты, шутки — все это вошло в мою жизнь с её приходом. Не разом, но постепенно усвоилось. Не то, чтобы я говорил, что жить в том состоянии, что я до этого — фантастика, но и дерьмом его не назовешь. Это жизнь, а жизнь состоит из уроков, взлетов и падений. Не пережив мучение, не проживешь как надо. Хоть везде и бывают исключения. Папины-мамины сыночки, деточки, конфеточки, что в своей жизни даже губку для посуды не брали, что уж говорить про сковороду, чтобы хотя бы приготовить яичницу. Никогда не завидовал такой жизни.

Спустя каких-то 3 часа на работе я начал изредка зевать. Людей стало меньше, в большинстве случаев приходили за алкоголем, и закуски. Эти рожи алкашей, что пьют не просыхая бесят, аж противно, ещё с детства. Хватило в детстве с одним из таких дело иметь. Даже вспоминать не хочется. Мерзость.

Когда людей в магазине не осталось, а новых не было, я прилег на так называемую кассу, и прикрыл глаза. Через минут 10-15, открылась дверь. Я не особо этому радуясь, поднял голову.

- Здравствуйте — сказал я

- Добрый вечер — произнёс женский знакомый голос. Вика. Серьезно? — О, Рома! Как дела? Так ты тут работаешь?

- И тебе привет, как видишь. А ты чего?

- Да попить хотела купить.

-, А че ближе к дому магазина не было? Тебе идти сюда, ну минут 15-20. — начал я интересоваться у Вики, что ушла за стеллажи.

- А, да я гуляла, шла домой, а тут КБ и решила сразу зайти, чтобы потом не мотаться. Я пробил ей товары и посмотрел на неё. — картой — показала она банковскую карту, мотыляя её между пальцами.

Я вывел оплату, она оплатила.

- Спасибо за покупку. — сказал я, явно уставшим голосом.

- И тебе спасибо, ну я пойду, а то еще пакет отнести, а я не нагулялась. — и направилась к выходу.

- Угу, пока — сказал я закрывающейся двери.

Позже настал час пик, и покупатели как всегда повалили один за другим. Пиво, Джин, закуски, коктейли и т.д.

Ближе к 22 я помыл полы, вынес мусор, собрался и отправился домой.

Настроение настолько продолжает меня выбивать, что и желания музыку слушать нету.

Ноги сами несут меня, так сказать на автопилоте. В голове – пустота, но не та, спасительная, а какая-то липкая, как смола. Каждый шаг даётся через силу. Думаю, зачем она приходила? Правда – гуляла и случайно? Или это такой способ проверять, где я, чем дышу, с кем пью пиво на ночной смене?

Смешно. Раньше я бы подумал – следит. Теперь думаю – заботится. Разница тонкая, но она переворачивает всё.

Я вздрогнул и очнулся. Почему я постоянно думаю о Вике? В том смысле, что я не вкладываю в собственные размышления каких-либо дополнительных смыслов. Нет, здесь чего-то большего. Просто она не идёт у меня из головы.

Вот и всё. Думаю, и думаю, думаю и думаю. Если брать за пример меня же образца восьми-десятилетней давности, то ох как же я завидовал себе прежнему. Никаких сомнений, всё четко по полочкам, мир дискретен, полутонов нет. Самое замечательное, пожалуй, то, что я абсолютно точно понимал, чего и от кого желаю. А сейчас все это испарилось. Мы сами, настолько гнилыми и ненужными самим себе, что теряем свои же потребности и нужды.

Останавливаюсь у светофора. Красный. Пока стою, смотрю на пустую дорогу, мимо проезжает одна машина, вторая. За рулем же не люди, а куклы, те, что проживают день за днём, по натянутой ниточке. Не осознавая, а может и да, что они просто игрушки в чьих-то грязных и мерзких руках.

Светофор не переключается. Или переключился, а я не заметил? Не помню. Просто стою.

В голове прокручиваю её фразу: «я не нагулялась». Что значит «не нагулялась»? Не нагулялась со мной? Или вообще? И, почему меня это волнует? Почему я вообще об этом думаю?

Зелёный. Ноги оторвались, обувь чавкала, когда я наступал в мокрые лужицы. И так раздражительно, что мир казался настолько тесен, что можно услышать мысль каждого человека, или понять её, необязательно правильно.

В кармане телефон. Молчит. Я не пишу ей – она не пишет мне. Так и должно быть. Мы не пара, не друзья даже. Так, одногруппники, которые иногда пересекаются на парах.

Вру. Уже не «иногда». Уже почти всегда. И это пугает.

Подъезд пахнет сыростью и кошками. Лифт не работает – опять. С толикой ненависти к миру за все эти совпадения направляюсь к лестнице. Второй, третий, четвёртый этаж. Ключ в замке – щелчок. Квартира встречает тишиной. Обычной. Не той, от, которой бежишь, а той, где можно выдохнуть.

Вешаю куртку на крючки. На кухне все так же холодно. Чайник не включаю. Квартира как всегда пуста, нету даже привычных так мне демонов. Настолько моя жизнь начала меняется, что тех, кого приручил, ушли из-за меня же. В комнате падаю на кровать, не раздеваясь.

Телефон ставлю на зарядку. Экран загорается. Сообщений нет. И я вдруг понимаю: я жду. Я жду, что она напишет. «Дошёл?», «Не устал?», хотя бы смайлик. Пусто. И вся эта пустота отбивается густыми и неприятными волнами, теми самыми, что олицетворяют, что край близок, а спасение тонет в субстанции внутренних “нас”.

Я никогда не просил спасения, но всегда хотел его. И, когда все случается, не могу принять всего этого, и, пытаясь отстраниться, притягиваюсь сильнее к ней. И как это назвать, я не знаю. И от этого на душе паршиво.

Написать же самому… Что мне мешает? Страх? Лицемерие? Или то что я сам режиссёр в своём кино, и попросив помощь значит, что все было напрасно?

Закрыв уставшие глаза, я ощутил покой, расслабление. В темноте перед веками – её лицо. Как она улыбалась, когда говорила «картой», и мотала ею между пальцами. Как смотрела. Будто видела что-то, чего я сам в себе не вижу.

– Ненавижу, – шепчу в потолок. Не её. Себя. За то, что стал ждать. За то, что позволил.

А в ответ – тишина. И стук сердца. Слишком громкий для одиннадцати ночи.

8 глава: осенний листопад

”Сложней всего сказать “прости”, “пока”, “прощай”

Сложнее сделать, а не обещать

Проще было бы отпустить, чтобы начать сначала с чистого листа

С той самой, коей ещё не успел соврать”

осенний листопад - Илья коряков (mzlff)

Грусть часто одаряет меня своей тягостью. Слишком тяжело отвернуться от неё, когда она накрывает своим куполом. Стоит начать оправдываться — пусть даже ты прав, — и сразу чувствуешь себя виноватым. Может, на это и влияет самооценка. Но я сам выстроил свою личность и сам же её просрал.

Спасибо моим родителям. Нет, честно. Они многое делали, делают и, уверен, будут делать до конца своих дней. Просто им не повезло с сыном. Я сам разбил себя, свой мир и особенно их отношение ко мне. И пусть меня убеждают в обратном — когда видишь, что ничего не делаешь для них, а они стараются… Боль. И легче понять, чем начать стараться. Отговорки всё в том же виде: мол, это не в моей компетенции.

— Да кому ты рассказываешь? — вмешалось моё внутреннее эго, о существовании, которого я успел забыть.

— Все факты налицо. И отговорить меня от небесного суда уже ничто не сможет.

— Ну ты же начал меняться.

— Меня начали менять. Я бы сам не начал.

— Вот как раз-таки переменная и дала тебе стимул, проложила дорогу. Разве ты не заметил? Да, она показывала, что хочет с тобой общаться. Но просила? Нет. А ты сам открылся. Просила в начале покупать ей что-то? Тоже нет. Это твоя инициатива. Уверен: не будь её — ты бы не купил. Хотя кто тебя знает…

И тишина. Резкая. Все мысли загустели, осели по стенкам мозга, потихоньку и незаметно стекли вниз, в бездну. А, что мне сказать против? Начну — и глубже увязну. И, ведь всё это правда. Только горькая и нерастворимая — остаётся осадком. Смогу, ли я перебороть себя, сказав ей в лицо всё, что думаю? Наверное, нет. Не настолько я уверен в себе.

Даже сейчас, когда она сидит рядом, по правую руку, и записывает под диктовку, мне не до этого. Моя задача — выспаться как можно скорее.

— Ром.

— М? — промычал я.

— Чего такой молчаливый? Весь день такой. Случилось что-то?

— А… Да, всё нормально. Задумался просто.

— О чём?

— О мелочи всякой. Типа, что буду делать… И всё такое.

— М-м-м, тогда ясно. Ты помнишь, что сегодня?

— Среда.

— И?!

— И?! — передразнил я, показывая, что не понял.

Она опять скорчила то лицо — как в прошлый раз, когда я промолчал на её рисунки.

— Ну не помню. Скажи уже.

— Мы гулять собирались. Сегодня, — уточнив: — И с тебя сок… И батончик.

— Э-э-э, а разве должен?

— Ещё как, за моральный ущерб.

— Да тут уж так то, ты мне должна за моральный и всякий прочий ущерб.

— Мечтай, — разбила она мои слова о свою стену. Хоть у мня на них и не было надежд. И это на самом деле то общение, которое я так хочу в моменты приступов одиночества? Не спокойного и понимающего диалога, ли я ищу — не простого, а такого?

— А, что тебе, собственно говоря, не нравится? Живи, кайфуй. Первое — это девушка., То есть нихера себе. Второе — не скучно. Третье — как мы с тобой знаем, она, если надо, и по душам поговорит, и поможет. И в четвёр…

— Всё, хватит. Я понял, буду молчать на эту тему, — заткнул я внутреннего себя, устало, согласившись с его требованиями. Всё и все против меня — в моральном плане. Хотя и тот, и та могут сказать что-то, да умное. Просто — это редкость.

Я посмотрел на Вику и подтвердил свою теорию.

Слушаюсь, как щенок, и не думаю о другом исходе. Почему я получил это тело и не могу от него отказаться? Хоть и не простил его.

А мучайся мне с ней. Хотя, может, это всё же лучше, чем гнить в четырёх стенах. Всё же человек без общения — просто жертва. И не важно — одиночества, депрессии или социофобии, он всё равно жертва. Та, что стала никому не нужной и обернулась для всех пищей. Для ума или ради радости? Кому как.

Я лёг в исходное положение и попытался заснуть. Сон не шёл, и я продолжил просто лежать. Еле слышался свист ветра за окном, кое-где запоздалые птицы летели в тёплые края. Туда, где они могут, где выживут. Мне кажется, я узнаю себя в них — они же ищут к зиме тепло. Я такой же… Но не могу найти. Пытался, но сдался.

На голову тонкой струйкой прильнуло тепло. По телу прошли мурашки. Сон пришёл сам собой — видимо, тело или душа нашли свою точку и, закрепившись, уснули.

«Ветерок дует, охлаждая мою кожу от лютого летнего зноя. С трудом, открыв глаза, я вижу картину: поле зелёных травинок, колышущихся от ветерка, вдали — ряды деревьев, будто что-то прячущие, не, желая показывать всем подряд секрет этого места. Облака, время от времени закрывающие солнце, ограничивают поступление лучей на землю, давая тем самым тенёк.

Вдруг я почувствовал движение на моих ногах. Опустив голову вниз, мой взгляд упал на спящую девушку — мирно посапывающую. Она улыбалась и что-то говорила. Я решил не обращать внимания на слова, не, желая забивать голову всякой ерундой, и закрыл глаза».

Я поднял голову, весь помятый, перед глазами всё плыло. Понадобилось время, чтобы сфокусировать зрение и прийти в себя. Я чуть было не высказался, но вовремя вспомнил, что не дома.

Вика, видимо, уловила, что я поднялся, и придвинулась ближе.

— Долго спишь, мне скучно.

Да, беда не приходит одна.

— А я при чём?

— Я устала, — сделала она грустную моську.

— Я тоже от всего устал, представь себе. И не надо мне тут показывать, какая ты бедненькая, — начало меня выводить из себя её поведение.

— Да я не… — попыталась она оправдаться.

— Да вы все «не», все вы бедненькие. Дальше своих носов ничего не видите, зато я должен вам помочь — в упор себе. Сгореть, так сказать, до основания.

Она молчала. Долго и протяжно. Я сказал то, что не должен был. Хотел извиниться, но слова застряли в горле.

— Прости, я больше не буду… — тихо сказала Вика, понимая или нет, что я не хотел.

Внутри что-то сжалось и начало колоть — слабо, но часто. Я замолчал, понимая, что накосячил. Нет, это мягко сказано: я проебался по всем фронтам, сказав ей это в лицо.

«Лучше бы ты просто закрыл свой рот и молчал. И, почему тебе так тяжело сделать хоть, раз что-то нормально? Ты портишь всё, к чему прикасаешься. И как ты ещё жив?» — рефлексия началась, и попробуй остановить. В такие моменты проще сдохнуть, чем пытаться вынести свой же гул в голове. Сдохнуть, как светлячок, — полететь на свет.

Как же я устал жить. День за днём — одно и то же. Живу как в грёбанной петле. Я был уверен, что заслуживаю большего, но сегодня я точно знаю: я ничтожество. Увы, это не поза, а клеймо, которое я сам себе выписал.

Где-то глубоко внутри меня тлеет, теплится то, с чем нормальные люди справляются одной таблеткой или уколом. Они глушат эту боль наркотиками и даже не морщатся. А я — нет. Я мысленно стою перед зеркалом и приказываю своему отражению: «Моргни, если ты в заложниках». Оно не моргает. Потому что и ему, и мне давно ясно — отсюда нет выхода. С этой точки обзора в моих глазах читается лишь мольба о помощи.

В какой-то момент я останусь здесь уже из чистого принципа — чтобы доказать самому себе, что я ещё способен на верность собственному отчаянью.

Кажется, что по ту сторону стекла стоит кто-то другой. Он смотрит, а я кричу, но не разжимая рта. В горле разрастается ком, он перекрывает врата — туда, где должен быть воздух. И последнее, что я чувствую, — это как гортань сжимают невидимые пальцы. Такое ощущение, будто я продал душу, но не могу вспомнить, когда именно подписал контракт.

Внутри меня, за плотной пеленой, истекая кровью, сидит чёрный, трусливый ворон. Он ждёт, когда окрепнут крылья. А я тем временем нервно перебираю все известные мне способы помнить — кто я есть на самом деле. Но так и не смог стать тем, кем меня видят другие. И никогда не смогу.

Чтобы не было так больно, проще послать всех к чёрту — первым делом тех, кто ждёт от меня личины.

Всё чаще я думаю, как, должно быть, классно выпасть из окна. Раствориться в одном неудачном шаге. И тогда старый, опостылевший мир предстанет передо мной в непривычном ракурсе — последнем и самом честном из всех возможных.

После того события прошло полдня. Я уже ушёл домой по окончании пар, поел и даже чудом успел часик поспать. Но оставалось одно «но»: встреча с Викой договорена, и я должен прийти. Почему должен? Спросите у того, кто знает. А придёт, ли она? Большая вероятность, что нет. Постою десять минут — не придёт, уйду. Я устал уже потакать всем, ей особенно. Всё же имею своё мнение.

Я стал собираться, напялил всё, что попалось: штаны, майка, кофта. Взял куртку, надел, подошёл к зеркалу. Всё по-старому. Всё то же самое. Ничего.

Возле места встречи никого не было.

— На, что я и рассчитывал, — сказал я себе под нос. Сел на ближайшую лавочку и уткнулся в телефон.

Зашёл в Telegram.

Вика: была 16:35.

Я искал, чем себя занять. Чем — не знал. Просто лазил из приложения в приложение. И вдруг задумался.

Смерть и жизнь — это, ведь две противоположности и две вещи, которые важны в этом мире. Без одного нет другого.

Все не ждут ничего: ни жизни, ни смерти. Если же попытаться объяснить это простым языком, то будет выглядеть так: «Когда упадёт последняя песчинка из песочных часов, ты уснёшь — и не проснешься».

И я живу с таким ощущением уже год. Я день за днём представляю эту картину и всё жду.

А зачем, если я толком не видел жизнь? Зачем хотеть получить то, чего даже не исследовал до сытости? Какой смысл хотеть погаснуть, если твоя светлая сторона даже не загорелась?

Попробуй объяснить это больному, уставшему или наркоману. Потом расскажи, каково это — когда ты говоришь, а тебя не слышат. Они не верят — или просто не хотят. Они уже потеряли свою жизнь, и она потихоньку катится к фазе гниения мозга. Проще сказать — деградации.

Уставшему ты сможешь помочь, а вот больному — вряд ли.

Так, что и меня, и тебя спасти можно. Только нужен тот, кто спасёт. Сами мы максимум утопим себя в вязких муках самобичевания.

И дай бог тебе приснится твоя утопия. Ведь если нет — ты войдёшь в цикл и начнёшь блуждать по пересохшей реке Стикс.

Почему пересохшей? Может, кто-то или что-то стоит, лежит на её пути. Может, боги не хотят, чтобы она функционировала. Я не знаю, я не Бог и не скажу почему. У меня толк спрашивать — такой же, что и у кота спросить: «Как дела?»

Я оторвал себя от мыслей и телефона, зевнул. Посмотрел на время, встал, убрал телефон. И уже хотел начать уходить, но…

— Ром… Долго ждёшь? — сказал, знакомый женский голос за спиной.

И вот я стою и не знаю, что делать, что говорить. И стоит ли. Может, просто развернуться и уйти, чтобы всё было по заслугам? А смогу ли? Нет. Хотя уже один, раз так сделал, с ней же.

— Нет.

— Я это… Понимаю, что мы должны сейчас не общаться, быть в обиде друг на друга, но я чувствовала, что ты придёшь… И вот…

— Угу, я…— не хотелось этого подтверждать, но, куда я мог деться? Надо было поддержать разговор. — Я того же мнения. Тоже чувствовал, что ты придёшь.

Она невольно слабо улыбнулась.

— Похоже, у нас синхронизация?

— Чего? Синхронизация?

— Ну, типа мыслим одинаково и делаем, даже не обязательно, находясь рядом.

— Может быть.

После ещё недолгого разговора мы пошли по аллейке. Земля, плитка была влажная от вчерашнего дождя. Запах стоял замечательный — последождливый. Солнце то и дело закрывали облака, потому и солнца было мало. Ветер дул слабо, но было прохладно — благо куртка с кофтой помогает.

— Я хотела извиниться за то, что бесила тебя своим поведением, и за то, что мы впоследствии поссорились, — нарушила тишину Вика.

— Да я понимаю тебя. Ты же не знаешь, что у меня в голове, что там крутится-вертится. Да, я был зол на тебя, но только из-за того, что устал и не выспался. — Я замолчал, думая, как мне извиниться, но всё же решил по старинке: — Вик, ты тоже это… Прости меня за всё, что я наговорил тебе. Я был не прав, со злости сказанул то, чего не должен был.

— Прощаю, — сказала она сразу.

— Так быстро?

— Ну… Как бы тебе сказать? В последнее время подруги стали меньше со мной общаться. И это, между нами, запомни, — пригрозила мне Вика в шутку. — Так вот, общаемся меньше, и ты проявляешься в моей жизни. Я потому и заговорила тогда — мне было одиноко, хотелось с кем-то поговорить. Да, и ты был не против, видимо.

Я усмехнулся этому факту — ведь он был правдой. Той самой горькой и одновременно сладкой правдой.

— И, когда были такие моменты, с расхождением в разные стороны, я всегда пыталась закрыть проблему, ведь я не хотела тебя потерять как друга. Вот.

Она замолчала после этих слов.

А я? Я переваривал всё это. Да, я догадывался, что у неё был какой-то повод оставаться со мной. И вот я её услышал. Я был рад, что кому-то нужен я — не как боевая единица, а как человек. Что-то изменилось в отношении к ней, но я уверен, что это в лучшую сторону.

Поздний вечер приближался и тянул за собой ночь. Вскоре стемнело настолько, что включились уличные фонари. Я шёл, молча. Не скажу сколько, но молчал затянуто. Если вспомнить детали разговора, то ничего такого вроде и не было. Но что-то давило — ведь раз мне хотелось грустить. А Вика всё что-то рассказывала, я не слушал, просто шёл и думал, не, думая ни о чём. И, видимо, в очередной раз, повернувшись, она увидела мою несфокусированность на рассказе и спросила:

— Ром? Всё нормально?

— Самая противная фраза. «Всё нормально». Мы же с тобой понимаем, что никогда не бывает нормально. Либо хорошо, либо плохо. Как инь и ян. Другого не дано.

— Я знаю, но всё же. Что случилось?

Резко залил дождь. Мерзкий, холодный и внезапный. Явно, видя моё состояние, решил сыграть в совпадения.

И что бы это ни было — та же игра судьбы, предсказание — лучше пусть просто погода, которая должна была быть по прогнозу.

— Я…

Финал

”Поможешь мне отыскать ту дорогу из Миннесоты?”

дорога из Миннесоты - Илья коряков (mzlff)

Звук разбирающегося стекла из-за летящего в него кирпича или в летающей на всей скорости машины. Ветер, что дует и не осознавая своих действий задувает последнюю свечку в помещении оставляя его в полной темноте. Пуля, что вылетела из дула огнестрельного оружия, попала в сердце человека, прекратила его жизнедеятельность, оставив второго человека, стоящего рядом с травмой и пустым, разбитым сердцем этим же патроном.

Что объединяет эти все случаи? Разбитость и опустошение, конец сил, неспособность повлиять на, а исход.

Всем всегда было все равно на окружающих, если только те не родные. Нам де, людям всегда хочется тепла, близости. Причина тому — одиночество. Годами мы можем просидеть в квартире сами, не, чувствуя рядом никого.

- Я не боюсь умереть, но не хочу умереть в одиночестве…

Тишина зависла в воздухе и стала необычайно густой, горькой, тяжёлой. Расстояние между нами расходилось все сильнее и сильнее, будто материк раскололся между нашими мирами и начал отдаляться на разные края планеты, а может и вселенные.

Она не обронила не слова, просто, молча подняла голову, посмотрела на меня.

Я заглянул ей в глаза. Боль. Отчаяние. Мольба. Понимание. Страх, и не за себя, а за… меня? Все смешалось в её голубых глазах, что казалось начали тускнеть, все более получая серо-синий цвет.

- Вик…

Я понял, что все испортил. В очередной, раз сломал все что было. Все что так долго строилось. Зачем я вообще за это взялся? Зачем принял, и пытался прижиться к этому всему? Сделал хуже всем.

Тишина затягивалась на не считанные секунды, минуты и часы. Вдруг дрожь прошла по всему телу. Приятная, теплая. Я вернулся в настоящее, в, которое не верил и увидел Вику. Точнее её плечо, а по правую сторону моей физиономии, её голову. Через пару секунд осознал, что она меня обнимает. Так мягко и одновременно с обидой или злостью. Стало теплей, безопасней. Мои руки висели как сломанные, но я решил поддержать её. Обвил её талию своими клешнями.

- Ром… Я понимаю, правда — тишина — позволь мне помочь тебе. Я буду рядом…

- Вик, спасибо. Просто спасибо и прости, что заставляю…

- Не заставляешь, я сама так хочу. Я сама уже решила, что когда я устану или что-то хуже морального плана, я хочу быть с тобой, забываться рядом с тобой. Ты же не против? — перебила она меня, поставила ультимативный вопрос и отстранилась из объятий, что сама и соткала, посмотрев на меня — я с первой встречи увидела тебя, и какой ты настырный и упрямый. И не всегда в хорошем смысле.

Дыхание перебило и то что устало биться, вдруг активировала максимальную мощь. Хотелось обнять её снова, сильнее, вытолкнуть все проблемы и всех демонов, рядом с ней, но я не осмелился. Видимо, рано…

- Я… Я не против. И я понимаю, признаюсь, что это так, что дундук тот ещё, но уж таким уродился.

Подожди — я взял ее за руку и потянул, за пару шагов мы оказались под маленьким навесом — а то чего мы мокнем?

Она рассмеялась легким смехом.

- Всегда был так, а то стоим под дождем и… — она резко остановилась — все же спасибо.

Я неохотно улыбнулся и посмотрел на неё. Глаза, улыбка, запах. Мой мозг пытался быстрее и в мельчайших деталях запомнить её. Каждую точку на лице. А, ведь может она изменит меня? Но, ведь мы друзья, ничего больше нету.

- Поживешь увидишь, что может произойти — сказало мое эго. — а пока что будь здесь и сейчас.

- Ром… — прервала тишину Вика — а ты… Ну, надеюсь у нас с тобой ничего не изменится в отношении друг к другу. То есть, мы так же будем общаться, без скрывания, слежки и всего прочего?

- по крайней мере я — указал на себя пальцем — не буду так делать, но, если буду немного откровенничать как сегодня… — оступился, думая продолжать или нет. Стоит, ли оно того.

Заметив мои колебания, Вика взяла мою руку заковав в свои, посмотрела на меня.

- Не переживай, если надо я поддержу тебя. Можешь спокойно писать или звонить. Угу? — улыбнулась она, перебирая своими пальцами, мою руку.

Кажется, я слегка покраснел от её слов и от того что это то, чего я так давно хотел. И, ведь она сама поддержала.

- Х… Хорошо, спасибо. — невольно улыбнулся я с большим усилием, смотря на неё.

Эпилог

”Нас сюжет куда-то несет, но нам достаточно в жизни

Счастливый конец и всё…”

эпилог - Илья коряков (mzlff)

Просыпаться — зачем, если можно спать? Я хочу спать и только. Я устал просыпаться день за днём и так же проживать.

Сон, подъём, рутина, сон. И так по кругу. Вот так и живёшь — теряешь всю тягу к жизни.

Я проснулся тёмным утром. Холод пробирался до мозга костей, хотелось укутаться с батареей в обнимку. Холодно… Почти конец декабря, я так и не привык к температуре. Целыми днями сижу в квартире. Выхожу только на пары, да с Викой погулять. С последней мы больно часто стали гулять. Я не против, но в такую погоду.

Я сильнее закутался в плед и уткнулся взглядом в окно. Снег падал — то медленно, то быстро, из-за ветра.

Я встал и подошёл к окну, всё так же, находясь в объятиях одеяла. Наступила зима. Первый снег выпал внезапно — как будто кто-то перевернул календарь. Я стоял у окна и смотрел, как белые хлопья ложатся на серый асфальт. Всё то же самое, только стало холоднее или белее. Но внутри что-то неуловимо изменилось.

Скинув одеяло на пол, я ушёл на кухню ставить чайник. Кипящая вода полилась в кружку, заваривая чай. Я взял кружку, грея руки о её тепло.

Сегодня 31 декабря, скоро. Новый год. Нельзя сказать, что мои планы на сегодня грандиозны, но я поставил себе цель — поехать домой. Не тот, в котором я сейчас нахожусь, а в котором вырос. Помириться с родителями.

Такие перемены вообще странны для меня. Как и моё поведение рядом с Викой. С того момента мы стали ближе, что ли. Стали больше общаться, видеться. Может, всё меняется в лучшую сторону?

Закончив мысли о насущном, я подумал, что надо бы купить, хотя бы попить в дорогу. Ехать мне на электричке два с половиной часа. А пить, как всегда, захочется через пять минут.

Закончив утренние нежности с чаем, я оделся потеплее: подштанники, на них спортивные тёплые штаны, на тело — кофта и куртка. Остальное по мелочи, типа шарфа.

Спустившись со своего этажа, я вышел на улицу. Меня резко передёрнуло.

— Холодно… Ненавижу, — пробурчал я себе под нос, сжимаясь, пытаясь предотвратить потерю тепла.

Зайдя в ближайший ларёк, я наконец-то почувствовал тепло от обогревателя. Оглядевшись, я увидел всё то, что было у меня в детстве. Маленький, уютный магазинчик, в котором, казалось, есть всё. Телевизор в углу — коробка, на котором всегда шли новости или сериалы. А было в таких местах всегда больше, чем казалось, и в детстве это меня всегда удивляло.

— Здравствуйте, — поздоровался я с продавщицей, которая сидела и смотрела телевизор.

— Здравствуй, тебе чего? — спросила тепло женщина лет шестидесяти-семидесяти.

— Можно мне, пожалуйста, минералку и… пачку печенья.

— Ой, сейчас схожу, проверю, есть ли, — сказала она, разворачиваясь к двери, что вела к так называемому мини-складу.

Вдруг в помещение кто-то зашёл через входную дверь.

— Здравствуйте, — поздоровался девичий голос. Я повернулся в её сторону.

— И, что это за совпадение такое, — высказался я про себя.

— Какие люди, здравствуй, Виктория. Тебе печенья пачку иль чего? — поприветствовал я подругу шутливым тоном.

— Рома? Вот — это встреча. Привет. — пропорхала она ко мне, как бабочка, и обняла. Да, это стало нормой у неё — я просто принял, да и не против. — Как дела? Что делаешь тут?

— Так себе, холодно, жуть. Зашёл за водой и едой.

— А ты куда-то собрался? — поинтересовалась Вика.

— А ты как догадалась?

— Ну ты бы пошёл или в «Пятёрочку», или в похожее что-то, а не сюда.

— Домой надо съездить.

— Понятно. Новый год отметить?

— Ну, типа того.

— А? Ты что-то не договариваешь, — заподозрила она.

— Да ну? — попытался парировать её замечание.

— Точно говорю.

— Тебе кажется, покрестись.

Она слегка рассмеялась.

— Обязательно. Ну, я серьёзно.

Я вздохнул. В этот момент вернулась продавщица с пачкой печенья.

— Вот, с тебя шестьдесят рублей.

Я оплатил покупку, попрощался и вышел.

— Так, что там? — горела Вика желанием узнать получше, что же случилось.

— Что там? — передразнил я её, тянув время.

Она явно была недовольна и скорчила своё фирменное лицо.

— Да домой мне надо — и всё. Что в этом странного?

— И всё?

— Да.

— Ладно. Ты домой?

— Угу. Ну, у меня в шесть электричка, надо успеть.

— Ладно, тогда я с тобой погуляю. Не против?

— Нет, пошли. Всё равно одному скучно. Хоть пообщаемся.

Дорога до дома не была особенной, разве что-то, что мы топтали снег вместе. Давно не употреблял это слово хоть в каком-то контексте — уже и забыть успел, как просто невыносимо это чувствовать.

Время временем, а я всё такой же. Будто стою в вагоне, а перрон движется вместо состава. Бред. Полный. И такой дичи в последнее время всё больше и больше. Видимо, какая-то часть меня до сих пор против моих изменений. Да, и я полгода назад не поверил бы, что такое со мной так скоро произойдёт. Хотя я уверен, что это, меньшее из бед.

Как бы ни менялся, а несу всё тот же бред, что и раньше. Самому тошно от этого.

Спустя примерно десять минут мы пришли ко мне домой. Я впустил Вику первой и, зайдя, закрыл дверь, взял её куртку и пригласил на кухню.

— Чай? — спросил я, заходя на кухню.

— Если можно, то да.

— Ну, я подумаю, — начал я шутить, параллельно ставя чайник.

Она что-то там пробурчала и замолчала. Я стоял к ней спиной, почувствовал неловкую тишину и обернулся. Вика сидела и боролась со сном. Видимо, кому-то надо либо раньше спать ложиться, либо позже вставать, либо пить кофе по утрам — что я так ненавижу.

Я по-быстрому намешал ей кофе, который так усердно и упорно стоял у меня для моментов поздних посиделок, и поставил возле неё. Та уже, сидя оперлась на руку и закрыла глаза. Я начал её легонько будить.

— Вик… Вставай, не время спать. Если хочешь — пойди на моей кровати поспи.

Стоп… Что? Это я говорю. Ладно, ладно, проехали.

— М-м-м? — кое-как открыла она глаза и посмотрела на меня. Удивителен мне её пофигизм — то, что она своими подъёмами оказалась в паре сантиметров от моего лица. Я аккуратно отодвинулся и выпрямился.

— Так что, пойдёшь? — уточнил я у Вики насчёт сна у меня.

— Да… Да, если ты не против. Мне правда жаль, что так приходится, но я… просто поздно легла… — произнесла она, явно, чувствуя вину за эту ситуацию.

Я легонько улыбнулся и сказал, что всё нормально, мне не жалко. Позже отвёл её в свою спальню и сам начал собирать вещи.

Вскоре с ними было закончено. Я сел на край кровати, что по сути и не являлась моей, а хозяйки этой квартиры, и задумался. А правильно, ли я всё делаю? Каковы последствия? Какой эпилог будет у этой истории? Как у всех — мимолётный? Я не хочу этого, хоть и всей душой отрицаю.

У кого спросить, как правильно? Кто даст ответы на вопросы, что я задаю себе каждый божий день? Кто поможет мне их избегать или, хотя бы сократить их поток? Как найти человека, подходящего для тебя? А есть, ли человек, который знает, как правильно?

Как? Почему? Зачем?

Одни вопросы. Вопросы — и ни одного ответа. Ищи сам. А найдёшь, ли — проблемы твои. Ведь у каждого они свои, и давать человеку ложную надежду по чужим ответам — грех несусветный.

Может, когда буду сидеть у могилы родителей, пойму, что был не прав ни в чём. Искренность сгорела ещё при попытках реанимации своих чувств. Была такая возможность помощи — стало бы легче, но, как и всегда, по закону жанра, я её не принял. Итог ясен. Была мысль сгореть, как Жанна Д’Арк, на костре, и сжечь всё, что накопилось. Всё бы впиталось в землю — душа, мысли, какое-либо желание.

Хотя все люди сгорают. Как китайские фонари на лунный Новый год. Понемногу — сначала малый огонь, потом сгорает основание и само полотно красного цвета. И где-то там далеко, на небе, в тьме всего, рассыпаемся на пепел по всему миру, который к моменту прилёта на землю уже невидим.

Я же утихомириваю своё пламя — сном. В нём может быть больно, как и везде, но шальная мысль о хорошем может перевернуть всё, что было выстроено мозгом, вмиг. Тяжело, когда не получается, и огонь не тухнет, а разгорается сильней, а лёд по нему трескается.

Попади в утопию и поживи там недельку — не заметишь, как захочешь обратно, туда, где прожил всю свою жизнь. Туда, где стабильность, хоть это и стабильностью не назовёшь.

А, если захочешь изменить всё — пробейся через гущу дерьма и найди кадуцей. Может, это ключ, а может, ложная информация.

Я отмахнулся от этих мыслей — хватит. На глаза легли грузы век, и я на автомате лёг на край кровати и уснул. Беззаботно и легко. Видимо, она уже ушла на кухню. А может, я и вовсе не хотел ничего помнить.

…

Заиграл будильник. Я одним движением руки взял телефон и выключил его. Сел на краю кровати и посмотрел в сторону, где была Вика. Её не было. Может, проснулась и пошла воды попить? Да, не суть.

Время близилось к шести вечера, и мне надо было уже выходить. Я сходил на кухню и застал там Вику. Та стояла ко мне спиной, что-то делала. Я тихонько подошёл и заглянул через её плечо.

— Чё делаешь?

Она резко дёрнулась и зарядила своей головой мне в нос. Я пошатнувшись отошёл, держась одной рукой за него.

— Сука… — прошипел я.

Вика подошла поближе, протягивая руку.

— Ром, прости, прости. Я случайно. Да, и ты сам виноват, — резко сменила она позицию.

— Да знаю, — боль прошла быстро, и вскоре я убрал руку. — Так, что ты делаешь?

— Печеньки.

— Печеньки?

— Угу. Мне было скучно, когда проснулась, да и хотела как-то отблагодарить и порадовать тебя, — улыбнулась она, закончив слова.

— Ясно. Спасибо, что уделяешь этому внимание.

Мне правда было приятно, что кто-то об этом беспокоится. Давно не чувствовал этого… Хотя я много чего не испытывал долго — чему удивляться. Может, оно и к лучшему, а может, и нет.

Позже мы сели пить чай с печеньем, что она приготовила, и они на удивление были вкусными.

— М-м-м, вкусно.

— Правда? Я старалась. Рада, что тебе нравится.

Я потерялся от её слов и ничего не сказал в ответ, только продолжил трапезу.

— Я вот, что подумала.

Она отставила кружку в сторону и посмотрела на меня. Не так, как обычно — с лёгкой усмешкой или игривым вызовом. А серьёзно, словно собиралась с силами.

— Может, поехать с тобой? Ну, к твоим родителям. Не на Новый год, конечно, я не навязываюсь. Просто… проводить. Или составить компанию в дороге. Одному же скучно, да и электричка — это два с половиной часа. А я давно никуда не ездила.

Она замолчала, будто испугалась собственных слов. Потом быстро добавила:

— Но только, если ты не против. Если нет — забудь.

Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Мысль была неожиданной. И в то же время не странной. Может, потому что она была от Вики. А Вика всегда предлагала то, чего я сам боялся захотеть.

— Поехали, — сказал я почти не, думая.

Её глаза на секунду расширились, а потом она улыбнулась — осторожно, будто проверяла, не шучу, ли я.

— Правда?

— Правда. Только предупреди родителей, куда ты пропала на ночь.

Она фыркнула:

— Я совершеннолетняя, между прочим.

— Да-да-да. Предупреди, чтобы потом меня в розыск не объявили.

Она засмеялась — легко, по-настоящему. И в этом смехе, в этой обычной, почти бытовой перепалке вдруг стало тепло. Не от батарей, не от чая. А от того, что рядом есть кто-то, кому не всё равно. Кто не боится предлагать. И, кто не убегает, когда соглашаешься.

— Тогда я быстро, — сказала она, вставая. — Мне десять минут. Хорошо?

— Успеваем, — я посмотрел на часы. — Ещё час, но не затягивай.

Она кивнула и вышла из кухни. А я остался сидеть, глядя в кружку с остывающим чаем, и думал: какого чёрта я только, что согласился? И, почему мне совсем не страшно?

Через, заявленные десять минут она появилась на кухне. Расчесавшись и собравшись, сказала:

— Я всё, идём?

Я молча встал из-за стола, пошёл в свою комнату, переоделся в выходную одежду и вышел в коридор к ней.

— Пошли.

На улице уже стемнело. Снег падал сильнее, сугробы уже были почти по колено. Благо какой-то добрый человек вычистил дорожку, и мы смогли выйти к обочине. Всё же лучше, чем мерить снег на глубину.

— У, холодно, даже карманы не помогают.

Я протянул ей руку.

— Это помощь, а не флирт. Я не хочу, чтобы ты руки себе отморозила или ещё чего хуже — заболела.

Она явно была в шоке от такого жеста и после пары секунд колебания приняла руку.

— Лучше?

— Угу, спасибо… — покраснела она. И в этот, раз уверен — и от холода, и от смущения. Надо же когда-то доминировать.

Вскоре мы дошли до вокзала.

— Пошли.

Я оттащил Вику к кассе.

— Извините, билеты на электричку ещё есть? — обратился к кассирше.

— Сейчас, — она заглянула в компьютер. — Да, парочку есть.

— Можно один, пожалуйста?

— Сто пятьдесят рублей с вас.

Я вытащил из кармана куртки деньги, отдал их кассирше, та вручила мне билет.

Перейдя на перрон, мы сели на скамейку.

— Пять минут ждём, уже должен.

— Ладно.

Электричка не заставила себя долго ждать. Мы показали билеты, вошли и заняли места.

— Так, что ты сказала родителям?

— А-а-а… Что поехала с подругой отмечать Новый год у неё дома.

— Угу. Ну, всё же лучше, чем про меня говорить.

— Ну, они, так-то, про тебя знают — то, что мы общаемся.

— Откуда? Ты им рассказала?

— Ты, когда в первый, раз меня проводил до дома, отец увидел тебя и спросил. Ну, а я рассказала. Но не всё, только о том, что мы общаемся и познакомились на парах. Про твои проблемы и ситуации я ни слова — так, что не переживай.

— Ладно.

Повисла тишина. Странно её опять чувствовать. Тишь, гладь и стук поезда. Так выводило меня и одновременно успокаивало. Я старался не думать ни о чём, чтобы, не дай бог, не загнаться.

Я посмотрел на Вику — та что-то читала в своём телефоне.

— Что читаешь?

— Так, книжку.

— А именно?

— «Поющие в терновнике».

— Колин Маккалоу?

— Он самый. Читал?

— Было дело.

— И как?

— Интересно. Своеобразно.

— Угу.

Я посмотрел на неё — она сидела и читала.

— Я… Прости, что отвлекаю.

— Всё нормально, — она оторвала взгляд и посмотрела на меня. — Правда.

— Угу, — я опустил взгляд, чтобы не копаться опять.

Вика положила руку на мою ладонь.

— Просто я не люблю отвлекаться, когда читаю.

— Я понимаю, всё хорошо, — я фальшиво улыбнулся.

— Надеюсь. Хоть и знаю, что лжёшь.

— Я посплю?

— Угу, — она подвинулась ближе, как бы, приглашая лечь на плечо.

Я положил голову и закрыл глаза.

…

Сон сначала не спешил идти, но стоило только убить эти мысли —, и я провалился в грёзы.

Я шёл по снежной дороге, метель била в лицо, морозя его всё сильнее. Хоть кожа и пыталась привыкнуть, но почему-то так и не смогла.

Над окрестностями поселения — города, чего бы там ни было — ложился вечер. Сумерки заползали с небес в укромные углы, распространялись как чума, не щадя никого.

Вскоре я пришёл к воротам и, зайдя во двор, отправился в дом. Внутри царил мир. Запах свежеприготовленной еды разносился по комнатам с тягучей сладостью. Звуки моего прихода не остались незамеченными, и вскоре, пока я снимал со своих ног валенки, ко мне подскочили дети.

— Папа, привет, мы скучали, — сказала девочка лет восьмидесяти.

— Привет, привет. И я по вам скучал. Уж простите, сегодня без вкусностей, —, подняв тело и наконец, сняв обувь, я развёл руками.

— А чего ты так поздно сегодня? — поинтересовался малец, чуть старше девочки.

Я встал со стула, положил руку на голову мальчика, взъерошил ему волосы.

— Погода, Илья, погода. Как по заказу, — показал ему на окно, за, которым резвился ветер со снегом в бурном танце.

— Так, дети, идите пока что к себе.

Они ушли, а я, скинув с себя зимнюю куртку и свитер, зашёл на кухню.

На ней, как всегда, царил либо хаос от количества готовки для гостей на праздники, либо мирная, спокойная атмосфера. Под ней я имею в виду, когда хозяйка кухни в прекрасном (не обязательно) настроении готовит не в тягость себе, и она от этого получает удовольствие — ведь понимает, что где-то там идёт её муж по такой «прекрасной» погоде, уставший, голодный, и спешит его накормить. А, ведь ещё и дети есть, так, что да.

— Что готовишь? — подошёл я к своей жене и обнял её со спины, закрыв в объятиях, положил голову на плечо.

Она прижалась своей головой ко мне.

— Всё, что ты любишь.

— Ты же знаешь, что я всю твою еду ем. Так, что именно?

— Борщ.

— У-у-у, разминаю свой желудок.

Она легонько рассмеялась.

— Разминай. Хотя уверена, что это лишнее — ты и так голодный.

— Угу.

— Ну переодевайся, умывайся и иди за стол.

Я ушёл в спальню, переоделся. По пути к ванной заглянул тайком в зал и увидел, как Даша и Илья играли в Lego. Умывшись, направился на кухню, но так и не успел.

…

— Ром, Ром, вставай, мы почти приехали. Десять минут, — легонько трясла за плечо меня Вика.

Я нехотя поднял голову, облокотившись о стенку, не открывая глаз.

— М-м-м… — всё пытался скрыться от света.

— Давай вставай, не ленись. Сам захотел ехать.

— Да знаю.

Я открыл глаза. В них прилетел столб света, ослепляя меня. Минута понадобилась, чтобы вернуть способность нормально видеть. Я протяжно зевнул в ладонь.

— Выспался?

— Ну так, хоть вздремнул. Спасибо, что побыла рядом и, что вообще поехала со мной. А то пришлось бы мне сидеть два с половиной часа и не спать.

— Всегда рада тебе помочь.

Я усмехнулся, принимая ответ.

— Много прочитала? — поинтересовался я у Вики.

— Ну, страниц пятьдесят, а потом устала и прекратила. Послушала музыку, и минута за минутой, трек за треком —, и мы почти приехали.

— М-м-м, короче, не скучала?

— Ну, я бы лучше пообщалась, но выбрала твой сон в приоритете.

Я замялся от её слов.

— С-спасибо. Я в шоке такое слышать.

— Прости, что смущаю.

— Всё хорошо, тебе не впервой.

…

Вскоре мы вышли из поезда и отправились в сторону родительского дома.

Снег падал и здесь. Ветер поднимал всю снежную пыль и крутил ею, как только мог. Благо идти пришлось всего пятнадцать минут, и замёрзнуть сильно мы не успели.

Красные ворота окружали территорию дома: ворота, калитка. Территория возле двора была такой… обычной? Усаженные цветы возле забора, сделанная дорожка из кирпича, чтобы не ходить по грязи в случаях сильного дождя.

Я достал некогда, забытые ключи из недр куртки и открыл калитку. Впустив Вику, сам вошёл внутрь. Свет лампы слабо падал на выложенную самодельную плитку, укрытую снегом, давая ей ощущение блёсток.

Не успел подойти к дому, как…

— Кто таков? — раздался грубый, но до боли, знакомый мужской голос возле гаража.

— Сын твой, младший.

— Рома? И чего ты приехал?

— На мирные переговоры.

— Чего у тебя за резкое желание развилось?

— Перемены в жизни. И да, тут такое дело — я не один.

— В смысле? А с кем?

Вика стояла в тени за мной, но, услышав о себе, вышла из неё и встала рядом.

— З-здравствуйте, — поздоровалась, запинаясь.

— Привет, — поздоровался отец. — Ладно, — затушил он сигарету. — Пошлите в дом.

Отец зашёл первым, оставив дверь открытой. Мы последовали за ним. Зайдя, разулись, сняли куртки и прочее, вошли на кухню. На ней мать готовила еду для новогоднего стола.

— Привет, мам…

— Рома?

— Я это. Приехал поговорить с вами. Вы не против?

Спустя пару минут мы втроём: я, отец и мама — собрались в их спальне. Я первым делом извинился перед ними. Они приняли с радостью. Потом обсудили, почему мы вообще разошлись, и вскоре, через полчаса, вышли все уже в мире.

Вика сидела на диване в зале и игралась с моей младшей сестрой в какую-то новую игру, что родители ей купили. Увидев, что мы вышли, она посмотрела на нас.

— Вы всё?

Я кивнул. Она встала и подошла к моим родителям.

— Здравствуйте, я так и не представилась. Я Вика, учусь с вашим сыном в одной студенческой группе. Спасибо вам, что воспитали такого прекрасного сына.

Я замер за ней от её слов. Мне было приятно и одновременно неожиданно такое поведение. Хотя… это Вика.

Все познакомились, и вскоре начала собираться семья. Родители по маминой линии и по отцовской. Все мы сидели и общались — кто о чём. Дедушки и бабушки, конечно, были удивлены моему присутствию, но все были рады.

Даже Вика не сидела, забившись от смущения, а наоборот — активно участвовала в разговорах на самые разные темы.

Куранты пробили. Все вышли смотреть салюты. Искры разлетались в воздухе.

Я наконец-то почувствовал, что вернулся туда, куда должен был. А под плечом у меня — та, кому я будто бы готов отдать свой мир.

Держа её за руку, я посмотрел на неё. Она не отводила взгляда от салюта. А я подумал: сколько же я прожил дней, даже не поднимая головы. А теперь стою и смотрю в небо. И мне не холодно.

Рядом — она. И, кажется, это и есть то, ради чего стоит просыпаться по утрам.