Суховеи на дорогах

Суховеи на дорогах

С крутых склонов, чьи пласты напоминали бурый уголь, спускался неприятный ветер, продувавший лица всех вокруг. Рубио Дель Мадре заслонил рукой своё невыразительное лицо с опухшими глазами. Он окидывал взглядом окрестность и сам стыдился собственной недальновидности. Стояло раннее утро; под ногами шуршали полёвки и раздавленные типчаки. Рубио поглядел на часы. Они отставали на несколько минут и показывали семь часов тридцать три минуты.

Он выглядел смущённым и несуразным. Мария обошла деревянный забор через калитку и любезно поприветствовала мужчину. Весь его вид – потрёпанная, смятая рубашка, чёрный галстук и мешковатые джинсы, словно до него их носил какой-то конь местного бедняка, – вызывал лишь жалость. Рубио вяло протянул руку, разъеденную водой и содой, отчего кожа покрылась страшными рубцами. Кожа вокруг ногтей потрескалась, и в трещины въелась илистая грязь.

– Рубио! – воскликнула она слегка наигранно. Затем снизила темп речи и спросила весьма серьёзно: – Ты тут по воле Изольды?

– И да, и нет. Рад тебя видеть, Мария, – в последнем утверждении сам Рубио видел больше правды, чем лжи. Мария была старшей сестрой и заботливо опекала его в детстве. Затем случились неприятные события: она нашла себе перспективного мужа Энрике Хуареса, занимавшегося геодезией и инженерными изысканиями. Марии удалось выпорхнуть из дома, как ласточке, впервые покидающей гнездо, слепленное целым поколением родни. Рубио с горечью и радостью вспоминал те последние дни, часы и минуты, когда свет ещё горел в окне будущей жизни. Но над ласточкиным гнездом уже вдоволь пролетела кукушка.

– Ты добрался на поезде? Не отвечай, проходи. Тебе тут всегда рады, – радушно пригласила брата Мария, жестом открывая путь в дом.

– Да, путь занял десять часов. Проводник сообщил, что была вынужденная остановка в районе Витории. Со мной сидела грузная женщина, говорившая о своём сыне-лётчике без умолку. Мои глаза уткнулись в книгу и не хотели видеть ничего больше. Мои мысли устремились вдаль, к чему-то светлому, чего не достичь даже в непроглядной тьме.

Мария издала тихий протяжный стон и на волне чувств обняла брата. Рубио выглядел ошарашенным, но с силой прижал сестру к себе. Смоляные волосы ласкали и щекотали бугорок на плече его измождённого тела. Он же чувствовал тепло, похожее на всепоглощающую тоску, на свет мутного и грязного фонаря. Мария с потаённым страхом и женской интуицией чувствовала, что состояние брата ухудшается. Она делала вывод по тому, как представший перед ней человек умеет ухаживать за собой и следить за внешним видом. Грязные и неряшливые рукава, замазанные пятнами стрелки брюк и асимметричный воротник с наспех криво повешенной на спину сумкой. Для неё это было тревожным пульсом венозной системы, указывающим на предельный холестерин.

Они решили пройти в дом. Расстилавшаяся дорога петляла между лощёным забором из векового дуба и пастбищем, где мычали коровы и обращали внимательные морды к людям. Копыта топтали траву, смешивая её с землёй, – крестьянин трудился с особым усердием. Мужчина в соломенной шляпе жевал травинку и окидывал животных, как шериф, наблюдающий за особо опасными узниками в металлических клетках. С клёнов из-за рокочущего фёна срывались звёздчатые листья, тонувшие во влажном предгорном воздухе всё ниже и ниже.

Ферма семейства Хуарес была с виду более зажиточной, если сравнивать с захолустьями Валенсии. Тёплый приятный цвет кладки и возвышавшаяся смуглая крыша создавали образ тёмной, обыденной жизни, рождающей простые людские истории. Деревянный крест украшал главный вход в ферму и красовался на рыжей башне амбара. Поля маиса кривыми линиями бороздили поверхность бурых лесных почв, придавая земле новые и новые шрамы от лемеха или крюка. Початки кукурузы покачивались в такт посвисту ветра.

Хосе и Валетта ходили с корзинками меж них, хохотали и делали смущённые лица при виде Марии с братом.

Мария шла, держа Рубио за руку и слегка опираясь на верхнюю палку из заграждения двора. Ладонь скользила по гладкому стволу, пальцы постукивали чистыми ноготками, а губы напевали колыбельную. Рубио сразу же узнал её: именно эта песенка играла по телевизору в детстве. В программе девушка с чертами лица типичных басков посредством игрушек, нанизанных на трясущиеся маленькие руки, напевала странные мелодии. Отец смешивал рисовую водку с оливковым маслом, выпивал залпом, после утирал красными костяшками медвежьи губы и сетовал, что за чушь показывают по телевизору. Рубио и Мария же смотрели на танцующих свиней и лам и просто радовались мелодии. Становилось ясно, что кукловод старается что-то сказать детям, но не может, будто рот закрыт кляпом. Отец пробурчал:

– Вот чёртовы баски! Их священная книга не позволяет им быть скорбными, но открыто даёт возможность показывать себя по телевизору. А вы ещё и таращитесь в это, будто оно что-то значит. – Нос его забулькал от насморка, а рот живо принял ещё стопку рисовой водки. На этом гул отца затих.

– Как себя чувствуешь? – Вопрос Марии вырвал Рубио из воспоминаний о детстве, за что тело непроизвольно поёжилось. Он подвигал пальцами, скрыв жест от сестры.

– Неплохо, но могло быть лучше. Я смотрю, Хосе с Валеттой прямо танцуют на поле, – сбивчиво и быстро проговорил он.

– Эти бездельники? Да, могут себе позволить. Скоро сыграют свадьбу. Мать Валетты не против, зная доброе сердце Хосе по отношению к животным и маленьким детям. Но сам Хосе ищет себя, перебирая початки. На него давит отец, представляешь? Нашептывает сыну о работе в поте лица и получении образования. В крупные вузы он не поступит, но может чему-то научиться у Энрике. Парень-то смышлёный, в технике разбирается. Но, по словам мужа, теории не хватает, – заключила она, подчёркивая слова мужа особенно нарочито. Рубио услышал в этом и радость за способности мужа, и особенность барского положения.

– К тому же свадьба повлечёт за собой новые траты. Кукуруза в этом году даёт побольше денег, так как мистер Барломес умеет договариваться с покупателями. Чудный человек, правда, весьма много говорит о какой-то общине в княжестве Андорра. Кажется, она занимается весьма странными делами.

Рубио вдыхал запах влажных и пострадавших от обильного ливня полей. Одноцветные бабочки крутились вокруг свежих трав и боялись стрекоз, маячивших рядом, словно истребители. Люпины расцветали и тянулись к небу, как молящиеся к Христу. Кролики прыгали ловко и быстро, видно, не хотели попасться в лапы хищнику. Ему казалось, что огромный ушастый сейчас выпрыгнет из букового леса, стоящего на соседнем возвышении в гордом одиночестве, и набросится на ферму, снося всё, что может двигаться.

Рубио шёл отстранённо, Мария же разглядывала угодья мужа и, как хищная куница, поворачивала шею по направлению к брату и задавала вопросы. Её рука была какой-то ледяной, несмотря на тёплое время года. Стоял конец лета, начиналось время урожая кукурузы; один из тракторов гудел и шипел между маисовыми полями. Комбайны, рыжие, словно выходцы из Дублина, стояли целой дюжиной в ряд и ждали своего часа. Чёрные кабины без водителя, огромные дробилки – это привлекало внимание Рубио больше, чем разговоры сестры.

– Сейчас Энрике нет дома. У Лоры выходной, можешь поиграть с ней. Домашнее задание делать не хочет, хотя мисс Филипс и предупреждала о данной ошибке. – Мария улыбнулась Рубио с едва заметным стыдом матери, переживающей за успех собственного дитя в будущем. Она почесала большим пальцем ключицу и продолжила рассказ, всё больше и больше, как приличная хозяйка большого дома, рассказывая про жизнь фермы и своей семьи: – Лора всё время проводит в соседнем доме рядом с подругами Хильдой Хангерсон и Патрицией Фернандо. Обе девочки весьма смышлёные, ходят в школу и вежливо общаются. Правда, часто любят гулять на Чёртовом холме.

– Ходят слухи, мадемуазель Хуарес, что на этом холме совершались страшные казни, пока власти короля Карла Седьмого не очистили место при помощи войска.

Старый Хунито вторил хозяйке, шипел одним зубом, перебирал чётки и любил ёрничать. Худое жилистое тело склонилось над газетой «Фаро де Виго» и впилось глазницами в пробелы между страницами. Он был рабочим у Хуаресов, пил и мог громко ругаться, но быстро переводил всё в шутку. Мария от данной колкости налилась гневом и накричала на бедного шутника.

– Нечего вам говорить про это, Хунито! Слава Богу, что тут нет моей дочери! Больше не открывайте рот на эту тему. Не ввергайте мою девочку в шок. Не хочу больше этого слышать!

– Простите, мадемуазель, не хотел повергнуть вас в шок. Извините, – Хунито переменился в лице и заговорил извиняющимся тоном. – Мисс Лора знает про это. Поэтому они всей ватагой и ходят туда: их привлекает энергетика. Мадемуазель. – Последнее слово Хунито подчеркнул, подмигнув Рубио. Мария не заметила этого и воскликнула ещё раз:

– Не хочу больше этого слышать! – Назидательный тон Марии прямо хлопнул перед Хунито, будто железной дверью.

Брат и сестра вошли в дом. Приятная арка с переплетающимися гусями из красного дерева вежливо встречала каждого гостя. Ковёр в форме движущейся волны скопил немало грязи, к тому же сбоку были разбросаны детские ботинки. Шпиц по имени Герко тёрся около маленьких разноцветных мячиков и весело улыбался поникшему Рубио. Мария не успела разуться, как уже кликала собственных чад и высказывала им за свалку на входе. Рубио разулся с долей смущения и прошёл в зал.

Просторный, с кучей мебели, зал пахнет пастилой и соломой. Огромный коричневый комод со множеством чашек, кружек и рюмок таит в себе ещё и фотографии в прямоугольной коричневой рамке. Рубио проходит по шершавому ковру, отчего его лицо неприятно дёргается, но, прикладывая усилия, он проходит вглубь и аккуратно садится в кресло. На небольшом прикроватном столике стоит графин с гранатовым соком и пара стаканов. Эта обстановка и согревает, и пугает одновременно – странное чувство убаюкивающего комфорта перед смертоносной корридой. Тот самый запах утраченной юности, ещё не до конца, но кажется, что это было несколько столетий назад. Он стучит пальцами и прокручивает эти истории, стараясь не поднимать взгляда на стекло. Снова, снова и снова.

Сверху слышится резвый и бойкий голосок Лоры, назидательный тон Марии. Маленькие ножки стучат по деревянному полу на втором ярусе, отчего Рубио слышит это так чётко, будто сам находится в комнате с дамами. Лора спрашивает мать про Герко и сбегает с лестницы. Завидев дядю через бежевые перила, она восторженно кричит:

– Дядя Рубио! Дядя Рубио! Мама не сказала! Не сказала, что вы здесь. Мам?! – Лора свесилась через лестничные заграждения и уставилась на затылок Рубио, пока Мария не оттянула её за плечи. Девочка кричала, вырывалась и добилась своего. Спустилась по ступенькам и прыгнула на колени к Рубио. Тот от неожиданности вскрикнул.

– Лора! Хватит вести себя, как не подобает настоящей девочке! Что за шальной ребёнок! Ещё и при дяде Рубио!

Эти фразы заставили мозг Рубио оживлённо работать. Как он ни хотел, переводя взгляд то на пепельные шторы, то на огромный экран телевизора, всё равно посмотрел на стекло комода. Лора села ему на коленки и закрылась руками от надвигающейся разъярённой матери. Рубио же, как заворожённый, не обращал внимания. Перед ним открылось то самое время.

– Лора!

Он приехал сюда с одной целью: вырваться из дома. Покинуть помещение зловонной комнаты, да, у него бывают такие возможности. Например, работа и встреча с банковскими служащими. Но разве это хоть сколько похоже на выход? Могут ли общественный автобус, мягкие сиденья и разговоры с коллегами создать подобие ясного солнца? Рубио сидел подавленный, слабо реагируя на попытки Лоры кричать несуразные вещи, пока мать ушла на кухню, чтобы приготовить кофе для гостя и собственной дочери. Можно вырваться из дома – это казалось большой радостью. Изольда, вечные желания и попытка связать Рубио – дом превращался в обитель кошмаром.

Мария принесла кофе. Тёплый пар веял от чашки, которую поставили на столик. Рубио пальцем дотронулся до ручки и сразу же отпрянул в размышлении. Лора принесла Герко и прижимала к себе, как мягкую игрушку. Мария ушла наверх, так как младший Эрнандо, годовалый мальчик крупного размера, плакал и просил еды. Герко вырвался от своей обожательницы и начал ластиться и тереться об носки Рубио. Шпиц улыбался и ждал ласки от гостя, словно устал от притязаний юной хозяйки. Рубио аккуратно провёл по хохолку собаки ногтями, отчего мордочка затряслась в удовольствии.

– Дядя Рубио, хотела показать вам мои видео. Платформу многие критикуют. Посмотрите. Это мои видео.

Лора включила на айфоне TikTok Lite. Вертикальное видео с Герко, где тот, будто специально, падает мордой в миску с водой, расположенную по центру спальни. С кровати Лоры свисает розовое покрывало с наклейками, по которому мокрый пёс начинает карабкаться, как солдат ВВС на турнире среди офицеров по физподготовке.

– Здесь малыш сам начал бегать и скользить по ламинату, так как папа с мамой захотели провести генеральную уборку: поснимали и перестирали все ковры, шторы и пододеяльники. Лапки Герко не предназначены для такого.

Рубио дивился Лоре. Юная, миловидная, в маленьком халатике в стиле снежного барса с кучей пятнышек. Щиколотки полноватые, несмотря на активный образ жизни, уши выдаются вперёд, выставляя широкие раковины напоказ. Молодость – вот главный козырь. Лора была всего на двадцать лет моложе, всего на пятую часть века. А разве в масштабах Космоса великие умы измеряются столь малой мерой?

И снова вспоминаются бытовые перипетии. Изольда, прикованная к широкой кровати, которая из-за её тяжёлого живота казалась огромной черепахой. Она недовольна каждым действием сына: отказывается есть поутру с вредностью смертельно больного, вечером же устраивает сцену из-за недостаточного ухода. Её мерзкое, наполненное водой и холестерином тело прожимало мягкий матрас, что больше походило на перинную дугу. Изольде не нравилось, что он проседал, но на предложения встать она лишь хрипела и негодовала.

– Мне и так хорошо. Достань из-под меня клеёнку.

– Мам, для этого необходимо тебя поднять. – В тоне сына было больше озадаченности; неприязнь же он научился скрывать, оставлять внутри себя и не показывать миру. Мать, скорее напоминавшая старую матрону, смерила Рубио прожигающим взглядом, цыкнула губами и выпалила:

– Поднять, поднять. Конечно, нужно поднять. У меня сломана нога – посмотри, как опухла! – Её голеностоп выглядел как отпаренная слива, которой она щеголяла при каждом удобном случае. – А ты тут бормочешь про поднять. Подними! Мне тяжело лежать.

Рубио кормил её, давая на подносе бутерброды с колбасой и чёрный чай. Изольда ворочалась, издавала звуки, похожие на скулёж раненого пса. Требования подать кофе, приготовить фаршированного тунца с яйцом и поднять пульт от телевизора, упавший с засаленной простыни на холодный деревянный пол.

Она приноровилась к тому, что бытом придётся заниматься одной, так как сын то на работе, то проводит время на учёбе. Её грузное тело с алчностью вжималось в тёплое хлопковое одеяло, вышитое плотными квадратами, и с трепетом ожидало появления Рубио – крохотного звука поворота ключа в замочной скважине, пробуждения кота Габриэля, вмиг учуявшего приход любимого хозяина. Бам. Она сразу же, в полудрёме или в полном бодрствовании, принималась звать сына на помощь, чтобы нагрузить унылое и усталое существо новыми и новыми мелочными проблемами.

– Почему ты так долго пробыл в магазине? Купить картофель и батон – всего-то десять минут.

Её не волновало, что магазин уже давно перенесли, так как прошлый владелец Луис Сера продал помещение и землю под новый магазин одежды. В сознании старой мегеры магазин Серы всегда будет находиться около дома – десять минут, и вы счастливы! Так гласил улыбчивый кассир, блондинистый сынишка Луиса Рауль. Теперь вместо мяса можно купить кожзаменитель. Рубио заходил в дверной проём, скидывал чёрный рюкзак рядом на тумбочку с остальными сумками, разувался и покорно шёл к кричащей матери. Она обожала сбрасывать пачку посеревших таблеток со свистом сквозняка на коврик с пролежнями. Рубио наклонялся, поднимал лекарство, пока Изольда ёрзала и копошилась огромным бычьим телом на пелёнке.

Сколько раз она могла позвать сына, отвлекая его от учёбы, от написания статьи или от заслуженного отдыха. Изольда была из тех женщин, сильно навязывающих своё присутствие, где бы ни находилось это ворчливое, порезанное фиолетовыми венами тело, при этом забывая о требованиях других людей. Рубио нередко слышал противоречивые комментарии по поводу собственного обучения: то он подаёт пример и превращается в собственного отца (мужа она свято ценила вплоть до момента развода), то терзает собственный ум в купели праздных практик лживой интеллигентной риторики.

К обучению лежачая относилась со скепсисом плохо образованной женщины. По её мнению, сам факт образования был неимоверно важен для молодого человека, желающего достичь высот в обществе, но важно было также помнить о близких, о собственной семье. Рубио осознавал ценность самой фразы ровно, как и утверждения, но сказанное с уст матери сразу же приобретало какой-то солоноватый привкус престарелого эгоизма. Эти нотки отливали особенным оттенком во фразах матери, заставляя лишь задуматься: как хорошая мысль, выражаемая языком, может становиться омерзительной, исходя от почти одержимого человека.

А ведь образование и спорт являлись для маленького Рубио идеалом, константой самой жизни. В юношеские годы ему плохо давались история и арифметика. В багаже вещей, которыми он владел более-менее, были сам испанский и физкультура. Биология давалась просто, но представлялась огромным плющом, с пасти венериной мухоловки которого капал ядовитый сок. Химия казалась набором из ненужных молекул и матриц, которые как влетали в ухо через голос учителя, так и терялись из виду.

Но спорт! Это было нечто для Рубио, свой маленький мир, где большие кажутся кумирами, а потом становятся очень маленькими, подобно бисеру. Юношеская команда по футболу, роль нападающего под чутким покровительством тренера Переса, с удивлением и неприкрытым восхищением наблюдавшего за прогрессом юного Дани Карвахаля. Несколько серебряных медалей и одна золотая, как дукат или луидор, за первенство в районе. В те моменты сухой ветер приятно обдувал мальчишеское лицо, а он жадно вдыхал будущие подвиги и представлял себя в «Галактикос». Маленький мальчик, не шибко разбирающийся в школьных науках и постигающий целую теорию движения.

Но теперь это в прошлом. Рубио вырос и с сожалением смотрел назад во времени, слушая комментарии Изольды и меняя простыни. Возраст юного бомбардира подошёл к тому пику, когда уже необходимо выбирать путь, будь то Шёлковый или Золотой, по которому нужно катить мяч. Поступление в вуз, постоянная работа комплектовщиком на почте и уход за больной матерью, ни на йоту не отпускающей последнего ребёнка.

Да, была ещё и Мария. Блудная дочь и надежда. Так Изольда иногда говорила про неё, роняя слова смущённо и весьма нехотя. Мария завела себе мужчину и сразу же съехала. Конечно, она не могла сопереживать матери, но больше всего брату, как бы Изольда ни хотела оттянуть жаркое и вонючее одеяло. Рубио винил сестру за то, что та бросила дом и особенного брата. Но вина сменяется жалостью, а затем переходит в крадущееся состояние безразличия и ностальгии. Он винил её, но потом приходило осознание, подобное озарению. Мария просто использовала свою возможность, ту самую красную весточку, и выпорхнула, словно райская птица, из гнезда.

А он остался с матерью, которая тянула за шею сильнее чугунного якоря. Вся жизнь стала слишком опустевшей, как заброшенное ранчо: без лошадей, кузнечиков, даже страшных тракторов и лунообразных плугов. Никакой утренней росы, щекочущей пятки, никаких яблонь, меж которых так просто затеряться ребёнку.

Рубио жил, работал и закрывал долги по учёбе. Зарплаты и пенсии едва хватало, но Мария старалась помогать, выпрашивая деньги у мужа-геодезиста. Двадцать, пятьдесят или сто евро. Рубио видел в них ценность, но смотрел опустевшим взором на их смысл. Всё кончено. В спорт уже не вернуться, так как он стал затворником. Старые друзья поехали играть в Барселону и Мадрид, с ними связь разорвалась, подобно хрупкой шерстинке. Сейчас только работа, выслушивание замечаний из-за пропусков от преподавателей и вечные бытовые заботы. Только одного хотелось по-настоящему. Того, без чего может жить каждый ребёнок, взрослый чувствует весьма смутно, а пожилой видит воочию. Забвение.

Изольда была религиозной женщиной и страшно боялась смерти. Она просила четыре раза в неделю вызывать скорую и один раз священника. Падре успокаивал её, читал возвышенные проповеди и желал ей достичь собственного рая. После этих посещений она лишь хрипела в радостном возбуждении и причитала:

– Рубио, мальчик мой. Эти врачи мне не помогают, их уколы не действуют. Вот падре – это настоящее лекарство.

Он пытался достучаться молитвами до неё, но сморщенный лик становился непреклонен, как каменное изваяние. Ему приходили разные мысли: каково живётся без мечты? Без целей? В детстве это кажется частью безмятежности и беззаботности, до этого просто нет дела. Но каждый ребёнок умеет грезить. Мысленный мир становится стеклянным кубиком, способным собираться с разными оттенками или оторванными наклейками, не то, что азартный кубик-рубик.

Теперь, как только глаза молодого человека, уже успевшего пожить дряхлым стариком, схлопывались в желании больше не видеть и не чувствовать, становилось проще. Молитвы не помогали. Мадре Диос слушал лишь благодарности и стенания. Рубио не изрекал ни того, ни другого. Отшельник поневоле, загнанный странник с одним статичным караваном, сабля которого уже затупилась от времени, а балахон и наручи полны не столько песка и пыли, сколько мерзкой смолянистой жижи.

– Дядя Рубио, тебе плохо? Не понравился мой видеоролик? Дядя Рубио?

Но ответом стало благостное молчание. Сладкая нега подлинной семьи. Родство не по крови, но по духу. Желание попросту раствориться, чтобы освободиться от мирской суеты и оков быта, которые навешивает агрессивный бык современности.