Сломанная стрела

Глава 1

Воздух в старом салуне был накурен и висел под потолком густым туманом. В «Диком мустанге» пахло виски, кислым пивом и немытыми телами. Пиво бармен разбавлял водой уже третий год. Но никто не жаловался: чистую воду здесь пили только лошади, а настоящее пиво и виски сушили мозги. Признаться, что хочешь воды, — всё равно что признаться, что слаб. Потому все делали вид, что разбавленное пиво — это тоже пиво. Этот сорт пива назывался «Дасти».

В самом углу зала за стойкой бармена сидел старый индеец. Хотя назвать его старым было неправильно. Ему было больше сорока. На Диком Западе до таких лет доживали либо те, кто умел убивать, либо те, кто умел прятаться. Индеец всегда садился в дальний угол спиной к стене — привычка, которую не вытравишь ни огненной водой, ни временем. Перед ним стояла кружка. Четвёртая за вечер. Или пятая. Он не считал.

Он был одет как белый: штаны, рубаха, сапоги. Только длинные чёрные волосы, заплетённые в косу, смуглая кожа и старый шрам через левую щёку выдавали в нём того, кем он был. Индейца. Краснокожего. Человека второго сорта в мире, который принадлежал ему по праву рождения, но теперь назывался по-другому.

— Эй, краснокожий! — голос раздался с одного из столов, где сидела группа молодых ковбоев. — Это место для белых, а не для красных обезьян. Ты вывеску не читал?

Индеец не шевельнулся. Пальцы сжимали кружку без напряжения. Он опустил пустую кружку на стойку и жестом показал бармену повторить. Тот, кривясь всем видом, уже потянулся к бочонку с «Дасти», но индеец покачал пальцем. Покопавшись во внутреннем кармане, вытащил оттуда серебряный кругляш номиналом в один доллар и со звоном опустил его на стойку. Настоящий, моргановский — с орлом и профилем Свободы.

Бармен замер на секунду. Он узнал этот звон — так звучал только настоящий серебряный доллар. Сглотнул и налил из второй бочки. Настоящее, неразбавленное пиво. И, стряхнув пену, подал ему.

— Ты что, глухой? — донёсся тот же голос из зала. — Или по-человечески не понимаешь?

Человек, молодой и рыжий, поднялся из-за стола. Высокий, плечистый, с револьвером на поясе. Индеец не дёрнулся. Он спокойно допил кружку. Медленно, не проронив ни капли. Поставил её на стойку и попросил повторить.

Рыжий побагровел. Его рука легла на плечо старого индейца.

— Ты считаешь себя тут особенным, краснокожий?

Тот замер. Всего на мгновение. Никто бы и не заметил — но рыжий заметил. Почувствовал, как напряглись мышцы под его ладонью, и тут же расслабились. Индеец поднял новую кружку и, сделав глоток, поставил обратно. Рыжий не выдержал и рванул его за плечо, разворачивая к себе.

— Пойдём выйдем, — процедил он сквозь зубы. — Поговорим как белый с белым.

В салуне стало тихо. Посетители обернулись. Кто-то ухмылялся, предвкушая зрелище. Кто-то отводил взгляд.

Индеец поднял взгляд на рыжего — тот уже скалился во все свои жёлтые прокуренные зубы — и встал. Медленно, без суеты. Он был ниже рыжего на полголовы, но не смотрел на него. Он молча вышел из салуна, и рыжий выскочил следом.

***

Они стояли друг против друга посреди главной улицы. Единственной улицы — здесь, в Дасти-Крик. Все города Дикого Запада были похожи друг на друга: ряд деревянных домов, салун, кузня, церковь, шерифский участок, водонапорная башня. Всё вдоль дороги, которая уходила в прерию с одной стороны и в холмы — с другой.

Из салуна высыпали мальчишки. Они понеслись по улице, колотя в двери и окна соседних домов: «Краснокожего убивать будут!» Их стоптанные башмаки мелькали в пыли, голоса звенели азартом, предвкушением зрелища, которое здесь любили.

Посетители салуна вышли на веранду — широкий дощатый настил под козырьком, что тянулся вдоль всего здания. Они облокотились на перила, сжимая в руках кружки и бутылки. Кто-то закурил. Кто-то сплюнул табачную жижу в пыль.

Индеец стоял неподвижно под палящим солнцем. Его широкополая шляпа скрывала лицо в тени. О чём он думал — не знал никто. Для них он был просто краснокожий. Один из многих. Тех, кого уже почти не осталось.

Рыжий ковбой играл пальцами возле револьвера — привычка, выработанная годами. Кобура была застёгнута, но пальцы танцевали рядом, обещая смерть. Индеец не дёрнулся. Он знал эти игры, рассчитанные на молодых да горячих: пока кобура застёгнута, выстрела не будет.

Краем глаза он заметил, как двое у веранды расстегнули кобуры. Не достали оружие — просто приготовились. По местным правилам, если он схватится за ствол раньше, чем прозвучит команда, — его пристрелят. Даже если он успеет убить рыжего. Это и была ловушка.

Вскоре на улицу подтянулись новые люди. Из кузницы вышел кузнец — огромный, в прожжённом фартуке. Из церкви выглянул пастор — сухой, как щепка, в чёрном сюртуке. Из бакалейной лавки выбежала женщина с ребёнком на руках. Все смотрели. Все ждали.

— Замочи этого ублюдка! — крикнул кто-то с веранды.

— Смерть краснокожим!

— Корми червей, красная обезьяна!

Оскорбления летели со всех сторон, но индеец стоял. Лицо не дрогнуло. Он слышал это всю жизнь.

Толпа не нападала — после великой амнистии убить его просто так было нельзя. Оставалось только выть с трибун и болеть за рыжего, как за своего бойца. Они поддерживали смельчака, потому что сами были трусами. Сами вызвать индейца на дуэль они не решались — только подталкивали других.

«Племя койотов», — подумал он. Падальщики, что воют со стороны, пока кто-то другой рвёт добычу. Он чуть не сплюнул в песок, но сдержался. Не хватало ещё показывать им, что их вой его задевает.

Шериф — грузный, с седыми усами и звездой на груди — вышел из участка в сопровождении помощника. Он не стал спускаться на улицу, просто сел в своё кресло-качалку, что стояло тут же, под навесом, и кивнул бармену. Тот вышел в центр, поднял руку, призывая к тишине.

— Как только я ударю в рельс — стреляйте! — прокричал он и тут же отбежал под защиту салунной веранды.

Рыжий оглядел индейца с головы до ног. Револьвера он не увидел. Только длинноствольный карабин Винчестера, что висел у индейца на ремне дулом вниз. Длинный нож на поясе и индейский топор. Рыжий ухмыльнулся.

— Ты собираешься стрелять из этой палки? — он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Я нашпигую тебя свинцом прежде, чем ты её коснёшься.

И расстегнул кобуру.

Индеец не ответил. Его правая рука висела вдоль тела, расслабленная, почти безвольная. Левая придерживала ремень винтовки. Где-то на веранде звякнула бутылка. Мальчишки затихли.

Раздался лязг рельса. Рыжий выхватил револьвер — быстро, натренированным годами движением. Но индеец оказался быстрее. Он просто рванул ремень вверх. Карабин взлетел, переворачиваясь в воздухе, и индеец поймал его за ствол — не за рукоять, а за ствол, — и, не целясь, нажал на спуск.

Грохот выстрела в тишине прозвучал оглушительно. Рыжий рухнул как подкошенный на спину, раскинув руки. Револьвер вылетел из пальцев и откатился в пыль. На рубахе, чуть выше сердца, расплывалось тёмное пятно.

Индеец остался стоять, только опустил карабин. Из ствола поднимался сизый дымок. Тишина повисла над улицей. Кто-то на веранде выронил кружку. Она покатилась по доскам и упала в пыль, но никто не обернулся.

Старый Винчестер, выручавший его в стычках с военными, не подвёл и сегодня. Патрон в стволе был уже давно — он зарядил его ещё, когда бармен только поднимал руку. Рычаг дёрнулся вниз, ствол качнулся в ладони, палец нажал на спуск. Короткий толчок — и всё.

Он закинул карабин на плечо. Улица молчала. Мальчишки, что только что оравшие «краснокожего убивать будут», застыли с открытыми ртами. На веранде кто-то перекрестился. Женщина с ребёнком исчезла в дверях лавки.

А потом несколько ковбоев — друзья рыжего, или просто те, кто не любил, когда краснокожий убивает белого, — потянулись к револьверам. Пальцы легли на рукояти, кобуры заскрипели кожей.

Но в этот момент тишину огласили медленные хлопки. Раз. Два. Три.

Ковбои замерли. Обернулись на звук. Это хлопал шериф, не вставая с кресла. Звезда на его груди потускнела от времени и пыли, но всё ещё держалась. Он смотрел на индейца и хлопал.

Револьверы вернулись в кобуры. Ковбои застегнули их с неохотой. Шериф тяжело, опираясь на подлокотники, поднялся. Спустился с крыльца и пошёл через улицу — прямо к тому месту, где стоял индеец.

— Хороший выстрел, — сказал он, остановившись в трёх шагах. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Жаль, что ты краснокожий. А так предложил бы тебе должность помощника. Мне всегда нравились хорошие стрелки.

Индеец молчал. Его лицо не выражало ничего. Винчестер висел на плече, правая рука придерживала ремень. Он смотрел мимо шерифа — спокойно, без вызова, без благодарности.

Шериф повернулся к зрителям.

— Представление окончено. Можете расходиться, — он указал пальцем на гробовщика — сухого, длинного, в заляпанном фартуке. — Эй, гробовщик. Подготовь его побыстрее. Пока он не начал вонять. Я такое не переношу. И… уберите кровь.

Гробовщик кивнул и засеменил к телу. Опустился на колени, быстро снял мерки — привычно, как делал это десятки раз. Свистнул в сторону мастерской, откуда выбежали двое помощников с носилками. Рыжего погрузили вместе с его револьвером, поясом и шляпой, что откатилась в пыль. Унесли. Дверь мастерской закрылась за ними.

Шериф снова повернулся к индейцу. Тот стоял всё так же — не шевелясь, глядя прямо перед собой.

— Тебя хоть как зовут, стрелок?

Тот продолжал молчать.

— Не называть же мне тебя Шрамом.

Индеец не шелохнулся, только перевёл взгляд на шерифа.

— Я помню тебя... Двадцать лет назад. Литтл-Бигхорн, где твои люди устроили засаду на наш отряд, — и, видя удивление в глазах индейца, добавил: — Ты, наверно, меня не помнишь. Но я был там ещё молодым кавалеристом. Я видел, как ты выскочил из-за холма и зарубил моего командира вот этим топором, — он указал на топор на его поясе. — Я даже стрелял в тебя. Трижды… И не попал… А ты оказался рядом со мной, и я уже попрощался с жизнью… Но ты пробежал мимо. Даже не заметив меня.

Индеец чуть прищурился, но промолчал.

— Как видишь, я выжил там. И вот я здесь — старый, но живой. С той битвы я усвоил одно: либо убьёшь ты, либо убьют тебя, — и, немного помолчав, спросил: — Так скажешь, как тебя всё-таки зовут, Шрам?

— Тетхване.

— Хорошо, Тетхване, — он протянул руку, и индеец осторожно пожал её. — Тогда ты прошёл мимо меня. Потому я и дожил до своих лет и уже десять лет держу здесь закон… Поэтому можешь уезжать. В погоню за тобой никто не поедет. — Шериф обернулся и гаркнул на всю улицу: — Все слышали? Никто за ним не поедет!

Улица молчала. Шериф кивнул индейцу, развернулся и пошёл обратно к своему участку. Тяжёлые шаги проскрипели по доскам веранды. Кресло-качалка скрипнула под его весом.

Тетхване молча прошёл к коновязи возле салуна. Отвязал уздечку, вскочил на лошадь — легко, несмотря на возраст. И ускакал. Пыль поднялась за ним и висела в воздухе, как напоминание, что всё, что произошло здесь, было реально.

***

Он остановился на закате у небольшого ручья. Место было тихое — ивы склонились над водой, в траве стрекотали кузнечики. Тетхване спешился, расседлал лошадь, привязал её к дереву. Потом достал винтовку, с которой он не расставался уже много лет, — и ушёл в заросли.

Птицу он подстрелил с одного выстрела. Крупная, жирная — должно хватить на ужин и завтрак. Ощипал быстро, умело, выпотрошил, промыл в ручье. А когда стемнело, развёл костёр и насадил тушку на вертел.

Огонь трещал, выплёвывая искры в чёрное небо. Птица истекала жиром, капли падали в угли, шипели. Тетхване ел, отрывая мясо руками, и смотрел в пламя.

***

Он слышал женские крики. Детский плач. Выстрелы. Он видел пыль, поднятую копытами, и сквозь эту пыль — всадников. Кавалерия белых ворвалась в деревню на полном скаку. Они рубили палашами — длинными, тяжёлыми клинками — женщин, детей, стариков. Затаптывали всех, кто оказывался у них на пути.

Тетхване был в тот момент в деревне, потому что восстанавливался после неудачной стычки. Стрела Пауни пробила ему бедро, кость ещё не срослась. Он сидел в типи и слышал крики, плач и ржание лошадей. Превозмогая боль, он поднялся. Схватил винтовку, проверенный годами Шарпс. Откинул полог — и увидел весь ужас, что творился вокруг.

Он вскинул винтовку и, прицелившись, выстрелил в белого, что занёс свой клинок над ребёнком. Звук услышали двое кавалеристов и, увидев его, поскакали к нему навстречу. Он успел перезарядить винтовку и подстрелить второго, но третий подскочил и ударил палашом. Он упал. Кровь залила лицо, мир стал красным, потом чёрным.

Но смерть не забрала его. Он очнулся, когда почувствовал дикую боль на лице. Открыв глаза, он увидел над собой Матоканте, который зашивал ему лицо костяной иглой. Он попытался подняться, но Разъярённый Медведь прижал его рукой к земле. Потому Тетхване подчинился. А когда работа была окончена, он поднялся и медленно, шатаясь и хромая, отправился искать свою жену и сына. И вскоре нашёл их.

Она лежала на земле, затоптанная копытами, укрывая под собой их сына. Они оба были мертвы. Тетхване помнил, как она тогда вышла из типи и, обернувшись, улыбнулась ему. В последний раз. Теперь она лежала, обнимая их сына, раздавленная копытами лошадей.

Тетхване рухнул на землю, прижался к жене и сыну и закричал так, что швы на лице начали кровоточить.

***

Он моргнул. Огонь снова стал просто огнём. Птица на вертеле уже поджарилась. Он поднёс руку к лицу и коснулся шрама — грубого, бугристого рубца, что тянулся от переносицы через всю левую щёку до подбородка. Чуть выше — и остался бы без глаза. Чуть глубже — и без головы.

Он убрал руку. Подбросил веток в костёр. Ночь тянулась долго, но сон не приходил.

***

Похороны длились весь следующий день. По обычаю народа тетонов, мёртвых одели в лучшие одежды, что смогли найти. Лица раскрасили красной охрой — цветом жизни, что уходит в землю, чтобы вернуться в траве и цветах. В руки вложили личные вещи: жене — костяной гребень, с которым она никогда не расставалась; сыну — маленький лук, что Тетхване вырезал для него в прошлую зиму.

Тела подняли на погребальные помосты — высокие деревянные конструкции из тополевых жердей, установленные на холме к востоку от деревни. Под ними разложили еду, воду, одежду — всё, что понадобится душам в пути. Чудом выживший шаман пел старые песни, обращаясь к Вакан-Танка, прося духов принять усопших. Дым от священной трубки поднимался к небу.

Когда последний помост был готов, Матоканте взял горсть земли и бросил её в сторону восходящего солнца. Все повторили за ним. Потом — ещё горсть, и ещё, пока земля не покрыла дары. А когда последний удар трубки стих в утреннем воздухе, Матоканте поднял руку.

— Они ушли, — сказал он. — Теперь мы не можем говорить с ними. Но мы можем говорить за них.

Он развернулся и пошёл к уничтоженной деревне. За ним — все остальные. Никто не обернулся. Смотреть на мёртвых после того, как души ушли, — дурной знак. Все выжившие мужчины нанесли на лица боевую раскраску. Чёрные полосы через глаза — цвет смерти и мести. Красные отпечатки ладоней на скулах — цвет крови, которую они поклялись пролить. И каждый произнёс клятву. Не словами — взглядом. Взглядом, который говорил: «Мы не забудем. Мы не простим».

Следующие двадцать лет они совершали набеги на белых. Убивали солдат в синих мундирах и поселенцев в домотканых рубахах. Вырезали фермы — от порога до скотного двора. Не щадили никого. Для них все белые были на одно лицо. Те, что носят оружие. Те, что пашут землю. Те, что молятся своему богу. Все.

Правительство назначило награды за их головы. Высылало отряды кавалерии — те самые, что прочёсывали прерии и вешали пойманных без суда. Но Тетхване и его братья устраивали засады, налетали на рассвете, исчезали в холмах. Они знали каждый овраг, каждую тропу, каждую излучину реки. Белые боялись их, называя «призраками».

Торговцы — те, что не спрашивали имён, — продавали им винтовки и патроны за жёлтый металл. Тетхване тогда не знал цены деньгам. Он просто радовался тому, что белые готовы за жёлтый металл отдавать то, что их убивает. Они забирали у мёртвых солдат оружие, золото, серебряные доллары. А потом отдавали это золото другим белым — в обмен на порох, свинец и сталь. Круг замыкался.

Но шли годы. Братья гибли один за другим. Кого-то подстрелили в перестрелке с кавалерией, кого-то предал торговец, кого-то — болезнь белых, против которой не было ни заговоров, ни трав. И вот их осталось четверо.

Тогда пришла великая амнистия. Им позволили вернуться к мирной жизни, если они сложат оружие. И они согласились. Потому что уже начали забывать, почему убивают. Потому что лица жён и детей, ради которых они мстили, стёрлись из памяти. Осталась только усталость. Всё остальное ушло.

Тетхване сложил оружие. Но не всё. Часть спрятал в холмах, ещё до сдачи. Винчестер — карабин, с которым он убил немало белых и прошёл две войны, — закопал в сухом русле. Рядом укрыл топор и длинный нож. Белые не знали об этом. Думали, он сдал всё.

***

Он проснулся от шороха, но не подал вида. Глаза открылись, тело не шевельнулось. Шаги приближались — осторожные, крадущиеся, но недостаточно осторожные для того, кто прожил двадцать лет в войне. Двое. Трое. Может, четверо.

А потом он услышал, как взвели курок.

Тетхване резко перекатился в сторону, уходя за камень. Грянул выстрел. Пуля ударила в то место, где он только что лежал.

Он приподнялся над камнем и дважды выстрелил. Двое перед ним рухнули. Не останавливаясь, перекатился снова. За спиной загремели выстрелы — пули вспороли землю там, где он был мгновение назад.

Сбоку хрустнула ветка. Тетхване не глядя метнул нож. Тот вошёл в грудь третьему, и тот осел, схватившись за рукоять.

Где-то заржала лошадь. Один из ковбоев уже был в седле и гнал прочь. Второй хватал под уздцы его лошадь. Тетхване выскочил из укрытия и пристрелил его сразу. Потом вскинул винчестер и, прицелившись, выстрелил в спину убегавшему.

Всадник вылетел из седла и рухнул в траву. Лошадь пробежала ещё несколько шагов и остановилась, кося глазом.

Тетхване опустил карабин. Ветер шелестел травой. Где-то далеко кричала птица.

Он подошёл к тем, кого подстрелил первыми. Добил. Выдернул нож из третьего, вытер о рубаху убитого, сунул в ножны. Четвёртый корчился у его лошади. Тетхване добил его томагавком. Пятый лежал у ручья, куда упал с лошади, и всё ещё дышал. он добил и его.

Потом собрал трофеи. Пять револьверов. Три пояса с патронами. Пять кисетов с табаком. Бумажные доллары и серебряные монеты — он уже давно знал им цену. Всё сложил в седельные сумки.

Лошадей связал в караван: уздечка каждой к седлу предыдущей. Взял под уздцы первую и вскочил на свою. Остальные потянулись следом.

В голове вертелась только одна мысль. Старая, как его шрам, как его карабин, как его память. Он произнёс её, глядя на поднимающееся солнце:

— Белые всегда остаются белыми.