Согреть до утра

Глава 1

Август выдыхал сыростью. Такая середина месяца, когда днём ещё терпимо, а ночью — холод пробирает до костей, и ветер тянется из-за гаражей, несёт запах мокрой листвы и чего-то гнилого. Фонари во дворах горели тускло, жёлтым, будто лампочки жалели электричество. Лужи на асфальте отражали небо — серое, низкое, готовое разорваться дождём.

В тот день я уже чувствовала, что что-то не так. С утра было тяжело дышать, будто воздух стал гуще, вязче. Я не знала, что это — приближение дождя или приближение чего-то, что должно было случиться. Мы вышли гулять, чтобы убежать от этой тяжести, но она шла за нами, как тень, как нож под курткой, который я носила с собой уже несколько месяцев. Я не говорила сестре, что внутри пустота. Что иногда я хочу, чтобы меня кто-то ударил, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этого звона. Мы просто шли. Я — как всегда, чуть позади.

Мы шли. Я — как всегда, чуть позади, загребая ногами, разглядывая трещины в асфальте и обрывки окурков. Сестра — чуть впереди, собранная, с руками в карманах джинсовки. Она всегда двигалась быстрее, не потому что торопилась, а потому что не любила задерживаться в пустоте. Ей нужно было действие, цель. А мне — просто быть.

— Давай домой, уже холодно, — сказала она через плечо, но без раздражения, скорее как напоминание самой себе, что пора.

Я не ответила. Остановилась.

Она стояла у мусорного бака, на мокром картоне. Трёхцветная, размером с ладонь, вся в дрожи. Глаза — огромные, прозрачные, в них не было ни страха, ни просьбы. Просто взгляд, который говорил: «Я здесь. Я есть. Ты меня видишь?»

— Смотри, — тихо сказала я. Голос сел, будто я сама замёрзла.

Сестра подошла. Присела на корточки рядом со мной, но не сразу протянула руку — сначала посмотрела, оценила. Она умела оценивать, моя сестра. Быстро, холодно, по-житейски.

— Месяца три, — сказала она. — Не старше. Худая. Дрожит.

Котёнок прижался к моей ладони. Я почувствовала тепло, такое слабое, почти призрачное, но оно было. Она заурчала — негромко, надрывно, будто знала: это единственная её попытка.

— Магазины закрыты, — сказала сестра. — Дома три кошки, а клетка занята под передержку. Приюты ночью не работают. Что мы можем сделать?

Она не спрашивала с упрёком. Она просто перечисляла факты, потому что это было правдой, и мы обе знали эту правду. Но в её голосе я уловила ноту — она тоже не хотела уходить.

— Я не могу её оставить, — ответила я. И сама удивилась, как это прозвучало — глухо, без надежды, как приговор.

Сестра молчала пару секунд. Потом резко встала, оглянулась на темнеющие окна, на пустую улицу.

— Тогда давай попробуем найти подвал или хоть какой-то угол, — сказала она. — Но быстро, я не хочу, чтобы ты тут простыла. И не хочу, чтобы она замёрзла у тебя под курткой.

Я расстегнула молнию, взяла котёнка осторожно, двумя руками, будто стеклянную, и сунула внутрь, к груди. Она не сопротивлялась, только ткнулась носом в свитер и затихла. Я прижала ладонь к куртке снаружи — чувствовала, как бьётся её маленькое сердце, часто, испуганно, но всё ещё бьётся.

Мы пошли к домам. Сестра впереди, я — за ней. Она то и дело оглядывалась, проверяла, не отстаю ли я, и бросала короткие фразы: «Там налево», «Здесь подвал заколочен», «Смотри под ноги». Она была моим навигатором, моим голосом разума, пока я просто шла, сжимая в руках этот тёплый комок и думая о том, как странно устроен мир: мы ищем тепло для одной, а вокруг нас — сплошной бетон и закрытые двери.

— Вон тот подъезд, — кивнула сестра. — Там свет горит. Может, кто-то выйдет или дверь не заперта.

Но дверь оказалась заперта. Мы стояли перед ней, и дождь начинал накрапывать, мелкими холодными иглами.

— Чёрт, — выдохнула сестра. Она ударила ладонью по двери, но беззлобно, просто от бессилия.

Я уже хотела сказать, что придётся искать дальше, как вдруг со стороны парковки хлопнула дверь машины. К подъезду шёл мужчина. В тёмной куртке, с накинутым капюшоном, но лица не разглядеть — только силуэт. Он проходил мимо нас, не глядя, и приложил ключ к домофону.

— Заходим, — прошептала сестра. И мы скользнули внутрь вместе с ним.

В подъезде пахло сыростью, табаком и старой краской. Свет горел тусклый, жёлтый, как и везде. Лестница вела вверх, ступеньки обшарпанные, на стенах — разводы. Мы остановились у первой площадки, я прижала руку к куртке, чувствуя, как котёнок затих, будто тоже ждал.

Мужчина уже начал подниматься на второй этаж, но услышал наши шаги и обернулся. Теперь я разглядела его лицо — молодое, но какое-то напряжённое, с красным отливом, будто он только что ссорился с кем-то или пил. Глаза — пустые, без огня.

— Девочки, что вы делаете? — спросил он, но это был не вопрос, а скорее раздражённый толчок голосом.

Мы не ответили. Я хотела сказать: «Мы просто хотим оставить здесь котёнка, погреется». Сестра уже отступила на шаг к выходу, готовая к чему угодно.

Он перевёл взгляд на меня, на мою куртку, заметил, как я придерживаю рукой выпуклость на груди.

— Ты что, котёнка в куртку засунула? — спросил он. И в голосе прорезалась злость.

Я кивнула, приоткрыла куртку, чтобы показать: вот она, маленькая, дрожит, мы не враги.

Но он не смотрел на котёнка. Он смотрел на меня.

— Зачем вы их подкидываете?! — закричал он. Голос разнёсся по подъезду, гулко ударился о стены, заставил вздрогнуть. — Зачем, ты?! У тебя кошка окотилась, а ты их сюда тащишь?!

Я открыла рот, чтобы сказать: «Нет, она не моя, мы нашли её у баков». Я попыталась выдохнуть эти слова, но он перебил, даже не дав мне закончить. Его голос накрыл мои слова, как грязная волна, и каждое следующее било по лицу, как пощёчина.

— Ты тварь! Овца! — орал он. — Выкидываешь котят, а мы тут расхлёбывай! Сдохни, сдохни, сдохни!

Он стоял на лестнице, сверху, и его голос летел вниз, в меня. Я смотрела на него и почему-то не боялась. Я ждала, что он спустится, ударит, даст мне повод упасть и сдаться. Но он просто кричал.

Я услышала, как за спиной хлопнула дверь. Сестра выбежала. Быстро, бесшумно, как тень. Я не видела её лица, но знала — она не трусила, она просто знала, что там, в темноте, безопаснее, а я почему-то медлила.

Он продолжал кричать мне в спину, когда я развернулась и пошла к выходу. Не побежала, не ускорилась. Я просто шла. Медленно, как всегда, как будто я ныряла в воду, и каждый шаг отдавался в висках. Голова кружилась, перед глазами плыло, но я не обернулась.

— Ты тварь! — долетело уже с лестничного пролёта. — Овца, сдохни!

Я нажала на ручку двери, вышла в ночь. В лицо ударил ветер, мелкий дождь, холод. Я застегнула куртку, прижала котёнка к себе и пошла по асфальту. Руки тряслись. Внутри было пусто и звонко, как в пустом ведре.

Я не знала, куда иду. Просто шла, пока фонари не стали реже, а ноги не начали заплетаться.

Я не помню, как мы оказались дома. Не помню, как я закрывала дверь, как разувалась. Я очнулась уже на кухне, когда сестра поставила передо мной кружку с чаем. Я расстегнула куртку и только тогда поняла — котёнок всё ещё у меня, под свитером. Я не помнила, как решила его забрать. Мои руки сделали это сами, на автомате, пока внутри всё звенело и плыло от его крика.

Я достала его, посадила на стол. Он моргнул, огляделся, потом свернулся калачиком на салфетке и заурчал.

Мы смотрели на него. Сестра — с виноватым лицом, я — с пустой головой. Молчали.

— Ты принесла его домой, — сказала сестра, наконец. Голос был тихий, без упрёка, просто констатация.

Я кивнула. Не могла говорить. Я смотрела на этого маленького трёхцветного зверька, и в голове проносились обрывки: закрытые магазины, приюты не работают, дома три кошки, клетка занята. Завтра утром мы не знали, что делать. Ни денег на корм, ни времени на поиски хозяев.

Но я не могла выкинуть его обратно. Я смотрела на него и вспоминала крик того мужчины. Вспоминала, как он называл меня тварью, овцой. Вспоминала, как моя сестра бежала, а я шла, и внутри была пустота.

— Я не знаю, что с ним делать, — сказала я вслух, и голос дрогнул. — Я не знаю, что мы можем сделать. У нас нет места, нет денег, нет времени. А завтра будет дождь, и он снова замёрзнет.

Я смотрела на котёнка, а он смотрел на меня своими большими глазами, и в них не было страха. Только доверие. И это доверие разрывало меня изнутри.

Сестра села рядом, положила голову на моё плечо.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она тихо. — Утром. А сейчас просто поспи. Ты замерзла, ты устала. Я посторожу его, пока ты отдыхаешь.

Я хотела возразить, но тело уже не слушалось. Я легла на диван, укрылась пледом, но не могла закрыть глаза. Я смотрела в потолок и думала:

«Почему мы всегда боимся того, что не понимаем? Почему тот мужчина не спросил, а сразу закричал? Почему я не смогла договорить? Почему я не побежала за сестрой? И почему я всё ещё чувствую вину, хотя я ничего плохого не сделала?»

Я смотрела, как сестра наливает в блюдце молоко, как котёнок жадно лакает, и думала о том, что этот маленький комок стал для меня чем-то большим. Он стал напоминанием о том, что мир может быть злым, но я — не злая. Я могу кричать, но я не кричу. Я могу ударить, но я не бью. Я просто иду, держа в руках тепло, которое никто не просил, и несу его туда, где оно может пригодиться.

Завтра я позвоню в приюты, напишу в группы, попрошу знакомых. Если никого не найдётся — попробую договориться с соседкой снизу, у неё тоже кошка. Мы справимся. Мы всегда справлялись.

А если нет — значит, я хотя бы попыталась согреть его до утра. И это уже не пустота.

Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри впервые за вечер стало чуть теплее.