Сотни оттенков твоей защиты (фэндом: Блудный сын)

I. Ты ведь сможешь молчать под пыткой, смеясь

Малкольм приходит в себя привязанным к стулу. Туго стянутые за спиной запястья ноют от неудобной позы. Напротив – перепуганная Эйнсли. Тоже – связанная.

Последнее, что Малкольм помнит – как они пили кофе. Официант!

Официант стоит между ними.

– Теперь, мистер Брайт, вы за всё ответите, – бархатный, угрожающий голос, в котором Малкольм мгновенно считывает маниакальные и садистические черты.

Очевидно, ему за что-то мстят. Очевидно, мстить планирую изощренно. Кто и за что – не так важно. Главное – прочесть преступника, использовать его слабые места, чтобы отвлечь от Эйнсли.

– Не бойся, Эйнс, я рядом, – спокойно говорит Малкольм, незаметно пробуя на прочность веревки.

– Едва ли вы в вашем положении можете что-то сделать, мистер Брайт, – насмешливо замечает похититель.

– Зато вы, похоже, намерены делать что-то со мной, – в тон ему отзывается Малкольм.

Привлечь внимание, быть может, даже разозлить, стать интересной игрушкой на достаточное время, чтобы успеть освободиться или дождаться полиции.

– Едва ли вы будете так веселы, когда я начну, – следует ответ.

Слышится потрескивание электричества. Малкольм прикидывает, как опрокинуть свой стул, чтобы сбить похитителя, если тот направится к Эйнсли. Но, похоже, ей пока уготована лишь роль зрительницы: человек в черном нарочито-медленно надвигается на Малкольма. Тот мысленно вздыхает с облегчением и снова концентрируется на веревках.

Он успевает коротко выплюнуть воздух из легких, чтобы принять удар током беззвучно. Тело непроизвольно дергается, выгибается дугой, насколько позволяют веревки. По нервам бегут жгучие искры боли. Кажется, одного удара довольно, чтобы сжечь нервные волокна начисто, чтобы нечему уже было чувствовать, но второй удар лишь открывает новую грань боли. Сквозь звон в ушах Малкольм слышит вскрик Эйнсли. Пугается на миг, что ей причинили боль. Но нет, невредима – просто напугана.

– Не смотри, Эйнс, – просит Малкольм, стараясь говорить спокойно. Немыслимым усилием воли ему удается заставить голос не дрожать. – Не надо.

После третьего удара перед глазами плывут яркие цветные пятна. Похоже, похититель увеличил силу тока.

– И что? – хмыкает Малкольм, отдышавшись.

Пусть заведется, пусть увлечется им, пусть захочет сделать ему еще больнее, испытать его пределы – лишь бы забыл об Эйнсли.

– Хм-м… – задумчиво тянет похититель.

«Получилось», – понимает Малкольм, почуяв в его голосе заинтересованность.

– Попробуем по-другому, – обещает со смешком преступник.

Он небрежно расстегивает, почти рвет на Малкольме рубашку, попутно лишив ее половины пуговиц. Возникший в затянутой в черную перчатку руке нож кожу тоже скорее рвет, а не режет – вспахивает беспорядочными клочьями, обдирает мелкими лоскутами.

Малкольм чувствует на себе взгляд Эйнсли, слышит, как дрожит ее дыхание, и отчаянно злится на себя за бессилие.

– Не смотри, – голос Малкольма звучит мягко, спокойно, будто не его плоть медленно, издевательски-медленно рассекает нож, тупой и зазубренный, чтоб было больнее. – Всё будет хорошо. Просто не смотри, Эйнс.

Эйнсли всхлипывает, но послушно отводит взгляд. Только тогда Малкольм позволяет себе гримасу боли. Но по-прежнему не издает ни стона, лишь вдыхает и выдыхает сквозь стиснутые зубы, надеясь, что сумеет освободиться раньше, чем этот псих переключится на Эйнсли.

Малкольм словно раздваивается.

Половина его душевных сил сосредоточена на заботе об Эйнсли. Малкольм пытается успокаивать ее, пусть и понимает, что едва ли он – связанный, израненный – способен сейчас быть убедительным. По крайней мере, он не позволит Эйнсли видеть его скулящим от боли, молящим о пощаде. Останется ее опорой, ее сильным старшим братом.

Другая часть его разума сконцентрирована на опутывающих его запястья веревках. Медленно, но верно Малкольм методично распутывает врезающиеся в кожу узлы. Будто нет боли, нет ножа, вырисовывающего на его теле замысловатый кровавый узор глубоких порезов, нет страха за Эйнс. Нет ничего, кроме его пальцев и веревок. Всего лишь задача, которую надо решить. И не с такими справлялся.

Малкольм высвобождает одну руку. Сжимает и разжимает кулак, разгоняя кровь. Молниеносным движением вырывает у своего мучителя нож. Всё заканчивается в считаные секунды. Пока преступник корчится на полу, Малкольм, игнорируя боль, торопливо развязывает Эйнсли.

– Ну вот, всё хорошо, – он ласково стирает слёзы с ее лица, бережно растирает красные следы веревок на запястьях. – Я здесь, с тобой. Он тебя не тронет. Никто тебя не тронет, обещаю.

Полицейские наконец находят их. Полутруп преступника увозит скорая. Малкольм отмахивается от помощи:

– Я в норме.

Коротко кивает Гилу:

– В этот раз без меня. Я везу Эйнсли домой.

Он обнимает изрезанными руками плачущую сестру и уводит ее на улицу, шепча что-то успокаивающее.

Эйнсли дрожит. Малкольм закутывает ее в свой пиджак. Пропитанная кровью рубашка присыхает к ранам.

– Мэл… – севшим от слез голосом зовет Эйнсли.

– Я здесь, – отзывается Малкольм, бережно обнимая ее за плечи.

– Это… нужно обработать, наверное… – она окидывает взглядом его залитую красным рубашку.

– Не волнуйся, я справлюсь, – обещает Малкольм.

– Тебе больно?

– Пустяки. Я в норме.

Эйнсли, кажется, хочет что-то возразить, но, стоит им переступить порог квартиры, как ее накрывает истерикой. Малкольм захлопывает дверь ногой, подхватывает сестру на руки, крепко прижимает к груди, стараясь унять бьющую ее крупную дрожь, не заботясь о собственных ранах. Устроив Эйнсли на диване, он долго обнимает ее, сотрясающуюся в судорожных рыданиях.

– Всё хорошо, Эйнс. Плачь. Это нормально. Всё хорошо. Ты в безопасности.

Малкольм повторяет это раз за разом, а в груди поднимает голову ядовитое чувство вины: как ты такое допустил, никудышный ты брат?!

Эйнсли понемногу успокаивается, затихает. Малкольм оставляет ее, укутав пледом и принеся большую чашку теплого чая – с лимоном и ванильным сахаром, как она любит, – отыскивает в кухонном шкафчике аптечку и запирается в ванной. Снова дышит сквозь стиснутые зубы, отдирая от ран присохшую рубашку и заливая их антисептиком, но не позволяет себе стона – незачем заставлять Эйнсли переживать за него. Ей и без того сегодня сильно досталось. О том, как досталось ему, Малкольм привычно не думает. Бинтует порезы и возвращается к сестре.

Эйнсли греет руки о медленно остывающую кружку с чаем. Вид у нее усталый и несчастный, но, по крайней мере, она больше не дрожит.

– Как ты? – ласково спрашивает Малкольм, садясь рядом.

– Дай подумать, – Эйнсли слабо, невесело улыбается, – меня связали, угрожали, пытали моего брата у меня на глазах… я ничего не забыла?

– Эйнс, – Малкольм мягко касается ее руки, – прости меня. Знаю, я виноват, я ужасно виноват…

– Что? – заплаканное лицо Эйнсли слегка оживляется удивлением. – Ты-то в чём виноват?

– Я не должен был этого допустить, – хмурится Малкольм. – Должен был предвидеть, должен был оградить тебя, должен был…

– Мэл, – прерывает его Эйнсли, – брось. Ты и без того сделал больше, чем было возможно. До сих пор не понимаю, как ты освободился…

– Ловкость рук, – слегка улыбается Малкольм. Растущая в груди вина становится чуть менее ядовитой. – Попробуешь поспать?

– А ты останешься?

– Конечно.

– Тогда давай еще посидим. Мне… страшно засыпать, – признаётся Эйнсли.

– Я буду рядом, – тепло обещает Малкольм, внутренне леденея: он готов сколько угодно выносить собственные кошмары, но если они начнут терзать Эйнс… Нет, нет, нет!

«Ты можешь мучить меня сколько угодно, – обращается Малкольм к незримому отцу, когда Эйнсли засыпает, положив голову на колени брату, – но Эйнс ты не получишь. Я тебе не позволю».

Точно в ответ на его мысли в голову ввинчивается боль. Малкольм не спит четвертый день. Дурацкое тело начинает давать сбои. «Чтоб тебя!» Малкольм не позволяет себе переменить позу, не позволяет даже напрячься мышцам. Продолжает сидеть неподвижно, бережно держа на коленях голову Эйнсли, пока в его собственную точно вкручивают раскаленные свёрла.

Утром он чувствует себя совершенно разбитым. Эйнсли пытается спросить, когда он в последний раз спал, но в ответ получает лишь привычное: «Я в норме», – такое уверенное, что она почти верит.

II. Пожар

Телестудия охвачена огнем. Малкольму кажется, пламя лижет его лицо даже через экран телевизора. Сердце же сжимает ледяная рука страха: Эйнсли.

Не спрашивая, Малкольм хватает со стола Гила ключи от полицейской машины. Гонит, наплевав на все правила. Пусть штрафуют, пусть хоть посадят – лишь бы успеть. Проходят считаные минуты, но сейчас, когда пламя пожирает здание, где осталась сестра, они кажутся вечностью.

Малкольм выскакивает из машины почти на ходу, прорывается через пожарное оцепление, не замечая возмущенных окриков и летящего в спину отборного мата. Быстро окидывает цепким взглядом толпу выбежавших из телестудии людей. Эйнсли среди них нет.

– Эй, парень, ты куда?! Туда нельзя!

Один из пожарных обхватывает Малкольма поперек груди, пытаясь удержать. Мужчина крупнее чуть ли не вдвое, и, когда вывернуться не выходит, Малкольм бьет. Быстро, точно, не думая о последствиях. Больше его останавливать не пытаются.

Малкольм врывается в огонь, едва замечая боль ожогов. Дым вытравливает воздух из легких, ест глаза.

– Эйнс! – кричит Малкольм.

Тут же заходится надсадным кашлем, но звать не перестает. Срывает голос, глотает дым, распахивает одну за другой двери, раз за разом обжигаясь о металл ручек и вовсе не замечая вздувающихся на ладонях волдырей. Разум начинает плыть. Еще несколько минут – и Малкольм сам останется здесь навсегда. И некому будет спасти Эйнс.

«Если бы я был Эйнс и мне не нужно было ехать на репортаж – куда бы я пошел?» – последние крупицы не замутненных еще едким дымом мыслей мучительным усилием складываются в логические цепочки. «Кухня!» Малкольм вспоминает, как Эйнсли жаловалась, что расположена она у них совершенно по-дурацки – в самом дальнем конце коридора. Вот почему Эйнсли не смогла выбежать вместе с остальными – огонь отрезал ее от выхода раньше, чем она успела понять, что происходит!

– Эйнс!

– Мэл! – голос сестры раздается из-за заваленной обломками полусгоревшего шкафа двери. – Я здесь!

Малкольм срывает пиджак и торопливо сбивает пламя. Хочется успокоить Эйнсли, крикнуть, что он уже близко, что он вытащит ее, но на слова уже не хватает дыхания. Кажется, вместо воздуха в легких один лишь горький дым.

Обжигаясь о тлеющую древесину, Малкольм оттаскивает от двери обломки и спешит дернуть за ручку, пока Эйнсли не обожглась о нее с той стороны.

– Цела? – хрипло спрашивает Малкольм.

Эйнсли кашляет, но кивает.

– Давай выбираться.

Малкольм обхватывает сестру за плечи и уводит прочь по коридору, стараясь прикрыть собой от летящих искр. Перед глазами плывут ртутные точки. Голова раскалывается от нехватки воздуха. Эйнсли заходится кашлем, закрывая нос и рот рукавом, но ступает твердо. Малкольм прикрывает рукой ее голову, когда они проходят сквозь полыхающий дверной проем, точно цирковые тигры, прыгающие через огненное кольцо. По плечу проходится рыжий язык пламени. Малкольм сбивает пламя и глотает дым сквозь стиснутые зубы, не позволяя себе вскрикнуть от боли.

– Дайте ей кислород! – хрипит он, вместе с Эйнсли вываливаясь из горящего здания.

И только убедившись, что его услышали, позволяет себе зайтись надсадным кашлем до темноты в глазах. Вяло соображает, что он и сам здорово надышался, но собственное состояние волнует Малкольма во вторую очередь. Сначала – Эйнсли. Лишь когда она делает наконец первый чистый вдох, он тоже принимает из рук фельдшера кислородный баллон.

– Как ты? – обеспокоенно спрашивает Малкольм сестру, едва восстановив дыхание. Эйнсли к этому моменту уже свободно дышит сама. – Не поранилась? Ожогов нет?

Эйнсли, часто моргая, мотает головой.

– Обошлось, – севшим голосом отвечает она. И бросает на Малкольма молчаливый благодарный взгляд.

Малкольм привлекает ее к себе, целует в макушку. Голова раскалывается, грудь разрывает болью – последствия отравления дымом. Ожоги мучительно пульсируют, и Малкольм старается спрятать от взгляда Эйнсли покрытые волдырями ладони.

Эйнсли чуть отстраняется, поднимает на него взгляд:

– А ты?

Малкольм уверенно улыбается, осторожно стирая копоть с ее лица:

– Я в норме. Всё хорошо.

III. Для чего нужны старшие братья

– Я и не знала, что у него столько кредитов, – растерянно говорит Эйнсли, пока Малкольм помогает ей прибираться. Расставание с очередным незадачливым парнем не обошлось без прощального скандала.

– И три правонарушения, – веско напоминает Малкольм, подбирая осколки разбитого стакана. – Нет-нет, не трогай, еще порежешься, – останавливает он Эйнсли, когда та тянется ему помочь. – Я сам, – и тут же распарывает ладонь.

– Ох, Мэл, – качает головой Эйнсли.

– Пустяки, я в норме, – успокаивающе улыбается Малкольм, прижимая к глубокому порезу салфетку. – Кстати, я говорил, что его тачка не застрахована?

– Еще и тачка, – закатывает глаза Эйнсли. – Когда ты вообще успел всё это узнать? Мы едва начали встречаться!

– Ну… для того и нужны старшие братья, – уклончиво отвечает Малкольм.

– И их полицейские связи, я так понимаю? – хмыкает она.

– Лишним не будет, – серьезно кивает он.

Эйнсли шутливо толкает его в плечо:

– А тех, кто тебе нравится, ты так же проверяешь?

Малкольм с трудом улавливает смысл ее слов: в простреленное на недавнем задержании плечо точно вгоняют раскаленный гвоздь, по руке и груди рассыпаются искры такой дикой боли, что на миг темнеет в глазах. Конечно, Эйнсли ничего не знает о ранении. И, конечно, Малкольм не хочет, чтобы она узнала.

Он заставляет рвущийся из груди вскрик рассыпаться смехом. Отворачивается, чтобы выкинуть осколки, и позволяет себе всего на миг зажмуриться от боли.

– А то вдруг у них тоже окажется куча кредитов и три правонарушения, – ехидно продолжает ни о чём не подозревающая Эйнсли.

Малкольм не сразу находится с ответом. Он ведь и впрямь никогда не проверял ни одну из своих девушек. Считал, что отношения должны строиться на доверии, хоть и не раз расплачивался за это. И не намерен был допустить, чтобы Эйнсли расплачивалась так же.

– Я ведь психолог, Эйнс, – улыбка выходит скорее смущенной, чем уверенной. – Мне достаточно взглянуть человеку в глаза. И, кстати, – Малкольм подходит ближе, нежно щелкает сестру по кончику носа, – в твоих я сейчас вижу, что тебе ужасно хочется кофе с булочками. Идем, я угощу тебя.

– Это тебе тоже психология подсказала? – смеется Эйнсли.

– Нет, – тепло улыбается Малкольм. – Я просто хорошо знаю свою сестренку.

IV. Цена

Звонок с незнакомого номера. Насмешливый голос:

– Думаешь, ты всегда контролируешь ситуацию, Брайт? Посмотрим.

Короткие гудки. СМС с неизвестным адресом. Номер не пробить – временный.

– Я еду, – коротко бросает Малкольм.

– Брайт, это ловушка! – кричит ему вслед Гил.

Малкольм на миг разворачивается. Кивает:

– Так и есть. Но Эйнсли не отвечает на звонки. Она может быть там.

***

Эйнсли приходит в себя в полутемном помещении. Мир перед глазами расплывается – похоже, ее накачали снотворным. Вокруг что-то блестит в льющемся из окна бледном свете. Похоже на… металл.

Где-то в тени, вне поля ее зрения кто-то напряженно переговаривается. Эйнсли различает голос брата. Сразу становится спокойнее. Раз Малкольм здесь, он никому не позволит ей навредить.

– Мэл… – вяло зовет Эйнсли, вглядываясь в темноту.

– Я здесь, Эйнс, – отзывается Малкольм. – Всё будет хорошо. Главное – не выходи из круга.

Теперь Эйнсли замечает, что находится в центре очерченного мелом круга. И по голосу брата чувствует, что лучше ей его послушать.

У Малкольма дрожат руки. На его сестру направлен десяток кинжалов. Стоит задеть удерживающие их проволоки, как… Нет, нет, нельзя об этом думать. Сейчас неважно, кто и зачем. Сейчас важно одно: вытащить Эйнсли невредимой. Ради этого Малкольм пойдет на всё.

– Ладно, – голос предательски дрожит. – Дэни, Джей-Ти, действуем по старой схеме. По моей команде.

Спорить с ним никто не решается.

Малкольм проскальзывает под проволоками. Унять дрожь в руках не выходит. Слишком страшно.

– Всё будет хорошо, Эйнс, – повторяет он, оказавшись рядом с сестрой. – Просто будь здесь.

– Ладно, – Эйнсли садится, обнимает руками колени. Голос брата успокаивает. Эйнсли знает, что пока он рядом, никакая опасность ее не коснется. Знает с детства.

Малкольм выпрямляется, закрывая Эйнсли собой.

– Я готов.

Первый кинжал он отбивает, отделавшись царапиной на запястье. Эйнсли вздрагивает, когда металл лязгает о пол у их ног. Второй клинок распарывает плечо. Малкольм стискивает зубы, не желая пугать Эйнсли вскриком. На миг он позволяет себе прижать ладонь к свежей ране, но тут же вновь принимает стойку.

– Продолжаем.

– Малкольм… – сонный дурман постепенно тает, освобождая разум. Эйнсли чувствует, что что-то не так. В груди шевелится смутная тревога.

– Я здесь, Эйнс. Я тебя вытащу, очень скоро, обещаю. А пока закрой глаза и думай о чём-то хорошем. Помнишь, как мы ездили в Диснейленд, когда тебе было десять?

Малкольм кивает Дэни, и та перерезает очередную проволоку. Кинжал распарывает ладонь, но Малкольм продолжает говорить:

– Ты потребовала себе самую большую сладкую вату. Лишь для того, чтобы тут же переключиться на пирожные.

Эйнсли хихикает:

– А ты выиграл для меня в тире самого большого плюшевого медведя.

– Ты назвала его Мистер Дик, – Малкольм тепло улыбается, пока очередной клинок пронзает его бедро, – и настояла, чтобы в самолете он летел с нами в салоне, а не в багажном отсеке.

– Ты помнишь, – улыбается Эйнсли. Кажется, Малкольму удалось ее отвлечь.

– Конечно, – отвечает Малкольм, пока кинжал вскользь проходится по его ребрам. – Всегда.

Он продолжает отвлекать сестру разговорами, кружа вокруг нее и принимая на себя предназначенные Эйнсли удары. Металл скользит в окровавленных пальцах, но Малкольм отводит удары один за другим, не обращая внимания на раны. Наконец Дэни перерезает последнюю проволоку. Малкольм, крутанувшись, отбивает кинжал предплечьем. Рубашка пропитана кровью, но руки наконец перестают дрожать. Опасность миновала. Эйнсли не пострадала. Это главное.

Малкольм опускается на колени рядом с медленно приходящей в себя сестрой, обнимает ее, закутывает в свое пальто.

– Все хорошо, – шепчет он. – Все закончилось. Скоро мы будем дома.

– Брайт, тебе надо... – начинает Гил, но Малкольм бросает на него убийственный взгляд, и полицейский не решается договорить «в больницу».

Бережно подхватив сестру на руки, Малкольм уносит ее прочь от темноты, страха и окровавленных клинков. Эйнсли по-детски доверчиво обвивает руками его шею, прячет лицо у него на плече. Из-за снотворного мысли текут вяло, и она пока еще не осознаёт, какой ценой далось ее брату ее спасение. По мнению Малкольма же цена – ничтожна.

V. Ничего такого, с чем он не справится

– Эйнс? Ты что тут делаешь? – хмурится Малкольм. Меньше всего он ожидал увидеть сестру в подвале, оборудованном под нелегальное производство перцовых баллончиков.

– То же, что и ты – работаю. Подпольная лаборатория – это так интересно! – возбужденно говорит Эйнсли.

– Ладно, – вздыхает Малкольм. – Только ничего здесь не трогай.

– Ага, – машинально отзывается Эйнсли, кажется, даже не попытавшись его услышать.

Малкольм разворачивается к ней, собираясь напустить на себя вид строгого старшего брата – и видит, как Эйнсли с любопытством вертит в руках колбу с капсаицином. В несколько шагов преодолев разделяющее их расстояние, Малкольм выхватывает у нее колбу. И, спеша забрать у сестры опасный химикат, неловким движением выплескивает его себе на рубашку. В кожу будто вонзаются сотни ледяных игл.

– На тебя не попало? – встревоженно спрашивает Малкольм сестру, торопливо скидывая пиджак и срывая рубашку, чувствуя, как начинает жечь кожу, будто к ней прижали раскаленный утюг.

– Нет… – растерянно отвечает Эйнсли. – Что это вообще такое?

– Не трогай! – отшатывается Малкольм, когда Эйнсли тянется помочь ему с никак не поддающимися манжетами. Девушка испуганно замирает. – Это очень едкий химикат, – говорит Малкольм уже спокойнее, старательно контролируя голос и выражение лица – под кожей словно разлилось раскаленное масло. – Если попадет на голую кожу – эффект тебе не понравится. Я же сказал, Эйнс, ничего здесь не трогай, – качает головой он.

– Прости… – теперь в глазах Эйнсли читается раскаяние. – Ты не обжегся?

– Нет, – лжет Малкольм, отбрасывая испорченную рубашку и надевая на голое тело не пострадавший, в отличие от хозяина, пиджак. – Но ты могла.

Эйнсли примирительно поднимает руки:

– Ладно, больше ничего не трогаю, обещаю.

– Я с тебя всё равно теперь глаз не спущу, – улыбается Малкольм, застегивая пиджак. Грубая ткань проходится по пылающей коже, точно наждак по открытой ране. Но Малкольм не намерен позволить Эйнсли увидеть, как краснеет, стремительно воспаляясь, его обожженная кожа.

– Между прочим, так тебе идет гораздо больше, – подмигивает Эйнсли. – Будь здесь мама, она сказала бы, что если ты будешь ходить в таком виде на работу, то быстрее найдешь себе девушку.

– В таком случае, хорошо, что ее здесь нет, – хмыкает Малкольм. Голос на миг срывается от боли, но он маскирует это под кашель. Грудь будто лижет пламя преисподней.

– Ты точно в порядке? – спрашивает Эйнсли позже, пока они шагают к метро со стаканчиками кофе в руках. – Выглядишь не очень.

– Я в норме, – заверяет ее Малкольм, незаметно стирая со лба капли пота. – Просто жарко. И кофе слишком горячий.

Боль волнами раскаленной лавы растекается по груди, пульсирует в такт неровным ударам сердца.

– Тогда, может, зайдешь в гости? – предлагает Эйнсли, взяв его под руку. – Выпьем вина, поболтаем. Как раньше.

– Конечно, Эйнс, – с теплой улыбкой соглашается Малкольм, ощущая, как вздуваются волдыри на обожженной коже, как мучительно цепляет их шершавая ткань пиджака.

Возможно, разумнее было бы не принимать приглашение, сослаться на усталость, головную боль, занятость, планы – на что угодно. Возможно, разумнее было бы отправиться домой, чтобы хотя бы снять скребущий воспаленную кожу пиджак. Возможно. Но Малкольм никогда не упускал возможности провести время с сестрой. Никогда не отказывался быть рядом с ней, если она этого хотела. И сейчас не откажется.

Вечер проходит чудесно. Они пьют вино и болтают обо всём на свете. Точнее, болтает в основном Эйнсли. Малкольм слушает ее как всегда внимательно и терпеливо, проявляет искренний интерес к ее жизни, пусть ему не слишком нравится ее новый парень и ее привычка не раздумывая лезть в пекло в пылу журналистского расследования. Кажется, боль глодает уже самые кости, а сердце бешено колотится у самого горла, но Малкольм усилием воли сохраняет расслабленный вид.

Он уходит на кухню нарезать еще сыра к вину. На миг расслабляется, позволяя себе не держать лицо. Но тут же получает шутливый тычок пальцами в бока от незаметно подкравшейся со спины Эйнсли. Малкольм вздрагивает, прячет стон за смехом, немыслимым усилием воли сохранив самообладание – от содрогания грудной клетки поврежденная кожа сильнее цепляется за пиджак. По ощущениям под ним давно кровавое месиво, но Малкольм знает, что это не так. Всего лишь ожог. Ничего такого, с чем он не справится. Эйнсли не нужно об этом знать.

Пока Малкольм режет сыр, Эйнсли обнимает брата со спины. Ее руки сцепляются точно поверх ожога. Волна боли захлестывает с головой, кажется, в самой груди поселилось жестокое пламя, выжигающее его изнутри. В глазах на миг темнеет. Нож в руке предательски дрожит. Но Малкольм крепче сжимает пальцы на рукоятке и продолжает нарезать аккуратные кубики, стоически выдерживая объятия сестры, счастливящие, но отчаянно мучительные.

– Мы ужасно давно не проводили время вот так, – говорит Эйнсли, прижимаясь к его спине. – Я скучала, Мэл.

– Я тоже скучал, Эйнс, – искренне отвечает Малкольм, титаническим усилием заставляя голос звучать ровно и мягко накрывая ее ладони своей.

Когда Эйнсли крепко обнимает его на прощание, Малкольму кажется, будто кожу на груди содрали раскаленным железом, но он лишь бережно прижимает сестру к себе и невесомо целует ее в макушку. Эйнсли не станет волноваться из-за его состояния. И уж точно не станет винить в нём себя. Малкольм этого не допустит.

VI. Под зонтом

Эйнсли неспешно шагает вдоль парапета набережной. Малкольм в который раз не отвечает на звонки, но это не повод отказываться от привычной прогулки. Раз ее брат так занят погоней за преступниками, Эйнсли пройдется одна и получит удовольствие от умиротворяющего вида, горячего сливочного рафа и размеренного перестука дождя по куполу зонта, пробивающегося сквозь музыку в наушниках.

Малкольм несется по набережной, расталкивая прохожих. Легкие горят, мокрые волосы лезут в глаза, рубашка липнет к телу, пропитанная потом и дождем. Он лихорадочно ищет глазами сестру, но за пеленой дождя и мозаикой разноцветных зонтов никого не разглядеть. Лишь одного человека Малкольм не теряет из виду – не вправе потерять из виду – того, кто идет за жизнью Эйнсли. Малкольм должен успеть. Должен. Должен. Должен.

Эйнсли останавливается у парапета. Медленно допивает кофе, задумчиво глядя на воду. Слегка покачивает головой в такт музыке. Озирается в поисках урны, выбрасывает смятый стаканчик. День кажется мирным и уютным.

Наемник взводит курок, и Малкольм наконец видит его мишень. Эйнсли стоит к ним полубоком, не замечая надвигающейся опасности. Малкольму кажется, будто пространство и время перестали существовать. Есть только он и его цель. И он ее достигает. Вихрем проносится последние десятки футов, едва касаясь ногами земли. Выворачивает сжимающую пистолет руку. Раздается выстрел. Малкольм бросает взгляд на Эйнсли, и лишь убедившись, что она цела, позволяет себе почувствовать боль: по правому плечу будто каленым железом прошлись. Запоздало доходит: пуля попала в него, не в нее. От облегчения хочется рассмеяться, но дело еще не завершено. Эйнсли еще не в безопасности.

Вывернув чужую руку до хруста в суставе, Малкольм вырывает у наемника пистолет. Тот воет от боли, но тут же выхватывает нож здоровой рукой. Поглощенный тревогой за сестру, первые удары Малкольм блокирует из рук вон плохо. Нож проходит по касательной, на одежде Малкольма один за другим распускаются кровавые цветы. Предплечье, бедро, рёбра. «Соберись!» – мысленно рычит себе он. Не с первой попытки, но ему всё же удается выбить оружие. Они оба валятся на землю, сцепившись врукопашную.

В миг тишины между двумя песнями врывается перепуганный гомон толпы. Как истинный репортер, Эйнсли цепко оглядывается вокруг в поисках сюжета. Оглядывается как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее брата впечатывают грудью в парапет.

Малкольм слышит, как хрустят его рёбра, но стойко игнорирует боль. Сейчас главное – защитить Эйнсли. Он выворачивается из захвата – и встречается с перепуганным взглядом ореховых глаз сестры. Как давно она наблюдает за дракой? Непродуктивная, неуместная мысль – и всё же она на мгновение задерживается у Малкольма в голове. Он слишком привык заботиться о своей младшей сестренке, опекать ее и беречь от всех бед, охранять от всех страхов. (Быть может, из-за этого она и выросла чересчур бесстрашной…)

Взгляд Эйнсли придает ему сил. Извернувшись, Малкольм с силой бьет противника головой о парапет. Тот тряпичной куклой оседает наземь. Воет полицейская сирена.

Они оба не помнят, как одолели разделяющее их расстояние, как не запутались в собственных ногах.

Малкольм бережно обхватывает Эйнсли за плечи, обеспокоенно заглядывает в глаза:

– Ты цела?

– Д-да, – дрогнувшим голосом отвечает Эйнсли.

Ореховые глаза смотрят шокированно и потерянно. Малкольм осторожно гладит ее по щеке окровавленной рукой, спохватывается, пытается стереть свою кровь с ее лица, в итоге пачкает лишь сильнее, но Эйнсли прижимается к его ладони так доверчиво, что ему не хватает решимости убрать руку.

Так они и стоят: Эйнсли – под зонтом, Малкольм – под холодным ливнем. Дождь и кровь смешиваются на его рубашке, расплываясь водянисто-багровыми пятнами. Мгновение они смотрят друг на друга. А потом Эйнсли с тихим всхлипом бросается на шею брату, обнимает его руками и ногами, цепляется за него так крепко, будто от этого зависит ее жизнь.

Боль выстреливает по всему телу, от трещин в ребрах до кончиков пальцев израненных рук. Малкольм на миг зажмуривается, пропуская вздох, но Эйнсли держит так крепко, что даже если она сама перестанет держаться – не упадет.

Теперь зонт укрывает их обоих.

Малкольм целует сестру в макушку, слегка покачивается из стороны в сторону, не обращая внимания на жаркие волны боли. Так он успокаивал Эйнсли в детстве, когда ей было грустно или страшно. Это помогает и сейчас. Напряженные мышцы Эйнсли слегка расслабляются, руки перестают так судорожно сжиматься на плечах брата, скрещенные на его талии ноги тоже чуть ослабляют хватку, и Малкольм наконец может вздохнуть.

– Всё хорошо, – шепчет он, – я с тобой.

Эйнсли уже почти не держится за него, всецело доверяясь рукам брата. И Малкольм держит.