Слепой снайпер. Дорога к себе

Глава 1. Форт Саюман

Попадание в башню отзывалось внутри грохотом падающих перекрытий и шрапнелями вылетающих кирпичей, которые рикошетили от бетонных блоков и разлетались сотнями острых обломков. Второй обстрел был более продолжительным и точным. Следующего башня точно не выдержит и обрушиться. Чудо, что она вообще еще стоит под ударами артиллерийских снарядов.

В окончание обстрела Рисманд поверил не сразу, а наступившую тишину списал на контузию, но звуки осыпающейся штукатурки и крики снаружи доказывали, что уши еще что-то слышат, а башня в очередной раз устояла под артиллерийским огнем. Особенным чудом для старшего лейтенанта оказался неповрежденный провод передатчика. Передатчик уверенно мигал лампочкой, подтверждая, что с ним всё нормально. А вот про самого Рисманда такого сказать было нельзя. Упавшая с потолка балка перекрытия пришлась на правую ногу и, скорее всего, сломала её, спина была изранена мелкими осколками кирпичей, лицо с правой стороны было залито кровью, глаз не видел. Болело всё тело, и лейтенант сжал зубы, не позволяя себе надеяться на жизнь. Следующий обстрел грозил обрушить башню окончательно.

Из динамика раздался голос:

- Командир! Командир!

Ну да, битва продолжается, пока он тут разлёживается. Капитана убило вчера утром, так что он самый старший в звании… пока.

- Прекратить панику, капрал! – Рисманд понадеялся, что его состояние никак не повлияло на твердость голоса. - Доложите обстановку!

- Докладываю, старший лейтенант! – на том передатчике явно обрадовались, было слышно, как за спиной капрала кто-то эмоционально выдохнул: «Ну, да, хрен его убьешь!». Рисманд усмехнулся про себя – он считал, что доживает последние минуты, но подчиненным это знать не обязательно – армейский дух вещь тонкая и хрупкая, может как поднять на подвиги, так и обрушить в бездну отчаяния, и тогда даже хорошая оборона может развалиться. - На левом фланге затишье, пока жабоеды сосредоточились у вас! Мы хотим пару орудий перетащить поближе к вашей башне…

Левый фланг с его низкой стеной и небольшим полем между ним и речкой казался легким в обороне. Речка была как на ладони, и даже небольшой лесок, загораживающий часть берега не мешал просматривать поле на несколько лиг вперед. С того направления атак пока не было. Доставалось в основном правому флангу с его высокой башней, на которой сейчас лежал придавленный балкой лейтенант, и узкими высокими воротам. С этой стороны реки не было, но был густой лес, а ближе к форту поле изрезали несколько неглубоких, но очень неприятных овражков, вымытых в поле стремящимися с горы к реке весенними водами. Пока сдерживать удавалось, а снайперская стрельба самого старшего лейтенанта не позволяла вывести пехотные семидесятимиллиметровые пушки на поле перед фортом на прямую наводку. Дальность специальной винтовки «АСТ» перекрывала поле, а из оврага, где стояли пушки, можно было стрелять только навесным огнём. Разрушительным, но не прицельным. Поэтому его башня до сих пор и стояла.

Но затишье посредине боя коварно. Что же задумал враг? Посмотреть бы... нет, не получится - добегался он, теперь не поскачешь резвым козликом с этажа на этаж, от бойницы к бойнице. И всё-таки почему враг молчит? Отступил? Перегруппировывается?

- Капрал! Слышите меня?

- Так точно, старший лейтенант!

- Кто там на левом фланге?

- Сержант Удигин, старший лейтенант!

- Отлично! Пусть он из своих «Гремеров» прочешет реку и лесочек!

- Так… старший лейтенант,… чего по пустому-то?

- Тебе патронов жалко?!

- Никак нет!

- Тогда, выполнять приказ!

- Слушаюсь!

Вскоре очереди из двух тяжелых станковых пулеметов, прозванных солдатами за мощность и созвучность названию «Гремлинами» прозвучали тяжелым лаем с дальнего фланга. И сразу ожила рация:

- Командир! Вы были правы! Они под водой сидели! И в лесочке! Видели бы вы как они выпрыгивали и бежали!!!

Увидеть он, к сожалению, уже не сможет. И не только как выпрыгивают из воды фаранийцы, но и вообще. Перед уцелевшим глазом расплывалось цветное пятно, центром которого был кристалл передатчика, а вокруг него, как от солнца в морозный день, виднелся круг марева. Ладно, это ненадолго. Не стоит внимания. Важно, что фаранийцы действительно хотели провести основную атаку на левом фланге, а правый был только для отвлечения внимания. Но теперь, учитывая, что их раскрыли, ударят сюда.

Рисманд сглотнул кровь из прокушенной губы, надеясь, что боль не помешает отдать еще несколько приказов и позвал:

- Капрал!

- Слушаю, старший лейтенант!

- Пушку и Гремлинов держите пока на левом фланге. Отряды Шваца и Бранда сосредоточьте на правом фланге, но держитесь пока в укрытиях - они начнут с башни. Когда она рухнет, тогда весь огонь на этот завал. И ёще… я передаю командование сержанту Бранду. - Он говорил спокойно, размеренно, будто на докладе в штабе, а не раздавленным жуком в луже собственной крови.

- А вы? Как же? – за спиной у капрала кто-то выругался.

Ответить Рисманд не успел. За грохотом выстрела послышался удар снаряда в чердак башни, и она отозвалась противным скрежетом. Из пролома, бывшего ранее бойницей, донеслись крики и команды - пехота поднималась в атаку. А с ней выкатывались из оврага пушки - огонь Гремлинов взрыхливал перед и вокруг орудий землю, но упрямые артиллеристы, прикрытые бронированными щитками, с неотвратимостью ползущей улитки вытаскивали пушки на ровное поле.

Рисманд не слышал команд и не видел, как первое орудие, заняв удобную позицию для стрельбы прямой наводкой, остановилось, поводило вверх-вниз коротким стволом и выхаркнуло снаряд. Грохот попадания в среднюю часть башни был оглушительным и если бы Рисманд мог еще нормально двигаться, он бы непроизвольно закрыл руками уши. Башня недовольно завозилась, выбрасывая куски стен, и просела. Но не сдалась. Как боксёр на ринге, получив удар в корпус нагибается, но еще не падает. Следующий удар пришелся на пару этажей ниже того, где лежал лейтенант. Он почувствовал его всем телом, по которому будто прошлись железной молотилкой. Башня выстояла и на этот раз, хотя от внутренних перекрытий вниз попадали целые куски. Пол под Рисмандом тоже просел, но это оказалось к лучшему – по наклоненному полу медленно, будто нехотя, стала сползать придавившая ногу балка. Рисманд вцепился руками в остатки стены и напрягся. Если он освободится, то можно будет попробовать доползти до окна и посмотреть, что делается на поле. И действительно, деревянный капкан наклонился и сполз в дыру пролёта. Внизу раздался грохот, когда балка, доламывая остатки потолков, долетела до нижнего этажа. Из отверстия поднялся очередной столп пыли и извести. Пыль заставила приподнявшегося на локте Рисманда закашляться. Откашлявшись и уже не заботясь о том, чтобы вытереть кровавый пузырь, вспухший на губах, лейтенант с усилием потянул лежащую под ним винтовку. Автоматическая снайперская трехзарядная – «АСТ», выполненная под заказчика с полным набором предъявляемых требований и оплатой, соответствующей стоимости небольшого поместья. В своё время Рисманд отдал все свои деньги за эту винтовку, и теперь берег, накрывая своим телом от осколков. Ложе винтовки имело небольшую трещину, оставшуюся от давней снайперской дуэли, но спусковой механизм и ствол не пострадали. В патроннике остался последний патрон, а собирать рассыпанные по полу у Рисманда уже не было сил. Он был не уверен, хватил ли у него сил даже на этот единственный выстрел.

Лейтенант привстал на левое колено, опершись плечом о край стены. Теперь он видел поле, по которому нестройными перебежками двигалась пехота противника, два орудия, направившие свои стволы на него. Чуть правее на стене форта в пулеметной точке залег расчет станкового пулемета «Ласки», строча ленту за лентой в сторону врага. Огромная дыра позволяла теперь видеть не только врагов, но и своих, правда и он на фоне отверстия полностью выделялся. Снимут, как пить дать. Но на один выстрел его должно хватить. А потом, что он с башни, что башня на него – один хрен.

- Командир! Командир! Ответьте, командир! – рация кричала сначала голосом капрала, а потом чьим-то более грубым, но Рисманд не отвечал.

Кровь заливала глаз, но вытереть нечем - руки такие же грязные и кровавые, как и лицо, боль не позволяла занять удобную для стрельбы позицию и всё норовила помешать поднять винтовку. Это она зря – боль никогда не мешала Рисманду делать то, что он хотел и теперь не сможет его остановить. Только на правую ногу не нужно опираться - кость раздроблена и веса его не выдержит. Рисманд повел стволом выбирая цель. Наводчик орудия это хорошо, но поздно. Заменят, а второго он снять не сможет. Командира орудий? Вон вылез почти по грудь из-за щитка. А это кто? Малиновый мундир в окружении серых и коричневых выделялся своей несуразностью на поле боя. Нет не мундир - сюртук. Расшитый витыми золотыми позументами, - в оптический прицел хорошо видно, как вокруг него суетятся военные. Но откуда тут на поле боя гражданский? Рисманд навел прицел на лицо, нет, не знакомый, хотя в высшем свете он многих видел и знает, но не этого. Средних лет, уверенный в себе - вон как стоит на краю оврага и командует! Ну что ж, раз ты такой командир, значит ты и будешь моей последней целью. Наверное, по военным правилам, стоило всё-таки командира орудия, или другого военного, а не гражданского, но у Рисманда правила были другие, и он, вознеся короткую, в пару слов, молитву, нажал спусковой крючок.

Два выстрела слились в один. Башня вздрогнула, вскрикнула, расцвела огнем и пыльным столбом, и медленно стала оседать. Рисманд почувствовал, как его ударило в грудь, он еще пытался прижать винтовку, чтобы снова закрыть её своим телом, но почему-то падал на спину и видел перед собой расцвеченное алыми всполохами небо. Оно было красивым, даже несмотря на встающий столб пыли и на огни взрывов - ему было всё равно, этому большому и глубокому синему небу, в которое всё падал и падал молодой лейтенант и никак не мог упасть.

***

- Господин майор!

Высокий мужчина в красном кавалерийском мундире Гэссэнда остановился на куче камней, в которую превратилась южная стена форта и посмотрел на подбегающего сержанта.

- Господин майор, сержант Бранд! Разрешите обратиться?

Майор кивнул:

- Разрешаю.

- Господин майор, позвольте поискать тело командира?

Майор недовольно поджал узкие губы:

- Вам нечем заняться, сержант?

- Никак нет! - Заняться после резкого отступления армии Фарании действительно было чем. Внезапная неразбериха в стане врага позволила эскадрону во главе с майором Лэрсом обойти горы и фланговым ударом смести наступающих. Лэрс целиком и полностью считал эту победу своей, а тут ему говорят, что враг остановился и не оказал сопротивления его атаке благодаря какому-то командиру, чей выстрел внес сумятицу в ряды врагов. За героическую оборону форта его полку причитается награда, но как какой-то стрелок может одним выстрелом забрать у него победу?! - Я прошу, господин майор! - Продолжал, тем временем, сержант. - Надо, чтобы ребята смогли похоронить своего командира. Тем более, если мы уходим из форта… неправильно, если его не похоронить… или если его найдут жабоеды.

Сержант, конечно, прав. Оставлять своих, пусть и мертвых, неправильно. Его тоже так воспитывали.

- У вас времени до вечера, сержант!

- Есть!

Майор кивнул головой и усмехнулся. Видно любили солдаты своего командира, если так резво побежали его откапывать. Но вечером форт придется оставить. Он перестал быть тактическим объектом на штабных картах, задача была задержать обороной полк противника и не дать ему ударить в тыл армии Гэссенда во время решающей битвы. То, что ребятам удалось раньше врага прибыть к форту и организовать оборону, это удача, на которую в штабе не рассчитывали. Думали, встретятся в чистом поле, задержат, ценой своей жизни на полдня, что даст возможность армии спокойно развернуться на основных рубежах. И тут сотня нашла старый, никому не нужный, форт, который стал поперек горла жабоедам! Те сначала поперхнулись, а потом и вовсе, благодаря майору, подавились! А армия, получив не полдня, а полноценные сутки не только развернулась на удобных позициях, удержала первый удар врага, и ударила сама, разбив армию Фарании. И пока все празднуют победу, именно он, майор Лэрс вспомнил про обороняющийся форт и вызвался отправиться на помощь. А эти… вместо того, чтобы ему быть благодарными, своего командира откапывают. Ладно… на его грудь орденов хватит, а мертвому воздать почести не последнее дело. Может и за него его ребята так же стеной встанут.

Его адъютант догнал его практически на вершине завала. Здесь кусок стены чудом сохранился, несмотря на интенсивный артиллерийский огонь. Он оплавился, накренился, но устоял, будто памятник разрушенной до основания башне. Майор присел на стену, а его адъютант на кусок деревянной двери, каким-то чудом оказавшуюся на этой куче камней. Наверно вылетела из башни при обрушении.

- Вот скажи, Канс, - Лэрс смотрел на перепаханное взрывами и заваленное трупами поле, но обращался к адъютанту, - как ты думаешь, война теперь закончится?

- Конечно, господин майор! - младший лейтенант Канс был преисполнен решительного оптимизма. Он всегда был оптимистичен, иногда даже через чур, но для тех, кто живет одним днем - это простительно. - Мы же победили! Теперь только додавим жабоедов на их земле и они никуда не денутся, подпишут капитуляцию как миленькие!

- Хорошо бы!

- А вы не сомневайтесь! Вот эти ребята тоже не сомневались, что подмога придет, и вы пришли! Вот я и говорю - мы всегда этих жабоедов били и будем бить!

- Эк как ты! А если бы не успели!

- Господин майор, этого не могло быть! Вы везучий! Я всегда этого говорил! У вас есть все шансы дойти до генерала!

- А если меня… убьют? Или как этого старшего лейтенанта, - майор качнул головой, указывая подбородком на перебирающих камни солдат, - завалит. Что вы будете делать?

- Ничего!

- Как ничего?! – удивился Лэрс.

- Так мы вам не дадим умереть! И, вы не беспокойтесь, мы же не пехота, чтобы в обороне сидеть! Так что максимум, что вам грозит - это с коня упасть, но у меня всегда для вас запасной есть!

Лэрс рассмеялся такой нехитрой лести. Действительно младший лейтенант всегда держал наготове еще одного коня. Так вот зачем! И он расхохотался. Адъютант тоже сначала улыбнулся, а потом и вовсе заржал.

От его смеха доска мелко задрожала и Канс почувствовал, что сейчас поедет. Он схватился одной рукой за край дверцы, а другой за камень и попытался встать, но доска действительно двигалась, легко ударив его под колена.

- Да что за! – воскликнул Канс вскакивая и пиная деревяшку.

Кусок двери от такого непочтительного отношения взлетел в воздух и медленно спланировал за пределы стены. А под ним оказался приклад винтовки. Странно знакомый приклад с резьбой и кругленькими заклёпками, образующими вытянутый с одной стороны круг.

Майор привстал:

- А ну, дай её сюда!

Если эта та самая винтовка, то значит её хозяин…

Канс потянул винтовку, а за ней из белой взвеси камней и пыли потянулась, удерживающая её рука.

- Сержант! - Закричал Лэрс, - Ко мне! Бегом!

Так вот о каком снайпере они говорили. А он, дурак, даже не знал, что мальчишке дали уже старшего лейтенанта…

- Откапывайте! …

Но его уже неблагодарно оттеснили, буквально сместив с вершины насыпи. Но майор не обиделся. Он держал в руках винтовку «АСТ», с такой знакомой и почти родной трещинкой в основании приклада и думал, что он действительно, просто безумно везучий сукин сын!

Глава 2. Госпиталь.

Тело отозвалось на движение резкой вспышкой боли. Не нравится, видите ли ему, что человек не лежит и помирает спокойно, а заставляет себя ходить. Рисманд не обратил на боль никакого внимания, за годы жизни научившись её терпеть, а последние месяцы в госпитале превратились в сплошную пытку во благо. Но доктор сказал, если хочешь ходить – терпи. Собирали его по кусочкам, тринадцать операций только на одной ноге, а если учитывать, что опий на него не действует, то только желание снова встать не давало разбить голову об стену и, стиснув зубы, идти на очередную операцию. Чертова дюжина! Спину, руки и лицо просто зашили и так оставили. Тогда, после генерального сражения раненных было слишком много, чтобы уделять кому-то особое внимание. Правый глаз по-прежнему еле видит, как сквозь мутное стекло, а левый приходится напрягать, чтобы прочитать заглавные газетные буквы. Но этого хватает, чтобы видеть людей и не натыкаться на препятствие. Большего врачи сделать не могут. Так смысл ему оставаться и дальше в госпитале?

За четыре месяца запах крови и крики солдат страдающих от ран днём и от кошмаров ночью, надоели хуже госпитальной баланды, которой кормили здесь всех больных. Лучше уж обратно на фронт, на передовую. Хотя, какой из него теперь снайпер? Да и винтовку забрали в комендатуру.

В больничном дворе распустились тюльпаны. Красиво. Кто-то же высаживает ровными рядочками на госпитальных клумбах луковицы красных, белых, розовых тюльпанов. Ему особенно нравятся белые. Вчера он смог, тяжело опираясь на палочку, дойти до клумбы и сделать два круга вокруг. Рекорд… стоивший ему очередного приступа боли. На боль плевать, а вот врача навестить стоит. Может уже смилуется и выпишет. Четыре месяца в этой богодельне - так и с ума сойти можно. Некоторые сходят, а он на грани, и не только от боли.

Санитарка взглядом проводила мужчину в полосатом халате с палочкой, направляющегося в ординаторскую. Молодой, а так страдает! И пол лица нет - одни шрамы. Наверное, раньше красивым был. И здоровым. С таким бы на бал сходить - дворянское воспитание не вода, не выплеснешь. Война перемешала дворян и не дворян - в госпитале на соседних койках бароны и чернь дворовая лежат с одними ранениями и претензий к такому соседству не предъявляют. Кричат от боли ведь все одинаково. Она знает - когда больно, то всё равно граф ты или сапожник. Перед болью все равны. А этот… молчит. Выписали бы его что ли, в конце концов. Она не удержалась и быстро обвела спину пациента косым кругом. С Богом!

Рисманд постучал в дверь и открыл практически сразу с криком «Входите!».

Доктор Фагост за столом возле окна был стар, сух и отвратительно язвителен. Последнее Рисманду пришлось испытать на себе не раз. Впрочем, следует быть честным, не он один попадал под острый язык врача.

- Ну, молодой человек, я слушаю!

Присесть доктор не предложил, а Рисманд сам садиться не стал, чтобы не показаться слабым, и не готовым к выписке. Он будет стоять и докажет, что ему больше в этом пропитанном кровью и страхом заведении делать нечего.

- Я хочу выписаться!

- Выписаться значит? Выздоровел? – доктор поднял очки на лоб и пристально посмотрел в глаза молодому человеку. - Я рад за вас! Значит, боли больше нет, ходите вы отлично и глаза у вас видят? Правильно?

Рисманд промолчал. Любой ответ будет ложью. А лгать доктору плохо. Лучше молчать. В прошлый раз солгал и тот не выписал. Отправил обратно в палату, долечиваться.

- Я не хочу больше здесь находится. - Честно признался Рисманд. - Я больше тут не вылечусь. Отпустите меня… Пожалуйста.

- Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? Я тебя из таких кусочков собрал, ты вообще ходишь, дышишь благодаря мне…

- Я благодарен вам… - перебил Фагоста Рисманд.

- Четыре месяца после таких ранений - мало. Полгода бы… Год в спокойной обстановке, не напрягая ноги и глаза… тогда бы я тебе дал гарантии выздоровления, а так нет. Не могу.

- Выпишите… - Руки непроизвольно сжали крюк палочки и Рисманд вскинул подбородок. - Или я сам уйду…

Доктор только рассмеялся:

- Куда? До первого патруля или до второго? А может сразу до тюрьмы? Сбежать из госпиталя – это всё равно, что с фронта дезертировать. Так что, мальчик мой, в палату и в коечку. Завтра обход сделаю, может еще что назначу, резвый ты мой.

- Нет! Я… Вас…Прошу!

Рисманд смотрел, как доктор встает и не спеша подходит к нему. Интуиция, не раз спасавшая жизнь, подсказала за миг до удара ногой по палке, выпустить её из рук. Пошатнулся, но удержался на ногах, хотя правая резанула такой болью, что пришлось вцепится в бедро пальцами.

- Вот видишь, мальчик мой… Спорить будешь?

- Буду. - Он опять выпрямился, по-военному вытягивая руки вдоль тела. - Проверяйте дальше. Я не упаду.

Но доктор вместо этого отошел. Оперся двумя руками о стол и уставился на молодого человека прищуренным взглядом. Некоторое время они оба молчали, пытаясь пересмотреть один другого - один с вызовом, другой с интересом. И, наконец, доктор не выдержал.

- Хочешь выписаться быстрее?

- Хочу! - Выдохнул Рисманд, понимая, что это хоть и не победа, но значительное продвижение фронта.

- Тогда у меня к тебе предложение… - Фагост оторвал руки от края стола и скрестил их на груди. - У меня есть лекарство, новое, не опробованное еще, но действенное. Мне нужен подопытный. А я тебе гарантирую, что с помощью него ты через две недели встанешь на ноги и будешь ходить… с палочкой, конечно, без нее ты теперь никуда, но уверенно. Две недели. Ты слушаешься меня, а потом я тебя выписываю.

- Согласен!

- Подожди... Я еще не всё сказал. Хуже тебе не будет - это я гарантирую. А вот как поведет себя лекарство - я еще не знаю. Насколько улучшиться, как улучшится - только предположения.

- Я согласен.

- Эх, резвый какой! Жеребчик… Ладно. - В руках доктора, как по волшебству, появилась ампула. - Вот оно. Всего сорок доз. По три дозы в день. Сегодня первая и потом еще тринадцать дней. На четырнадцатый, я обещаю, что тебя выпишу. Но каждый день – уколы, обследования, анализы. Выдержишь?

Рисманд только усмехнулся. Чем он его хочет запугать? Какими-то анализами, обследованиями? Две недели – это не полгода и не год. Выдержит конечно!

- Куда колоть будете, доктор?

Фагос тоже улыбнулся. Ну вот, найден доброволец! Причем с теми ранениями, которые надо протестировать - костное срастание, сетчатка, мышцы, рубцы. У парня полный набор. Так что по всем направлениям проверка будет. Давно они уже с профессором Лаонисом это лекарство планировали, и, если всё получится… доктор улыбнулся еще раз.

- Подпишите вот здесь. – Он ткнул пальцем в лист с мелкими строчками.

Рисманд схватил карандаш и поставив размашистую крупную подпись не читая.

Доктор кивнул, забирая бумагу и втыкая иглу в резиновый колпачок ампулы.

- Руку. Это первая доза. Остальные будет колоть медсестра.

Рисманд смотрел, как в его вену входит игла, как медленно жидкость из шприца вливается в его руку.

Жжение началось практически сразу. Пришлось сцепить зубы, чтобы не отдернуть руку и не вырвать иглу. Когда лекарства практически не осталось, доктор выдернул иглу и приложил спиртовую ватку.

- Вот и всё. Как ощущение?

- Оно жжется. - Честно ответил Рисманд.

- Да? Сильно? - доктор выглядел немножко удивленным, но не испуганным.

- Пока терпимо.

Фагос нагнулся и поднял палку, которую протянул пациенту:

- Хорошо. Теперь идите в свою палату. Я еще к вам зайду.

Рисманд взял протянутую палку. Стоять без палки он еще мог, а вот ходить - нет. Тем более жжение распространилось с руки на плечо и что еще будет, неизвестно.

***

Две недели как в бреду. В кроваво-красной, разрывающей сердце, заставляющей плавится, боли. Сколько раз хотелось прекратить приём лекарства, остановить руку медсестры, выдернуть из белых тонких пальчиков шприц и разбить об пол, об стену. Чтобы брызнули во все стороны стеклянные осколки. Он представлял это себе по сто раз на дню, когда плавились и сминались кости, горело лицо, будто его обожженное кислотой, а глаза хотелось вырвать и сжечь. На второй день его положили в отдельную палату, куда кроме доктора и медсестры никто не входил. Но он всё равно рвал простыни зубами и молчал. Падал с кровати, пластался на холодном полу как лягушка, от этого становилось чуть терпимей, но ненадолго. Пол тоже начинал гореть, и он опять кричал, кричал и кричал. Молча. Приходил доктор, мерил температуру, оттягивая веки, заглядывал в глаза, мял и крутил правую ногу. Хотелось ударить, чтобы стекла очков тоже разлетелись, как воображаемый шприц, а лицо доктора перестало быть таким заинтересованно-благостным, но он только спрашивал:

- Какой день?

И доктор, понимая, что он хочет знать, отвечал:

- Пятый…

- Восьмой…

- Одиннадцатый…

В последний, тринадцатый день, сроднившийся с болью Рисманд, встретил врача сидя на скомканной постели.

- Последний, да?

В этот раз укол делал сам доктор, без медсестры, которая тоже порядком уже надоела Рисманду.

- Послушайте, Рисманд…

- Значит завтра на выписку…

- Подождите, послушайте!

- Ты обещал!

- Да… да! Но… понимаете… две не доставили… и я не могу вас отпустить… Надо полный курс. Надо дождаться, когда мне привезут последние дозы.

Но молодой человек уже не слушал, или не слышал. Он рванулся к Фагосту, но ноги не удержали, и тело скатилось с кровати под ноги отступившему к дверям доктору.

- Ах ты, сволочь! Я тебя…!!!

- Успокойтесь! Когда я получу последние дозы и мы закончим курс, вы встанете! Я вам обещаю. Но потерпите еще…

Рисман бился на полу от боли и ярости, и пытался достать до Фагоса.

- Лгун! Предатель! Ты обещал! Две недели! Сволочь! Только подойди ещё!

Но доктор не подошел. Хлопнула дверь, повернулся ключ в замке и Рисманд остался один. Он лежал на полу в той же позе, в какой его оставил доктор. Ярость ушла, оставив боль и злость. Злость на себя, что опять потянулся за пряником, поверил, что дадут. Сам себя же обманул. В очередной раз. В который? Сотый, тысячный? Ведь учили не верить людям, предлагающим хорошее. Хорошо учили, так что шрамы по всему телу и в душе, но оказывается он еще глуп и мал. Вот и проучили его в очередной раз – болью, стыдом. Так было с детства. Почему ты, вырос, стал офицером, а всё еще веришь в доброту, в помощь, в честность. Глупый, дерзкий щенок!

Молчи!

Молчи, потому что это единственное, что они не смогут забрать и опозорить, это твою гордость.

Больно - молчи.

Страшно - молчи.

Злишься - молчи.

Ненавидишь - сожми зубы и не выдай себя.

А ты забыл…

Значит, урок продолжится.

Оттого, что после утреннего укола больше к нему никто не заходил, Рисманд к вечеру смог встать и даже дойти до умывальника. Напившись холодной, отдающей железом, воды, он умылся, провел пальцами по сетке шрамов с правой стороны лица. Чтобы не обещал доктор, а шрамы не рассосались, и глаз не стал видеть. Чувствовал он себя по-прежнему отвратительно, но ноги держали, и он позволил себя сделать несколько кругов вдоль стен. Обед и ужин не принесли. Плохо. Голод подбросил еще дров в разгоревшийся с новой силой костер злости и стыда. На кровать ложиться не хотелось - прелые от его пота, рваные простыни, застывшая колом от крови и слёз подушка. Грязь в углах палаты. Как он раньше на это не обращал внимания. Отвратительно!

Дорвав окончательно простынь на две половины, он намочил одну и стал мыть пол. Наказывая самого себя за доверчивость и слабость. Был бы сильным - дотерпел бы до конца лечения. Сколько там, полгода? Да? Другие же и по году лежат, и не жалуются. А ему подавай быстрее! Получил?! Да. Не жалуйся! Ни на что. Разве что на глупость свою. Но глупость, говорят, с годами проходит, а ему уже двадцать шесть, и война за плечами. Так что мой пол, умник, вспоминая попутно, как надо тряпку держать, как углы вымывать, как людям не верить. Всё вспоминай. В армии легко – вот враг, вот приказ, выполнишь - награда, не выполнишь - смерть. Легко, просто. Враг – убивает, друг - не предаёт. Расслабился…

Рисманд заставил себя лечь на кровать, пообещав, что это его последняя ночь здесь. Завтра он выбьет дверь и будь, что будет. Трибунал, дезертирство, рудники - главное, что честно, без обмана.

Он заснул, впервые с того момента, как его ранили, не чувствуя боли.

***

Утро разбудило его поворотом ключа в замке. Рисманд успел свесить ноги с кровати и сесть, как дверь распахнулась, и в палате сразу стало тесно от народа. Большинство было в белых больничных халатах, но выделялись и незнакомые армейские мундиры, отчего Рисманд не стал сразу вскакивать. Его решение было верным, потому, что как только набилось достаточное количество народа, они вдруг расступились, и в палату вошел генерал.

- Сидите!

- Так точно! - ответил Рисманд, не пытаясь при этом встать.

- Видите, он живой!

Неудивительно, что Рисманд его сразу не разглядел. Доктора держали двое военных возле самой стены, спрятав его за спинами вошедших. Но генерал на вопли доктора никак не отреагировал. Он пристально рассматривал Рисманда, отчего у того, одетого только в холщовые короткие штаны, по коже пробежал мороз.

- Ты как, сынок?

- Спасибо. - Не зная, что отвечать, ошарашено ответил тот. – Нормально.

- Вот видите! - Снова донесся голос врача.

- Да заткните вы его! - бросил молодой мужчина в форме капитана с накинутым на плечи халатом.

- Выйдите все. - Спокойно произнес генерал, но от этих слов вошедшие встрепенулись и, толкая друг друга, заспешили к выходу. Остался только генерал и капитан, по всей видимости, адъютант.

Генерал оглядел помещение, надеясь найти стул, но не нашел и присел на край кровати. Капитан остался стоять, но перешел поближе к двери и даже попытался ее закрыть, но дверь перекосило, и она осталась приоткрытой.

- Генерал медицинских войск Талебов. - Представился он.

- Старший лейтенант Рисманд. - Отдал честь Рис, но в полуголом виде, сидя боком на кровати это должно было выглядеть смешно и лейтенант смутился.

- Вольно. У нас с вами не официальный разговор. Скорее дружеский. Если честно, я примчался вас спасать. Думал тут уже труп. Так что извините за столь шумную утреннюю побудку.

- Ничего, - Рис решил поддержать неофициальный тон, - в казармах ещё и не так будят!

- Всё дело в том, что мы давно следим за одним профессором, который придумал весьма опасный препарат «Омелир». Было сделано несколько проб его испытаний, но подопытные умирали после нескольких доз. И он прекратил свои исследования. Мы почти в это поверили. И тут, несколько дней назад, ему стали приходить отчеты. И как мы поняли, достаточно положительные. Но кто их писал - не сразу смогли вычислить. Учеников у профессора оказалось много. А времени мало. Так что выйти на доктора Фагоса оказалось непросто. И я боялся, что не успею. Спасибо Богу, успел! Вам сколько доз должны были еще вколоть?

Рисманд подумал, посмотрел на молчащего капитан и ответил:

- Доктор вчера утром мне вколол одну. Сказал, что две, которые я должен был еще получить, ему не доставили. Так что вчера я получил одну дозу и всё. Вы знаете, сколько их должно быть.

Генерал кивнул:

- Сорок или около сорока.

- Я получил тридцать восемь.

Генерал с капитаном переглянулись.

- Как вы сейчас себя чувствуете?

- Я же говорил, нормально.

- Жжение? Потливость? Боль в костях и суставах? Красные пятна перед глазами? - В этот раз вопросы задавал подошедший поближе капитан.

- Если и было красное пятно, то одно. Второй глаз у меня не видит. Жжение было, но сейчас нет. Как и всего остального. Боли тоже нет.

Рисманд не стал уточнять какой боли. От лекарства или от ранений. Он был рад тому, что её вообще не было.

- Вы получили ранения в Саюмане?

Удивительно, что генерал был в курсе такого незначительного события, как оборона никому не нужного форта.

- Да.

- Хэстин, попроси принести мне личное дело пациента. Вы не против? - тут же переключился с капитана на молодого человека генерал. - Я не успел даже посмотреть вашу карточку.

- Спешили?

- Не то слово.

- Если бы застали труп, то вам бы моя карточка была без надобности.— Воспользовавшись, что они остались один на один, рискнул поддеть генерала Рисманд.

- Не буду отрицать. - Согласился тот. - До сих пор пытаюсь понять, как вы живы. Других испытуемых находили мертвыми после десятой-пятнадцатой дозы. Так что вы - уникум.

- И что мне теперь светит? Очередные обследования, анализы? Я, между прочим, согласился на это, только потому, что доктор пообещал меня через две недели выписать.

- Ну, анализы - это обязательно. - Согласился, не лукавя, генерал. - Обследование тоже проведем. Но затягивать не будем. Обещаю. Выписку ты свою получишь.

- Когда?

- Не могу обещать, что завтра…

- Господин генерал, личная карта больного Рисманда.

- Хорошо. Спасибо. - Это он ординарцу и опять переключился на Рисманда, - Давайте так - сегодня усиленное питание, сон, отдых, анализы. Завтра обследование - я к этому времени изучу карту, пойму, что мне надо смотреть. Два-три дня потерпите?

Рисманд кивнул. С генералами не спорят, даже если приказы облечены в просьбы.

- И, - генерал осмотрелся, - наверное, всё-таки не в этой палате.

Рис опять кивнул. В этот раз он был полностью согласен с генералом.

***

Одиночество переносилось легче, чем забота. А ей Рисманда окружили даже больше, чем он бы хотел. Медсестры, госпитальные врачи, прибегающие через каждый час приехавшие с генералом военные медики, да и сами пациенты, прослышав, что в их госпитале обитает уникум, переживший какие-то запредельно опасные эксперименты, под разными предлогами пытались заглянуть хоть одним глазком в палату. Новая палата была рассчитана на четверых. Две койки заняли прежние соседи лейтенанта из старой комнаты, одну отдали новенькому, а на последнее оставшееся место положили Рисманда. Новичок сначала пытался подружиться, разговориться. Но куда там! Рисманд по натуре был не сильно разговорчивым, а тут, став чуть ли не главной достопримечательностью госпиталя, вообще замкнулся. Отвечал односложно и на конкретно поставленные вопросы. Но даже на них отвечать быстро уставал. Замолкал, отворачивался. Хотя понимал, что этим самым обижает, но поделать с собой ничего не мог и не хотел.

На следующий день началось то, что генерал назвал обследованием. Его крутили, просили приседать, ходить, стоять, клали под лампы, свет которых неприятно слепил, но под ним можно было рассмотреть даже подкожные прыщи, если таковые были. В какой-то момент разговор медиков стал настолько пересыпан узкоспециализированными терминами, что Рисманд просто отключил мозг, выполняя только прямые команды генерала. И вдруг понял, что его оставили в покое. Вот так просто – раз. И нет слепящего света, любопытных рук, жадных глаз - он сидит напротив генерала, за спиной которого бессменный капитан, и они одни во всем огромном кабинете.

- Извини, мы тебя совсем замучили, да? Подай нам чая.

Рисманд чуть не вскочил, и только потом до него дошло, что просьба насчет чая относилась к капитану, а не к нему.

- Задергали совсем мальчика.

В глазах седого генерала он – мальчик. Хотя давно уже запретил всем себя так называть. Себе в первую очередь. Мальчишкам простительно делать глупости, ему - нет. Ответственность и наказания - всё наравне со взрослыми, отличный способ повзрослеть в четырнадцать лет.

- Разрешите вопрос, господин генерал?

- Разрешаю, лейтенант. Но давайте я вам сразу на него отвечу. Изменений в вашем организме я не наблюдаю. Ни ухудшений, ни улучшений. Анализ крови не показал изменений лейкоцитов. Ну, в общем - ничего особенно не показал. Всё на том же уровне, что было до эксперимента. Вам бы конечно, еще долечится, но… принимая во внимание ваше желание оказаться как можно скорее подальше от этих стен, в которых вас так измучили, я скорее склонен выписать вас, чем оставить. Хотя, если честно, я бы еще за вами понаблюдал. Но это, такой научный интерес. А вы не бабочка и не подопытная крыса… Так что, готовьтесь завтра к выписке.

Рисманд не сумел удержать довольную улыбку, помимо его воли, расползающуюся по лицу.

- Рады?

- Так точно!

- Мой адъютант тогда подготовит все документы к выписке. Его полномочий и моих подписей хватит. Вы уже знаете, куда направитесь?

- В армию конечно!

- Даже с тем, что уже месяц как кончилась война?

- Думаю, мне найдется там местечко.

Генерал встал и подал руку:

- Ну, тогда, может когда-нибудь и увидимся. Если вообще будет некуда идти, приходите ко мне.

- На опыты?

- Нет. Просто на службу. На опыты, думаю, вас теперь никакими пряниками не загонишь.

- Ну, разве что, под угрозой расстрела.

- Я вас-то точно расстреливать не собираюсь. Будьте здоровы!

- Честь имею! - Вытянулся Рисманд и отдал честь. Но теперь, даже не смотря на больничную робу, отдача воинского приветствия не выглядела ни неуместно, ни смешно.

Генерал бросил руку к козырьку и вышел, оставив Рисманда в одиночестве.

Глава 3. Помещик.

Канцелярия комендатуры располагалась на третьем этаже. Между вторым и третьим уже начиналась очередь. И Рисманд облокотившись на выданную в госпитале трость, спросил, за кем он будет. Крайним оказался усатый капрал в форме артиллериста. Он недовольно жевал то один, то другой ус и страшно потел. Под мышками и на спине его форменного кителя расплывались отвратительно пахнущие пятна. Стоящего на ступеньку ниже старшего лейтенанта этот запах выводил из себя. В госпитале все было продезинфицировано, и хоть потели многие, это запах перебивался щелочью и кровью. Но этот боров не удосужился даже помыться.

От долгого стояния на узкой лестнице, отвратительного запаха, и постоянного шума разговоров у Рисманда закружилась голова. Зря он направился сюда сразу после госпиталя. Что он хотел доказать себе или окружающим? Что если боли нет, то он уже здоров. Да? Наверное. А еще не хотел в госпитале оставаться даже минуты. Результат? Сейчас он потеряет сознание, и его опять запихнут туда, откуда он, можно сказать, бежал. Значит, терять сознание нельзя. Терпеть! Запах - что запах? Можно подумать, что все розами пахнут?! На лестнице стоять неудобно - плевать! Перетерпишь. Он вцепился одной рукой в перила, другой в трость и замер.

Не услышал, как впереди стоящие военные и даже потный капрал вытянулись и начали отдавать честь. Начальство решило покинуть свою вотчину и спуститься на обед. Помощник коменданта с адъютантом, не обращая внимания на жавшихся к стене солдат, прошли по коридору и начали спускаться вниз.

- Рисманд!

Он с первого раза не понял, что обращаются к нему.

- Старший лейтенант Рисманд! Ёшкин кот тебя задери! Вот это встреча? Ты уже выписался? Пошли ко мне! Пошли!

- Майор Лэрс? Подождите! Мне в канцелярию…

- Ты вообще должен идти без очереди! Герой Саюмана не должен стоять по часу!

- Подожди… подожди Лэрс, какой герой? О чём ты?

Но Лэрс уже шел вперед, или вернее, назад, к своему кабинету рядом с канцелярией, а люди отжимались с их пути и раболепно-восторженно смотрели на Рисманда. Тот артиллерист, что стоял перед Рисом вспотел еще больше, и чтобы в первую очередь убежать от этого запаха, Рисманд двинулся вслед за майором. Ну а во вторую, стало интересно, что он такого ляпнул про героя Саюмана?

Заглянув в канцелярию и отдав документы Рисманда с приказом быстро всё подготовить, они зашли в кабинет.

- Ну, привет, Рисманд!

Как только вошли в кабинет, а предусмотрительный Канс закрыл его на ключ, Лэнс накинулся на Риса с объятиями. Тот мужественно пережил их, хотя чуть не упал на пол - сил у Лэнса хватало, он мог коня вот так завалить.

- Привет, майор!

Сзади хмыкнули.

- Ты садись! Вот сюда, в кресло! Канс - сообрази… по полной программе!

Сзади снова хмыкнули, но уже веселее и дверь открылась и закрылась.

- Сидишь, да? Первая новость тебе - я уже не майор! - Лэрс подвинул стул вплотную к креслу. - Я теперь подполковник! Заместитель начальника комендатуры города Люсдот, в котором ты имел честь парится в госпитале. Куда именно я тебя и определил! Честно, боялся, что не выживешь. Навещал сначала, а потом мне сказали, что ты на поправку пошел. Ну, в последний месяц, ты слышал, короли подписали этот клятый договор о мире и пошли балами заниматься. А комендатура за всех отдувайся. Кого в отпуск, кого в увольнительную, кого запас. Войск в военное время надо много, а в мирное - нет. Вот кручусь теперь тут. С повышением-то…

- Рад за тебя! Извини, что сразу твои позументы не увидел. Я теперь только одним глазом вижу, да и то плохо. Ты мне лучше скажи, что ты на лестнице ляпнул. Кем ты там меня обозвал?

- А! - Лэрс откинулся и улыбнулся. - За это надо выпить!

В ту же секунду открылась дверь, и Канс вкатил невысокий столик на колёсиках. На первом уровне стояли разные нарезки и бутерброды, а на нижнем позванивали толстыми бочками стеклянные бутылки вина.

- О! - Восторженно поднял палец подполковник. - Наливай!

Канс не замедлил выполнить приказ, налив искрящееся красное вино в три бокала. Хороший адъютант никогда себя не забудет. Тем более, Рисманд присмотрелся, в звании старшего лейтенанта. Значит, они теперь в одном звании. Забавно.

- Значит так! Первый тост за Героя Саюмана! Те, кто не в курсе, представляю - вот сидит живая легенда, остановившая одним выстрелом целый вражеский полк и заставившая фельдмаршала Юнита подписать капитуляцию!

- Лэрс! Подполковник! Я понимаю твою радость, но давай попроще.

- Ладно. - Лэрс отставил бокал и начал. - Ты помнишь тот форт, что оборонял во время генерального сражения? Думаю, что ты даже не поинтересовался его названием. Форт как форт. Полуразрушенный. Тем более делов-то продержаться там пару часов. Форт назывался, вернее сейчас тоже называется, хотя эта груда камней и называться никак не заслуживает - форт Саюман. А того снайпера, который подстрелил фельдмаршальского сынка, теперь называют Героем Саюмана. Легендарным Снайпером. Кавалером ордена бриллиантовой «Звезды героя» и так далее и тому подобное. В общем, тебя! Выпьем!

В этот раз Рисманд отказываться от предложенного вина не стал. От таких новостей у кого хочешь голова кругом пойдет. Лежишь в госпитале, ничего не ведаешь, только о болячках своих думаешь, и тут бац - герой войны!

- Знаешь, как тебя еще прозвали?

- Ну?

- Слепым снайпером.

- А это за что?

- Ты когда стрелял, тебя твои ребята видели, а потом рассказали - стоит, говорят, целится из винтовки, а у самого лицо кровью залито и глаза закрыты. Ты уж их прости, ты ведь сам знаешь солдаты ‒ люди восприимчивые. Вот впечатлились, как ты, не глядя, пулей из винтовки поразил прямо в сердце фельдмаршальского сынка, и пошли о тебе легенды слагать. Так что тост второй - за тех, кто стреляет не только глазами!

Выпили.

- Так! А третий! Третий мы выпьем за жопу Канса!

Канс разлил вино в бокалы и пробурчал:

- Это вы туда полезли… я ведь не знал…

Рисманд развеселился. То ли вино в голову ударило – всё-таки четыре месяца не пить, так и трезвенником стать можно. А тут хорошая компания, да и повод есть.

- Так что там с жопой Канса?

- Не хочешь сам рассказать? - Лэрс откровенно потешался над смущенным адъютантом. - Ладно, мой скромный боевой товарищ, я сам! В общем, прискакал тебе на помощь – между прочим, не знал, что это тебя послали, мне сказали, что командир капитан Шуюца…

- Его в первый день почти сразу убили… - зачем-то вставил Рисманд, - я принял командование по старшинству.

- Да, да… я это потом уже понял. А тогда, немного зная этого Шуюца - пьяницу, скотину и бабника, но… человека смелого и мужественного, ибо о покойниках хорошее тоже надо сказать, - очень удивился просьбе сержанта раскопать его трупик и похоронить с почестями. Я конечно всегда за! Но… не тогда, когда в любую секунду может вернуться враг, - а моя кавалерия к обороне непривычна, - и не тогда, когда этого Шуюцу наградят, а тебя за то, что ты бешенным кроликом с жопой в мыле скакал, нет. Обидно, да? Твои сержанты, конечно, сволочи, что сразу меня в известность не поставили, но война, бой, потом мы – с мыльными жопами. В общем, я, скрипя сердцем, согласился раскопать этого Шуюцу, но времени дал до вечера. Ты бы видел как твои сержанты и капралы стали ту груду камней, что была башней, переворачивать. И это после суток боя. Откуда только силы взялись?

Лэрс хлебнул из бокала, и Рис последовал за ним.

- А жопа-то тут причем?

- Жопа - это!!! В общем, пока твои как землеройки перекапывали форт, мы с Кансом решили понаблюдать за окрестностями. А для этого полезли на самую высокую точку в этом крепости. Ты не поверишь, весь форт был ниже этой груды камней! Как ты вообще его сутки держал - там делов-то на одну атаку, а уж с артиллерией!

Рисманд не отвечая, пожал плечами.

- Сели мы, смотрим - поле, там, речка, пушка в овраге перевернутая - ну это уже мои ребята постарались, когда мы их во фланг ударили - красота. Сидим, Канс на какую-то деревяшку пристроился. А потом задница у него зачесалась…

На этих словах Канс покраснел еще больше и буркнул что-то типа «не зачесалась», но на него никто не обратил внимание.

- … и стал об деревяшку свою жопу чесать, а деревяшка возьми и скатись. А под ней твоя винтовка…

- Винтовка? Где она сейчас?

- Ну вот, всё повествование перебил! Цела она! Я её сберег. И тебе отдам. Так что спасла она тебя. Если бы на ней не держался этот кусок двери, об которую присел почесать жопу Канс, то тебя в той груде камней и не нашли. Так что…

- За жопу Канса! - озвучил Рисманд поднимая бокал, чтобы чокнуться с совсем уже красным ординарцем. - Спасибо! Ты мне жизнь спас!

Канс засмущался вконец:

- Так если бы майор, ой, простите, подполковник, туда не полез… я же за ним… так что это он… он везучий!

- Тогда за нас - везучих! - Озвучил окончательный тост Лэрс и с ним все и полностью согласились.

***

Лэрс после пятого бокала не выглядел пьяным. А вот Рисманд уже не помнил за что они пили. Канс подъедал последний бутерброд и Рис подумал, что посидели они хорошо, но пора и честь знать.

- Лэрс, ты меня прости, но я всё! Знаешь, оно как, раз – и хватит. Вот я тоже думаю, что мне хватит.

- Согласен! - поддержал его внезапно Лэрс. - Хватит! У нас еще деловая часть впереди!

- Бог ты мой, у меня голова не варит, а ты еще о какой-то деловой части говоришь! Ты думаешь, я железный?

- Каменный! - с полной уверенностью поднял палец Лэрс. - Ты - каменный! Я, когда тебя под теми развалинами увидел, понял, что если они тебя не раздавили, значит, ты каменный! Не железный! Железо можно расплавить и оно согнется, а камень, даже маленький - всегда камень!

- Да ты пьян, Лэрс! - пьяно рассмеялся Рис, - Впрочем, я тоже! Так что давай свою деловую часть!

- Щщщас!

Лэрс встал, его пошатывало, но он ровно прошел между стульями, не задев маленький столик, и только подойдя к своему рабочему месту, позволил себе опереться на стол руками.

- Так, где это?

Он по очереди открывал выдвижные ящики стола, рылся в них и закрывал обратно. Наконец, выпрямился и провозгласил:

- Вот!

На стол лег большой конверт с чем-то объемистым внутри. Канс подошел поближе, а Рисманд не рискнул. Во-первых, он не чувствовал себя уверенно, чтобы повторить подвиг подполковника, а во-вторых - надо будет, сам принесет.

И точно, Лэрс слегка пошатываясь, уверенно вернулся в своё кресло и бросил конверт на колени Рису.

- Читай. Это твоё!

Рисманд открыл конверт. Там лежала в коробочке крупная вызолоченная звезда с шестью бриллиантами в середине – орден «Звезда героя» о котором говорил Лэрс и еще два документа, написанные на плотной желтой бумаге.

- Лэрс, - пытаясь сдержать злость, позвал он, - посмотри на меня!

- Что?

- Что ты видишь?

- Тебя вижу!

- Это хорошо, что ты меня видишь? Смотри тогда получше на моё лицо.

- Ну да, не красавчик. Раньше был лучше. - Пьяно кивнул Лэрс.

- Смотри на эту часть лица, видишь - глаза нету.

- Глаз есть, - почему-то не согласился тот, - но плохой. А, вспомнил, ты говорил, что не видишь!

- Замечательно, Лэрс!

- А как же ты, - Лэрс показал руками, как стреляет из винтовки, - пиф, и убил фельмаршальского сынка?

- Я не знаю, - честно признался Рис, - я тогда уже ничего не видел. Теперь - чуть лучше, но прочитать я не смогу. Так что придется тебе их читать, мой друг.

- Ладно, Слепой Снайпер, так и быть. Засуну нос в твои тайны. Первая бумажка - так: «Мы, король Гэссэна, Оливских островов, архипелага Ювита и так далее, так далее и так далее», в общем, наш любезный монарх жалует тебе очередное звание капитана и…

- Что там? - перебил затянувшуюся паузу Рисманд. - Читай как есть.

- А что читать… поздравляю тебя с очередным званием, капитан. И… ты в отставке.

- Как в отставке?

- Ну как… просто… «спасибо за службу» и пошел нахрен.

Канс нагло выдернул бумагу из рук начальства и тоже уставился в неё, пытаясь найти ошибку подполковника.

- Тут говорится о почетной отставке с сохранение жалования и представления поместья в новых землях. Прости…

Рисманд взял бумагу и тупо на нее вытаращился. Буквы сливались в одно неразборчивое пятно, но друзья шутить не будут. Или будут? Поверить?

- Ты пошутил сейчас?

Подполковник налил себе вина в бокал. Было обидно. За друга. Был героем, ранили, стал ненужным - выкинули.

По повисшему молчанию понял - не шутят.

- Прочти вторую… - попросил, кивнув на желтую бумагу, оставшуюся в конверте.

Лэрс вздохнул, но просьбу выполнил. Отставил недопитый бокал и начал читать:

- «Сим удостоверяю, что отставной капитан Рисманд получает в награду поместье, состоящее из усадьбы Тенистый Лог с одним домом и двумя селами: Видным и Проездным. Без уплаты пошлин и налогов. Усадьба является наследственной и может быть передана прямым наследникам, если таковые будут, если же нет - то поместье отходит обратно короне. Налогов местных усадьба не платит, а только десятину, положенную государству. Имя поместью разрешено дать своё и его же передать по наследству. Король Эскьюль». Всё…

На этот раз молчание было еще более продолжительным и тягостным. Если бы просто отставка, то можно было бы остаться при армии, найти себе здесь какое-нибудь занятие, но наградное поместье - это приказ.

- Ну, не так всё плохо. - Лэрс попытался подбодрить друга, -Кстати, ты не первый, кто получает земли на новой территории. Такая политика нашего короля. А что? Остались пустые поместья, иногда целые баронства, области. Отдавать опять местным? Не… пусть лучше наши их получат. Вполне оправдано.

- Это да. - Рисманд тоже налил в бокал и выпил залпом. Таки новости на трезвую голову не принимаются. А он был снова трезв и зол. - Но ты забываешь, что принять вас гэссендцев, понимая, что проиграли войну и это законный трофей победителей и принять меня, фаранийца, предавшего свою страну и за предательство получившего хороший кусок земли на старость, еще и с сёлами - это разные вещи. Вот так удружил король… Спасибо ему.

- Я, если честно, забыл, что ты фараниец. Хоть и был первым, кто тебя привел как шпиона в штаб. Помнишь ведь?

- Помню. Войны еще как таковой не было, так - набеги. И я глупым был, думал меня с распростёртыми объятьями примут, а ты мне раз, по морде. Ты был младший лейтенант - горячий как…

- … недотраханная кобылица… А ты гордый был - плюнул мне в рожу.

- Да…

- А потом? - Канс заинтересованно смотрел на обоих, ожидая продолжения.

- А что потом? - Лэрс пожал плечами. - Потом война началась уже по-настоящему. Я в действующую кавалерию, он - сначала рядовым в пехоту, потом в егеря, там винтовку прикупил и в снайпера. Иногда виделись, морды били друг другу, но уже не по-настоящему, а скорее для приличия. Пили, к девкам ходили. На фронте человек раскрывается - я вот о нем слова плохого не слышал, ну кроме того, что бабы от него без ума. Хотя, это скорее - хорошо. Рисманд!

Тот поднял глаза. Ну что ещё? Да помню, да воевали… довоевались вот. В груди опять начало давить и болеть. Следствие ранения и контузии. Может не надо было уходить из госпиталя? Проклятое письмо, проклятая награда. Нет, надо было сдохнуть в этом… как его Саюмане… сдохнуть и не мучиться. А теперь что?

- Ри-и-ис! - голос Лэрса зовет. Твою мать и напиться нормально не дадут!

- Что?

- Я тебе вот что скажу, если я через год в эти Протухшие Логи приеду, а ты там порядок не наведешь, я тебе знаешь как морду набью!

- Не набьешь… ты никогда не мог меня побить, ну кроме первого раза.

- Теперь набью, калека.

Рисманд посмотрел на бокал в руке, там оставалась еще половина. Выплеснуть в морду Лэрсу или выпить? Нет, вино жалко. Хорошее вино. Обидно, если такое вино выплескивать, да еще было бы на кого!

- Винтовку отдай!

- А как же! Завтра! А сейчас спать!

Возле кабинета оказались две спальные комнаты для персонала комендатуры. В одной из них Канс постелил Рисманду, а другую занял всместе с подполковником.

Укладываясь на диване, Канс услышал, как майор недовольно пробормотал: «Ну, нахрена ему, слепому калеке, такая винтовка!». Лейтенант знал, что в глубине души, Лэрс обижен за то, что Рисманд не додумался подарить винтовку. Была одна слабость у подполковника к легендарным предметам. Такая небольшая коллекция всяких именных кинжалов, сабель, и других личных вещей героев войны. И Лэрс уже видел винтовку частью своего собрания. Но Рисманд стал знаменитым снайпером не только благодаря винтовке «АСТ». Его боевой путь начался с рядового солдата. Потом он проявил себя неплохим стрелком, попал в застрельную команду. Талант к стрельбе из любого оружия, которое попадало к нему в руки, быстро оценили командиры и приписали его к егерям. Потом, кто-то подумал, что егерям своих стрелков достаточно, и его опять вернули в пехоту, но уже как снайпера поля боя, работающего в команде. В горах он смог проявить себя как снайпер одиночка, вычисляя вражеских командиров и поражая их на расстоянии, немыслимом для других стрелков. Это уже позже, намного позже того, как его имя стало известно в полку, а потому и в корпусе, ему дали разрешение на покупку индивидуального оружия. Вот этой самой винтовки «АСТ». С ней он получил младшего лейтенанта, а вослед и старшего с должностью полкового снайпера, которым усиливали отряды, посылаемые на опасные задания.

Рисманд не знал о задушевных желаниях Лэрса и думал только о том, что не сможет заснуть. Но только вознамерился пострелять тупых прыгающих баранов, которые, как говорил один из его однопалаточников, обязательно помогут уснуть, как провалился в темный колодец сна.

Глава 4. Люсдот.

Люсдот оказался крупным префектурным центром. Он находился между двух рек, через которые, будто паучьи ноги, растопырились во все стороны мосты. Отсюда, по рекам, резво бежали небольшие пароходики, грузно и величаво пыхтели крупные баржи.

Рисманд в Люсдоте был впервые. Забрав у недовольного Лэрса винтовку и, пообещав вернуться во второй половине дня - после того, как у того закончится приём, он бездумно углубился в мешанину улиц и площадей. В сторону госпиталя даже смотреть не хотелось, так что направился в противоположную сторону, к центру. Город по-весеннему распахнул зонтики кафешек, и жадные провалы дверей магазинов, но на улице, с которой он начал свой моцион, нужных лавок пока не встретилось. Улица изогнулась, повернула вправо и открыла перед Рисом небольшую площадь, завершающуюся огромным каменным собором с островерхими крышами. Как все солдаты, Рисманд не был набожным человеком, но и атеистом тоже. Он верил, что Бог есть, но что его вмешательство в дела людей минимально, отчего ему за это была отдельная искренняя благодарность. Но раз уже, волею судьбы или же самого Бога, у него на пути оказался собор, то зайти надо. Шумные улицы, преобразившиеся после победы, будто пытались возместить сосредоточенную тишину военных лет. Смеялись дети, бегая взад вперед по площади. Модно одетые женщины ловили, бегающую между солдатами, малышню. А солдаты, тоже улыбаясь, вытаскивали детишек из своих рядов и лёгкими похлопываниями по мягким местам направляли в сторону родителей. Мир! Действительно мир!

Ветеран с палочкой в темно-зеленом пехотном мундире, переходящий площадь, даже с винтовкой на плече детворе был неинтересен. То ли дело прогромыхавшие по краю площади и свернувшие на соседнюю улицу артиллеристы с настоящей пушкой. Или гусары, пешие, а от этого еще более интересные, потому что можно подойти близко-близко, не боясь попасть под копыта коня, и рассмотреть яркие красные и синие кивера и богато украшенные ташки, а к ножнам даже можно было дотронуться пальчиком! Гусары подкручивали не менее изогнутые, чем сабли, усы, подмигивали дамам и совсем не обращали внимания на осмелевшую ребятню.

Внутри собора было тихо и сумрачно. Солнце сегодня не спешило выйти из-за набежавших с утра тучек и огромные узкие витражи собора не бросали внутрь разноцветные пятна. Двери собора располагались не в торце, а сбоку и алтарь находился у вошедшего справа, образовывая с центральным проходом между длинными узкими скамейками крест. Рисманд уже сделал первый шаг к проходу, как рядом вежливо кашлянули и тихо попросили: «Извините, но с оружием нельзя». Чтобы увидеть говорившего пришлось повернуться – служка стоял справа и немного сзади, поэтому, чтобы увидеть его левым глазом пришлось поворачиваться, переступая левой ногой и опираясь на палочку почти на сто восемьдесят градусов.

- Извините… - пробурчал Рисманд, чувствуя себя виноватым из-за того, что, входя в храм, забыл про винтовку, ставшей частью его. А вот храмы он не посещал уже столько времени, что уже забыл правила приличия. Стыдно.

- Ничего. - Служка видно не в первый и не в последний раз сталкивался с тем, что военные просто забывают о своем оружии, так, как будто это кивер или фуражка, которую тоже полагалось снимать, входя в храмы. - Ставьте сюда винтовку.

Он указал на небольшой закуток с деревянными стойками для винтовок и специальными полочками для сабель и шпаг. Это было своеобразный компромисс, на который церковники пошли с наступлением войны - солдаты не имели права оставлять оружие снаружи, а к алтарю с оружием подходить было нельзя. Вот и создали такие комнатки хранения. Рисманд отметил, что сегодня стойки и полки были пусты, значит, внутри военных не было. Он поставил винтовку в стойку и сдернул с головы фуражку, оправил китель, который ему выдали в госпитале и который оказался немного широк в поясе, но жал в плечах, видно раньше он принадлежал низкорослому и полноватому офицеру, и повернулся, кивнув служке. Тот с поклоном посторонился. Выдохнув и внутренне напрягся будто перед входом в штаб для доклада, Рисманд шагнул в зал.

Его шаги, чередующиеся с ритмичным стуком палки о каменный пол, отразились от колон и арок и заставили нескольких женщин повернуть головы и посмотреть на вошедшего. Рисманду стало неловко от того, что он нарушил их тишину. С трудом подавив желание прикрыть рукой правую сторону лица, он наклонил голову пониже, надеясь, что в размытом сумраке они не смогут его рассмотреть. Но женщины молча повернулись обратно к алтарю и продолжили молиться. В тишине он продолжил свой путь, намереваясь дойти до центрального прохода и там уже сесть на скамейку таким образом, чтобы оказаться в тени колонны, откуда его с прохода не сразу будет видно.

Когда до центрального перекрестья проходов оставалось пара шагов, внезапно грянул орган. Первые же звуки, отразившиеся от стен и усилившиеся акустикой в центре собора, могучим ударом расплющили всё самообладание Рисманда, заставив каждую клеточку его тела замереть, а волосы встать дыбом. Следующие ноты отозвались дрожью во всем теле и, попав в центр органного вихря, он в изнеможении сел на ближайшую скамью. А орган всё гремел и гремел. То возвышенно, то грубо, то срываясь в высокий перебор, то опять падая в пучины тягучего восторга, трубы органа исполняли гимн Богу, вгоняя человека в нервный трепет. Отойдя от внезапного удара и заставив себя собраться, Рисманд уже не думал о том, что ему неудобно и как на него посмотрят другие, погружаясь в единство с рвущей его на части музыкой. В ней было превосходство жизни над смертью, уверенность в грядущем дне, благодарность Богу и хвала человеку. Рисманд слышал залпы артиллерии и рокот идущей в атаку конной лавины, уверенной в своей победе, песню матери, встречающей своего сына, радость женщины, обнимающей любимого и первый крик новорожденного младенца.

«Я жив, - подумал он, - жив». И на него накатилось радостное спокойное счастье, успокаивая и боль, и душевные терзания. Как будто благословил кто. Так как не могло быть, чтобы он сам решил именно сейчас зайти в собор, чтобы именно сейчас неизвестный святой отец сел за орган, а значит, всё это воля Бога, благословляющая его на жизнь, какой бы эта жизнь не была.

Из собора он выходил слегка пришибленный, чуть не забыв в стойке любимую винтовку. Но служка и в этот раз вовремя его окликнул, и он в благодарность положил в услужливо поданный ящик для пожертвования вытащенную из кармана купюру, даже не посмотрев на её номинал.

Площадь встретила его своей суетой и криками, но умиротворенный Рисманд, принял это как ещё один дар. Жизнь течет и он тоже одна из крупинок в этом колесе жизни.

В таком приподнятом настроении он дошел до лавки портного. В витрине были выставлены военные мундиры, но уже в уголке скромно примостилось женское платье с рюшками и рукавами-воланами - фасон нового мирного времени, когда не надо скупиться на ткань и каждая лишняя деталь не воспринимается как непозволительное излишество. Над открывшейся дверью звякнул колокольчик, привлекая внимание человека за стойкой. Тот неторопливо встал, отвесил неглубокий поклон и замер в ожидании, когда посетитель, опираясь на палочку, медленно дойдет до стойки.

- Здравствуйте, любезный.

- Добрый день, господин старший лейтенант! - вежливо, но не подобострастно ответил продавец. - Чем могу быть полезен?

Он, наверное, уже увидел и мятый китель не по размеру, и протертые брюки, заправленные в старые, стоптанные сапоги.

- Любезный, вы наверно сами уже поняли, что форма не моя, а выданная мне госпиталем, и тем более я уже не старший лейтенант, а капитан, так что - от вас требуется только привести мой внешний вид в соотношении с действительностью.

- Полный набор?

Рисманд кивнул. А чего мелочиться? Жалование капитана за четыре месяца, плюс госпитальные, да еще отставные составляли немаленькую сумму. Все это, благодаря Лэрсу выдали без разговоров и долгих мытарств сегодня утром в комендантской бухгалтерии. Большую часть денег он оставил на хранение Лэрсу, а остальными решил воспользоваться в городе, тем более, что новая форма, малый знак ордена для крепления на повседневный китель, наплечный кофр для винтовки - это было то, что было действительному необходимо ему в первую очередь.

В том же благостном настроении Рис вытерпел обмеры, подбор ткани, предпочтя не новую дорогую полушерсть, а привычное старое армейское сукно. Пока он ждал, в ателье зашли две молоденькие женщины. Им были предложены каталоги, а они, переворачивая страницы, бросали на него взгляды из-под шелковых вееров. Даже его шрамы вызвали у них восхищение, а не ужас. Но познакомиться не рискнули. От чего Рисманд был им вдвойне благодарен. Знакомиться сейчас у него не было ни желания, ни времени. Вскоре после их ухода ему было на выбор предложено два кителя - один оказался чуть маловат в плечах, а второй сел как влитой. Осталось подождать пока вышьют капитанские позументы и прикрепят пехотные погоны.

- Любезный, - позвал продавца Рисманд, - у вас мастер по коже есть?

- Шорник? К сожалению нет. Но если вы пройдете дальше по улице, то я бы вам рекомендовал зайти к старому Хасанду - всё, что связано с кожей он делает лучше всех в этом районе! Не смотрите, что он изир - этот человек не обманет и не возьмет лишнюю монету! Я всех клиентов к нему направляю и ни один еще с жалобой не вернулся.

- Я смотрю у вас дружеский подряд? Наверное, и он своих клиентов к вам отправляет.

- Есть такое. - Не стал противиться продавец. - Мы тоже стараемся держать марку! Могу ли я еще вам кое-что предложить?

- Смотря что. - Рисманд был уверен, что ничего кроме формы ему не нужно, но выслушать предложение можно.

- Например, дорожный форменный плащ. Мы сшили на заказ его еще осенью для одного военного, но… он за ним не пришел. - Тактично обойдя слово «погиб», продолжил тот, - А плащ никому не подходит. Вам должен подойти - это я по размеру кителя сужу. Если вам подойдет, то я готов продать его с тридцатипроцентной скидкой.

Весна, конечно, радует и солнышком, и теплом, но в дороге действительно может случится всякое, а края, куда его отсылают могут быть не столь гостеприимны как эти. Подумав, Рисманд согласился - если плащ и вправду подойдет, то какая разница для кого он был пошит. Плащ, темно-коричневого, почти черного цвета удобно лег на плечи и прикрыл ноги до сапог, высокий воротник поднимался и прикрывал нижнюю часть лица, а капюшон раскладывался на две половины, которые можно было соединить с помощью клапанов с пуговицами. Достаточно удобная модель, которую Рисманд не один раз видел на фронте у штабников. Раньше позволить себе подобное он не мог - не было денег, да и подобный плащ для пехотинца излишество, если есть удобная форменная шинель на все случаи жизни. Но сейчас он не смог отказаться побаловать себя хорошей вещью.

Продавец сам перевесил медали на новый китель и упаковал плащ. В новой форме, подогнанной по фигуре, в вычищенных новых сапогах, Рисманд почувствовал себя заново родившимся. И если в соборе у него переродилась душа, то в ателье его переродили внешне.

У шорника, действительно оказавшимся старым, согнутым изиром, молодой человек выбрал кожаный кофр для винтовки и, чуть помедлив, попросил сделать полумаску на правую часть лица. Хасанд изучающее оглядел его лицо, потом, зачем-то накрыл тонкими длинными пальцами голову и отошел на рабочее место. Присесть Рисманду не предложили, да и некуда было. В отличие от ателье, тут не было ни кресел, ни стульев, только стол с табуретом мастера и всё. Сначала Рисманд рассматривал висящую по стенам кожаную сбрую и всякие кожаные пояса и портупеи, сделанные как в обычном, так и в традиционном изирском стиле с серебряными замочками и подвесками. Но потом его внимание перешло на Хасанда, и он уже не мог оторваться от быстрых и четких движений мастера. Тот из куска мягкой коричневой кожи вырезал нечто, что можно было принять за крыло бабочки с узором из мелких сквозных продолговатых отверстий и большой продольной дырой чуть выше середины. В последнюю очередь Хасанд несколькими стежками нашил шелковые ленты с обеих сторон крыла и подал Рисманду.

- Для кожи. - Кратко объяснил он, показывая на дырочки. - Для глаза, - он тыкнул в большую.

Рисманд не был уверен, что большое отверстие для глаза было нужно, но рискнул надеть полумаску. Та села как влитая. Проведя ладонью по коже, которая прикрывала его собственную, он вопросительно поднял глаз на Хасанда.

- Хорошо. - Согласился тот и полез куда-то под стол за зеркалом.

- Не надо. - Отказался Рис, - я вам верю.

И вправду, что он мог увидеть в зеркале? Свою перекошенную полузакрытую морду, так спасибо - с утра еще помнит, когда брился. А маску он рассмотрел, когда Хасанд её ещё делал. Поймав себя на том, что он просто боится увидеть себя в ней и, разозлившись из-за этого, он заплатил не торгуясь, наказывая этим себя за секундную слабость.

В магазине военных аксессуаров на его орден только мельком глянули и тут же достали с полки маленькую коробочку с медной посеребренной копией звезды с шестью хрустальными вставками в середине. Здесь, на каждое изделие была цена уже проставлена, и поэтому Рисманду не пришлось ничего спрашивать. Знак ордена тоже привинтили к мундиру молча, но с достаточным уважением. Рисманду такое четкое и молчаливое обслуживание понравилось - здесь каждый знал, что ему нужно и никто не надоедал лишними комментариями.

К Лэрсу Рисманд вернулся повеселевший, разодетый в новую с иголочки форму, с винтовкой в кожаном кофре за плечом и в весьма благодушном настроении. Даже разболевшаяся к концу дороги нога не смогла нарушить его безмятежность.

**

Но то, что ожидало его во дворе комендатуры, пошатнуло спокойствие. Как только он прошел массивные створки распахнутых ворот, как солдаты, стоявшие группами по всему плацу и в тени росших вокруг деревьев, вдруг, как по команде построились в две шеренги.

- Смирно! - Раздалась команда. - Равнение на середину!

Рисманд разозлился. Что за хрень здесь вообще происходит! Они приветствуют его? Цирк какой-то! Но устраивать разбирательство и выгонять всех отсюда было бы несусветной глупостью. Он выпрямился, как на параде, переложил палочку из правой руки в левую и поднял руку к козырьку фуражки. В ответ строй колыхнулся и тоже отдал честь.

Надеясь, что правая нога не подвернется не вовремя, Рисманд ступил на плац. До дверей комендатуры не так далеко, но за каждым его движением теперь напряженно следил не один десяток глаз и от этого каждый шаг был еще болезненнее. Он не мог им показать слабость – они здесь не за тем, чтобы жалеть отставного капитана.

На середине плаца на него обрушилось троекратное «Ура!» еще больше разозлив.

Дойдя до конца, он выдохнул и остановился. Кажется, среди всех он видел высокую фигуру сержанта Бранда.

- Сержант Бранд, ко мне! - рявкнул он, надеясь, что не ошибся.

За спиной послышались быстрые шаги.

- Сержант Бранд, господин капитан!

- Бра-а-анд, - с трудом сдерживая ярость, тихо начал Рисманд, - что за нахер тут происходит?

- Господин капитан! Мы как прознали, что вы из госпиталя выписались, так решили вот… поприветствовать.

- Кто? - Прошипел он. Бранд стоял за спиной, но поворачиваться и опять видеть строй направленных на него глаз, Рисманд не мог.

- Ну…наши. Я и ребята из восьмого егерского взвода и из пятьдесят седьмого пехотного полка - кто был с вами в Саюмане. А остальные пришли, когда узнали, что герой Саюмана здесь будет.

- Сколько наших? - уже спокойнее спросил Рис, понимая, что ребята не хотели ничего плохого, только поприветствовать его, кто же из них знал, что такое приветствие вызовет у него только ярость.

- Из восьмого егерского девять и пехтуры - шестнадцать.

Рисманд судорожно размышлял, что делать дальше. Он планировал уехать сегодня, но даже еще не знал в каком направлении находится этот Тенистый Лог, хотел посидеть над картой, составить маршрут, а тут… теперь не выпустят без проводов.

- Всех лишних нафиг! Насмотрелись на «Героя Саюмана», пусть катятся к чертовой матери! Я сейчас к подполковнику, а ты найди какую-нибудь забегаловку и займи на вечер. Но только для своих. Кто вам вообще сказал, что я здесь? Подполковник?

- Никак нет! - последовал быстрый ответ.

- А кто?

Бранд замолчал, не желая выдавать источник информации.

Но Рисманд понял и так.

- Канс! Язык вырву!

- Так точно! - Раздался сзади совсем не раскаивающийся веселый голос Лэрсова адъютанта.

- Убью… - больше для проформы, чем действительно желая воплотить обещанное в жизнь, пообещал Рис и уже спокойно спросил: - Подполковник у себя?

- Так точно! Ждет вас!

Ему бы не ждать?! Видел, небось, этот весь цирк из окна и потешался, как из капитана шута делают. Сам и приказал, наверное, Кансу известить Бранда, но, ни тот, ни другой не признаются, гады!

Встречающиеся на лестнице военные тоже вытягивались и отдавали ему честь, будто он генерал, но капитан только кивал, опираясь правой рукой на палочку и не рискуя подниматься по лестнице без поддержки. Возле дверей кабинета начальника комендатуры в этот раз никого не было, видно приём закончился раньше и Лэрс всех разогнал до того, как пришел Рисманд. В кабинете, как он и предполагал, подполковник стоял у окна и рассматривал что-то на плацу внизу.

- Потешился?! - с порога вместо «Здрасте!» бросил капитан.

- Ну… ты это зря! - обернулся подполковник и пошел навстречу, - Ребята искренне тобой гордятся и хотели тебя увидеть! Тем более в госпиталь их не пускали, а ты сегодня уезжать собрался, так что войди в их положение…

- А меня предупредить? Я как дурак…! Ты хоть понимаешь, что выставил меня идиотом?

- Почему идиотом? - Не согласился Лэрс, - Всего лишь героем Саюмана…

- Насрать! - со злостью откинув палку, рухнул в ближайшее кресло Рисманд, - Я не герой! И тем более не «Герой Саюмана»! Хватит из меня лепить хрен знает что!

- Это не я, не злись.

Рисманд только выдохнул. Ну да, разозлился. И решил сорвать злость на Лэрсе. Да ну их всех! Уеду сегодня и пусть воздают почести другому герою - их после войны каждый второй, если не первый.

- Лэрс ты хоть знаешь, где это Задрыпаный Лог находится?

Тот встал и достал с полки большую карту. Расстелил на маленьком журнальном столике между кресел, но вся карта на столе не разместилась и её края оказались на креслах Рисманда и Лэрса.

- Давай посмотрим. В наградной написано, что это область Лорринии, ага, вот, смотри - вот тут… южнее, еще… между Потмаком и Эшью… неплохой райончик. Я не помню, чтобы там боевые действия были. Ну да… глухомань. А что ты хотел? Все приличные земли еще до войны расписаны были генералам и дворянству, а нам что с их стола упало.

Рисманд сильно не вслушивался. Лэрс всегда много болтал, о чем угодно, но никогда не заговаривался. Поэтому его и держали всегда если не при штабе, то очень близко. Лэрс был карьеристом, но это не мешало ему просто дружить, даже с теми, кто был ниже его по званию.

- Что туда ходит?

Рисманд не вглядывался в карту. Она была перед ним темным расплывчатым пятном.

- От нас до Масдара поезд. Масдар – это последний крупный город в твоем направлении.

Рис знал Масдар, даже несколько раз бывал. Теперь ясно, в каком направлении его отсылают. Юго-запад Фарании, недавно отошедшие к Гэссленду территории. Достаточно плодородные, но бедные, так как вся промышленность была севернее и восточнее этой области, а масдарскую долину просто очертили на карте, проведя новую границу по горному хребту на востоке. Действительно - медвежий угол.

- От Масдара до Хознани должны ходить почтовые дилижансы, а вот как от Хознани добраться до твоего Лога должны подсказать местные. Ты фараниец, к тебе они должны хорошо отнестись, тем более там только фуражные команды стояли.

- Ладно, туда вечерний поезд есть?

- Сейчас посмотрим… - Лэрс вытащил с еще одной полки тонкую книжечку с логотипом железной дороги. - Так, сегодня, два поезда. Но второй - пассажирско-грузовой, а первый - пассажирский. Это хорошо. Ты как капитан в солдатских вагонах ездить отвыкай. Это еще лейтенанту позволено, а ты теперь к белой кости принадлежишь - капитан, помещик!

То, что звание капитана - это другой уровень Рисманд понимал, но он как-то привык с солдатами, по-простому. Тем более сам, без преференций дошел от рядового до старшего лейтенанта. Капитана ему повесили напоследок, как выходное пособие. Никто не собирался приравнивать его к дворянам. Хотя многих гэссэндских дворян он по воспитанию и манерам мог бы заткнуть за пояс.

- Ладно, - согласился с неизбежным Рисманд и тут же спросил. - Ты как насчет выпить напоследок?

Лэрс уже складывая карту обернулся и улыбнулся.

- Это мы всегда за! Кто платит?

- Я плачу, жмот! Только компания будет не «белая кость», как ты соизволил выразиться.

- С твоими саюмановцами что-ли?

- Брезгуешь? - поддел подполковника капитан и с удовольствием посмотрел, как желание посидеть в хорошей компании сталкивается с необходимостью быть начальством. И статус перевесил.

- Ты извини. Мы вчера хорошо посидели, а на сегодня у меня еще дела запланированы. Ты посиди с ребятами, выпей. А я, может, как освобожусь, забегу на минутку. Хорошо?... Главное, чтобы ты на поезд не опоздал…

- Хорошо, господин подполковник! Так точно! На поезд не опоздаю.

Они напоследок обнялись, и Рисманд подумал, что Лэрс был первым, кто привел его в гэссэндскую армию и он же тот, кто его из этой армии провожает. Символично. Наверное, Лэрс подумал о том же и с грустной улыбкой в шутку дотронулся кулаком до левой скулы Риса, намекая на их первый контакт. Рисманд, так же в шутку, отклонился, будто бы на самом деле получил полноценный удар кулаком в лицо.

- Плевать не надо? Нет? - засмеялся он и Лэрс подхватил его смех.

- Удачи, капитан!

- Удачи, подполковник! Жду к себе генералом!

На лестнице его ждали Бранд и Канс, подхвативший его нехитрый скарб в виде умотанного в брезент плаща и кофра с винтовкой.

Бранд привел их в удобную таверну с десятком столиков, которые занимали его однополчане.

Рисманд попросил себе бокал с местным белым вином и провозгласил:

- За героев Саюмана, которые пытаются переложить бремя почета на чужие плечи. Так что - не получится! За вас ребята! За то, что вы выстояли под атаками фаранийцев и не позволили им ударить нашей армии в тыл! Ура!

- Ура! - подхватили все и пьянка началась.

С Саюмана воспоминания плавно перешли на те битвы, в которых участвовал пятьдесят седьмой пехотный полк, потом на те, где им помогали егеря, а под конец Рисманд заметил, что народа в таверне стало побольше и всё чаще звучали номера полков и названия сражений, в которых он участвовал в составе других подразделений. А их, за пять лет войны набралось немало.

Вдруг входная дверь хлопнула и Бранд сорвался с места. Быстрое шушукание, и вот Бранд взмахивает рукой, давая команду и все встают.

Рисманд удивленно посмотрел на ставших враз серьезными солдат. Что-то намечалось и это что-то напрямую относилось к нему, поэтому он тоже приосанился.

Бранд прошел строевым шагом между столами, держа в руках деревянную коробку и по-уставному отчеканил:

- Господин капитан, разрешите обратиться!

- Разрешаю, сержант!

- Господин капитан! – Бранд сделал шаг и торжественно положил на стол коробку, - Разрешите от всех нас, от восьмой егерской роты и пятьдесят седьмого пехотного полка и от всех, кто с вами в разное время в разных частях служил, сделать вам подарок! Вот… этот. Мы тут подумали… и ребята вспомнили, как вы на звук стреляете… вот мы и скинулись…

Зал замер в ожидании. Рисманд не торопился открывать, обводя взглядом всех присутствующих. Большинство были с ним в Саюмане, но не все…

- Капрал Вотсов? Вторая рота четвертого пехотного полка? Горизаль?

- Так точно! - Радостно отозвался невысокий рыжий солдат. - Вы тогда нам с нами высоту пятнадцать-ноль-семь атаковали!

- Младший лейтенант Бразд?

- Уже старший! Старший лейтенант! Бои у Палёных скал.

Рисманд кивнул – помню. Четыре месяца в жутких скальных горах, которые имеют дурную привычку сыпаться от малейшего прикосновения. Когда твой выстрел может отдаться ужасающим эхом, а вражеский можешь не услышать. Отвратительное место. После него Рис стал ненавидеть любые горы.

- Капрал…? - смутно знакомый, но четко разглядеть не получалось.

- Капрал Виник. Артиллерия. - Тот понял замешательство капитана и поспешил представиться сам. - Вы меня можете не помнить, я был одним из тех, кого вы прикрывали при отступлении от Вардон.

Да, это был марш назло всем - врагам, погоде, собственному командованию, которое уже списало пятую пехотную дивизию и четырнадцатый кавалерийский полк после поражения в битве под маленьким городком Вардоном. Кавалерия без коней - спешили, чтобы впрячь коней в артиллерийские повозки, пехота, тянущая на собственных плечах пушки, дожди, зачастившие так некстати и холод. Пустые сожженные деревни вдоль дорог - негде обсохнуть, нечего есть, некуда идти. А они идут - голодные, злые, уставшие. Отряд Рисманда в арьергарде сдерживает идущего по следу врага. Днем засады, ночью бег вслед за армией, чтобы не остаться в окружении. Всё это напоминало охоту на раненного зверя, но у зверя были зубы в виде егерей, которыми он постоянно огрызался. После этого отступления в строю остался только каждый пятый егерь. Рисманду повезло оказаться в их числе.

Остальные поспешили представиться сами:

- Рядовой Заид, Устье Дуна.

- Капрал Шед, наступление в Свитском рукаве…

Рисманд только головой кивал - помню, помню… Почти вся география военных действий - с севера до самого юга. Куда только не бросали их - всё сразу и не вспомнишь. И всех. А они его помнят. Пришли проститься.

Наконец, наступила тишина.

- Подарок, капитан… - тихо подсказал стоящий рядом сержант Удигин, - откройте...

Действительно, надо посмотреть. Ребята ведь ждут.

Он открыл деревянную коробку и не веря своему глазу уставился на лежащий на бардовом бархате небольшой семизарядный револьвер. Взял. Револьвер удобно лег в руку. В левую. Правая теперь навсегда занята палкой, да и целится теперь надо приучать себя левым глазом.

- Это «Шанс» - новая модель. Семь миллиметров калибр, семь патронов. Вы же теперь из винтовки не постреляете, а Бог знает, что у вас в вашем задрыпанске будет. Если что - повесите на стенку, в память о нас.

Бранд высказался за всех и кивнул кому-то.

Перед капитаном тут же легла поясная кобура с подвесами и брезентовая поясная сумочка, набитая патронами.

- Спасибо, ребята! - в груди противно заныло, а единственный глаз предательски увлажнился.

- Спасибо…

Еще раз проговорил он и, повернувшись, обнял капрала. Потом Бранда… затем все подходили по очереди, чтобы обнять или хотя бы пожать руку. На столах появились новые бутылки, но к ним на сей раз была поданы подносы с едой, что было очень кстати.

За едой, выпивкой и разговорами они как-то забыли про первый поезд и спохватились, когда часы на площадной башне гулко пробили восемь вечера. Выскочили веселой толпой и ринулись к вокзалу, успев за десять минут до отхода пассажирско-грузового состава. На проходящий поезд билеты надо было спрашивать у проводников и они, шумя, стали обходить вагоны в надежде обнаружить свободное место и втиснуть туда своего капитана. В офицерских купе мест не было и тогда, Рисманд в категоричном тоне потребовал, чтобы извиняющиеся и чувствующие себя виноватыми собутыльники спросили насчет мест в солдатских вагонах, переделанных из товарных. Места нашлись.

Солдаты внутри вагона с удивлением смотрели на молодого капитана с полузакрытым лицом, устраивающимся на деревянных нарах рядом с ними. Капитан положил сумку с патронами и револьвером под голову вместо подушки, кофр с винтовкой рядом с собой и приготовил плащ вместо одеяла.

- Вольно… - скомандовал он, понимая, что те не смогут заниматься дальше своими делами, пока старший по званию не разрешит. - Не обращайте на меня внимание.

Но солдаты не спешили расслабляться. Тогда Рисманд расстегнул стоячий воротничок мундира, опустил его, скрыв капитанские позументы:

- Ну вот. Вы знаки различия видите. Я нет. Так что расслабьтесь. Я сам из рядовых.

По вагону пронесся легкий выдох облегчения. А поезд, выдав протяжный гудок, сначала медленно, а потом всё быстрее и веселее застучал колесами, увозя Рисманда в мирную жизнь.

Глава 5. Дилижанс

В Масдар поезд прибыл во второй половине дня. К тому времени отставного капитана успели накормить нехитрым солдатским завтраком, расспросить, дать кучу дельных советов по сельскому хозяйству, которые Рисманд с интересом выслушал, так как на земле он никогда не работал и даже не знал с какой стороны подойти к упавшему на него поместью. Оказалось, что кони, коровы и даже свиньи требуют ухода, хлеб просто так на стол не попадает и вообще жизнь в городе и дворянских дворцах весьма отличается от сельской жизни.

В комендатуре города его сначала попросили часик подождать, но чтобы скрасить ожидание, сержант предложил ему кофе. Спешить капитану было некуда, почтовые дилижансы отправлялись только с утра, так что заночевать придется в какой-нибудь гостинице. А до вечера еще времени целая куча и на что его потратить Рисманд представлял слабо.

Наконец появился комендант ‒ низенький розовощекий майор лет сорока в пехотном мундире с одной медалькой «За верность королю и Отечеству», которая на фоне Рисмандовских двух рядов боевых наград с венчающим иконостас знаком ордена «Звезды героя», выглядела бледновато. Комендант это понял тоже и поэтому не стал строить из себя самую большую жабу в местном болоте и вежливо пригласил капитана в кабинет, приказав подать чай и что-нибудь перекусить.

‒ Майор Фадес. ‒ представился он первым, подав руку вместо того, чтобы отдать честь. По всей видимости, переобщался с гражданскими.

‒ Капитан в отставке Рисманд. ‒ Молодой человек сначала кинул руку к козырьку, а потом уже подал её майору.

Тот смутился и чтобы скрыть смущение стал пристально изучать бумаги капитана.

‒ Так вы к нам надолго?

‒ Навсегда, если получится.

‒ Это хорошо. Мир держится на тех, кто знает порядок и честно служит короне.

Рисманду так и хотелось спросить: «А ты давно служишь короне, чтобы такое говорить?», но смолчал. Нет смысла обострять ситуацию, да и майор пока ничего плохого ему не сделал.

Забрав бумаги и выяснив как ему добираться до поместья, капитан уже собрался уходить, но комендант всё мялся и не прощался, будто бы хотел что-то еще сказать, но никак не решался. И Рисманду пришлось его подтолкнуть, иначе бы так до ночи и строил из себя целочку:

- Вы что-то хотели еще, господин майор?

Тот спохватился, замер и быстро-быстро закивал лобастой головой.

- Господин капитан, вы не поймите неправильно… у меня тут порядок и такие случаи редки… даже не знаю, как сказать…

Рисманд понял, что сейчас или у него будут что-то просить, или втягивать в какую-то авантюру. Армия научила, что если старший по званию не решается напрямую отдать приказ – жди подставы.

‒ И какая у вас проблема? – грубо, по-солдатски, но так короче, чем ждать пока комендант закончить юлить и выложит свою просьбу.

‒ Вы едете на новое место. Один. Там поместье… руки нужны… а вы без ординарца…

‒ И что?

‒ Я вас попрошу, заберите их с собой…

‒ Кого? ‒ Рисманд понял, что его всё-таки втянули в авантюру.

Комендант погладил рукой просвечивающуюся сквозь редкий волос лысину и заговорил уже другим, более деловым тоном.

‒ Есть у меня двое бывших солдат. На гауптвахте уже неделю сидят. Первый комиссован по ранению, приехал в город и напился. Один раз, второй, третий… а как напьется, давай дебоширить. Я его несколько раз арестовывал, но он как бы уже гражданский, а в форме ходит, его к нам и приводят. Полицейские предупредили, что в следующий раз под суд пойдет за нанесение вреда телесных повреждений. Ну, вы знаете как – на войне был при деле, а как комиссовали – девать силу некуда, никто ему не указ, вот и куролесит. А мужика жалко – нормальный он. Я говорил с ним. Просто неустроенный, и сам не знает чем себя занять.

Рисманд кивнул, соглашаясь. Есть такая категория солдат, которые на гражданке себе найти не могут. После войны многих комиссовали, а к делу не пристроили.

- А второй?

- Второй… тут сложнее. Он фараниец. Вы не думайте, что я против них. Война-то уже кончилась – мы победили. Они это признают и козни никакие не устраивают. Но… это нам, гэссэндцам. А он из местных, да еще служил в нашей армии, а как его в отставку, так он домой приехал…

‒ И что? ‒ после продолжительной паузы, спросил Рисманд. ‒ Я ведь тоже фараниец и служил в армии Гэссенда.

‒ Ну… вы другое дело… ‒ замялся, не зная как сказать, майор, ‒ А местные посчитали, что он как бы предал их… Вот. Ну… я вообще-то не должен был в это влезать, но что делать, если парня чуть несколько раз до смерти не забили. Свои же… Не могу я отдать нашего солдата… выйдет же, опять бить его будут. Убьют в конце концов. Жалко парня. Возьмите его с собой. Вы с ним друг друга должны понять. Всё, таки оба фаранийцы…

‒ То есть в почти одинаковой ситуации?

‒ Ну…да…

Вот так ему навязали двоих подчиненных, и отказаться не получится. Свои своих не бросают. Ситуация… мать её! Ладно, будет на кого хоть вещи свалить.

- И где ваши дебоширы?

Майор заулыбался, поняв, что капитан уже принял положительное решение. Наконец комендант избавится от двойной головной боли. Он резво вытащил животик из-за стола и подошел к двери:

‒ Луц, приведи Гаста и Миндаса!

Через некоторое время в кабинет ввели двоих мужчин. Гимнастёрки без поясов и без погон ясно говорили об их статусе. Оба хмуро смотрели на коменданта и на его гостя, не ожидая от них ничего хорошего. Комендант уже надоел своими нотациями и бессмысленными попытками исправить ситуацию, а вот молодой капитан с искалеченным лицом смотрел оценивающе и заинтересовано, что предполагало что-то новенькое.

‒ Гаст! – представил майор старшего из двоих.

‒ Я! ‒ тот по-армейски вытянулся и отдал честь. ‒ Капрал Гаст! Шестьдесят первый пехотный полк двадцать второй пехотной дивизии четвертого корпуса! Комиссован по ранению!

Гаст был высокий, широкоплечий мужчина, с прямоугольным лицом, темными вьющимися волосами и карыми глазами ‒ типичный гэссэнец. Руки у него были по-крестьянски широкими, с короткими волосатыми пальцами. Смотрел Гаст открыто и спокойно, что производило приятное впечатление. Даже не верилось, что такой спокойный, уверенный в себе человек будет буяном и пьяницей.

‒ Отставной капитан Рисманд! Пятьдесят седьмой пехотный полк второй пехотной дивизии первого армейского корпуса. ‒ Представился в свою очередь Рисманд. ‒ Как ты смотришь на то, чтобы пойти ко мне в ординарцы?

- Так вы же в отставке? ‒ не понял Гаст.

- И ты в отставке, ‒ поддержал его капитан. ‒ Будем в отставке вместе. У меня тут недалеко есть поместье ‒ я туда сейчас направляюсь. Вот комендант любезно предложил нам объединить усилия.

- Так его тоже? ‒ кивнул головой в сторону невысокого темноглазого шатена Ганс.

- Обоих. ‒ Подтвердил Рисманд. ‒ Вы за?

Второй удивленно взглянул на Ганса, потом на капитана и неверяще произнес:

- Так я же фараниец.

Капитан посмотрел на него, как на маленького, хотя тот был старше его лет на десять:

- А я кто по-твоему?

Действительно, прямые темно-русые волосы, серые глаза, чуть удлиненное лицо с ровным аристократическим носом выдавало фаринийскую кровь в Бог знает каком поколении. Солдат понял, что глупо дальше спрашивать и по-армейски выпрямился:

- Рядовой второго артиллерийского дивизиона четвертого пехотного полка первого армейского корпуса Миндас! Комиссован по ранению. Готов перейти под ваше командование!

- Гаст?

- Я ваш, капитан. – По-простому подвёл итог разговора Гаст. – Только если… бабы будут…

- Ну, ты и жук! – восхитился Рисманд такой хваткой, но про себя уже понимая, что они сработаются.

***

Договорились, что эту ночь мужики переночуют в казарме комендатуры, вместе с другими солдатами. Сам Рисманд от гостеприимства коменданта отказался, хотя тот предлагал гостевую комнату. Не хотел быть должным. Приятно, когда должны тебе, а не ты. Бог знает, что еще может случиться в будущем.

Гостиничный номер нашелся быстро, недорогой, приличный, с собственной столовой, приятно украшенной вышитыми скатертями и занавесками. Воспользовавшись тем, что у него теперь есть помощники, Рисманд зашел в магазин и купил несколько смен нижнего белья, пару гражданских рубашек и кожаный саквояж, куда поместились не только покупки, но и хорошо послуживший ему ночью в поезде плащ.

Утром, после сытного завтрака, поданного улыбающейся хозяйкой гостиницы – в такой ранний час он был единственным проснувшимся постояльцем, Рисманд направился к комендатуре, где его уже ждали.

Вежливо распрощавшись с заспанным комендантом и вручив саквояж Гансу, Рисманд со своим маленьким отрядом отправился пешком на почтовую станцию. Утро приятно холодило, туман над речкой еще не растаял и прогулка, по мнению молодого человека, была хорошей разминкой перед долгой дорогой на деревянных сиденьях дилижанса. Дилижанс до Хознани должен был подойти через час, и капитан, понимая, что «гостей» майор не покормил, предложил зайти в почтовую столовую. Предложение было принято на ура. Еда в комендатуре никогда не было сытной – это он помнил на собственном опыте, ‒ только, чтобы задержанный не помер. Так что, наблюдая сейчас за тем с каким аппетитом и в каких объемах уминается пища, он решился тоже заказать себе порцию сахарных ушек. Просто для того, чтобы иметь законный повод оплатить все из своего кармана. У мужиков, скорее всего денег не было или был такой мизер, о котором и вспоминать грешно. А с него не убудет. Тем более, что придется содержать их и далее.

Дилижанс с шестёркой лошадей прибыл вовремя. Пассажирами в нем оказались молодая супружеская пара, высокий бритоголовый мужчина в костюме без каких-либо деталей, указывающих на его деятельность и девушка с отцом, весьма озабоченным её удобством и комфортом, а так же тем, что новые пассажиры оказались мужчинами. Женщины разместились по краям четырехместного сидения возле окон, в середине возле своих дам сели отец и молодой муж, а все остальные мужчины уселись на противоположное сидение. Так получилось, что Рисманд оказался у окна напротив девушки, и она без смущения с любопытством, присущим молодости, стала рассматривать его. Особенно её заинтересовали награды, и она громким шепотом стала интересоваться у отца их названиями. Отец пытался сначала её утихомирить, делая замечания и намекая, что так порядочные девушки себя не ведут, а потом плюнул и обратился к Рисманду:

- Господин капитан! Извините, пожалуйста! Можно вас попросить объяснить этой непоседе, что у вас за медальки.

Медальки! Рядом возмущенно фыркнул Миндас. Но наткнувшись на предупредительный взгляд капитана, виновато понурился.

- Что вас интересует, милая дама? – нелюбезно проигнорировав отца, напрямую спросил девушку Рисманд.

Девушка засмущалась, пряча лицо за папиным плечом, и тыкнула в грудь капитана тонким изящным пальчиком.

- Медаль «За штурм Аваля», - Он начал на память называть медали справа налево, начиная с нижнего ряда, ‒ медали «За храбрость» первой, второй и третьей степени, медаль «За битву под Вардоном», медаль «За взятие Паленых скал», медаль «За боевые заслуги» первой и второй степени. Знак ордена «Звезда героя». Вас еще что-то интересует, леди?

Судя по холодному тону, каким это все было рассказано, последний вопрос должен был обозначать «С тебя достаточно, любопытный ребенок?».

И девушка обижено поджала розовые губки. Её надежды завести разговор и познакомиться с молодым человеком неожиданно для неё наткнулись на холодную отчужденность. Она сделала милость этому калеке, что вообще обратила на него внимание, а он так с ней! Ну и пусть! Он ей совсем не интересен!

Но в разговор внезапно вступил другой персонаж.

- «Звезда героя» - это за последнее генеральное сражение? – голос лысого мужчины был сух и говорил он, глядя прямо перед собой, а не на капитана.

- Можно сказать и так. – Ответил Рисманд, думая, когда они уже от него отстанут.

- После того сражения многие ордена получили. Поражение и последующая капитуляция фельмаршала поставили точку в войне, – Продолжил тот, показывая хорошую информированность. ‒ Хотя и после были сражения, но уже мелкие и не такие значительные. Дух сопротивления был уже сломлен. Король отрекся от престола, передав трон дочери, которая убедила нашего короля подписать мирный договор, отдав ему половину Фарании и себя в придачу. Как выкуп за вторую половину. Жалко, что войска не дошли до моря, иначе бы можно было говорить обо всей территории.

- А вам с того что? Вы же не гэссэнец! – Вступило в разговор третье лицо. Весьма хорошенькое, если честно. Даже чепчик замужней дамы, из-под которого выбивалась светлая прядь, ей необычайно шел. Молодая женщина была фаранийкой и поражение своей страны воспринимала весьма болезненно. Мало того, что гэссендцы расползлись по всей Фарании как тараканы, так теперь приходится ехать с одним из их «героев», да еще слушать, как королева пожертвовала собой ради свободы половины страны.

Молодой муж, успокаивающе накрыл её ладонь своей, и многозначительно посмотрел в глаза, будто говоря «Дорогая, эти люди не стоят твоего гнева!».

Но мужчина уже ответил:

- Вы правы, я не гэссэнец. Но я уже очень давно работаю на них, и наша горнодобывающая компания теперь получила новые возможности в освоении залежей руды Мревского хребта. Правда мы там работали и раньше. Но с тех пор, как граница прошла по западному хребту, мы можем начать исследования центральной части. На что Фарания раньше нам разрешения не давала.

- И вы готовы сравнять эти прекрасные горы с землей ради нескольких злотых прибыли? – не отступала фаранийка.

- Не нескольких злотых, а нескольких миллиардов злотых, моя дорогая. Тебе, судя по твоему жениху, такие деньги даже не снились.

- Что вы себе позволяете? – вскричал жених.

Но промышленника не так легко было задеть. Он обратил свой взгляд на молодого человека, пылающего праведной яростью.

- Вот вы, молодой человек, кем работаете?

Тот стушевался:

- Я не работаю – я учусь.

- Прекрасно! – продолжил мужчина. – А на какие деньги вы тогда живете? Вас содержат ваши родители? Я прав?

Теперь уже жене пришлось сдавить руку мужа, чтобы тот успокоился.

- Пока да! – С вызовом ответил тот, - Но скоро я сам буду зарабатывать! И я смогу её обеспечить!

- Достойно похвалы, молодой человек! – склонил голову, соглашаясь, промышленник. – Но стоит заметить, если вы будете работать, то вы же захотите достойную плату? Правда? А кто сейчас хорошо платит? Только тот, кто имеет такие возможности. Гэссенд развивает технологии и ему нужна хорошая база, а для хорошей базы – нужна промышленность, а для промышленности ресурсы. Фарания ‒ прекрасная страна с чудесными жителями, но, поверьте мне, её поражение в войне было закономерно – её ресурсы подходили к концу, а король боялся отдать промышленность в руки тем, кто понимал в этом деле больше него.

- Не трогайте короля! – В гневе фаранийка была сказочно красива – раскрасневшиеся щечки, блестящие карие глаза, выпрямленная спина, будто она хотела собственным телом защитить короля.

- Не буду, - покорно согласился промышленник, которому конфликт был не нужен. Он вел разговор просто, чтобы скоротать время, а молодые люди ‒ такие пылкие, такие открытые были просто объектами, на которых он сосредоточил свое внимание. С капитаном говорить было не о чем, он ясно дал понять, что его лучше не трогать. Его сослуживцы не рисковали вступать в разговор без приказа своего командира. Девчушка с отцом были из той категории обывателей, которые не имеют своего мнения и только таращатся на окружающий мир, боясь высунуться из собственного кокона.

- Тем более я к королю отношусь с достаточной долей уважения. Он смог переступить через собственную гордость и передать корону дочери. К сожалению, сыновей у нашего короля нет. Это весьма печально. Ведь после смерти королевы остатки Фарании перейдут к её детям, а значит присоединяться к Гэссэну. Не расстраивайтесь, дорогуша. Разница между фараницами и гэссэндцами не такая уж большая, а если вспомнить историю, что сто восемьдесят лет назад мы были одним королевством, которое разделил король между своими сыновьями… То вы должны понимать, что объединение – это закономерный процесс. Давно пора жить по одним законом и под одним небом. Мы же, в сущности, ничем не отличаемся, - вера у нас одна, язык один, разве что традиции чуть-чуть различаются, но в разных землях и культура разная. Я пока ездил по Гэссэнду такое навидался. Вы не поверите, на севере есть места, где женщины выбирают себе мужей! Да-да! И едят сырое замороженное мясо! Не кривитесь, милочка! Можно жить и с дикарями, главное, чтобы в мире. Эта война тоже не на пустом месте началась. Когда сто восемьдесят лет назад земли делили король тогда старшему сыну отдал Гэссэнд и маленькую область Ботнии, на востоке Фарании, а между ними оказались земли младшего сына. Анклав Ботнию попросил старший, потому что вырос там и там у него был замок. Младший-то не возражал. Сколько лет он никому не мешал и вдруг лет десять назад там нашли серебро! Фарания тут же заявила свои права на него, но там уже жили гэссэндцы в шестом поколении, которые с фараницами на ножах были. Фарания сначала перекрыла гэссэндцам въезд в анклав, а Гэссэнд перекрыл доступ к южному морю, да еще санкции ввел. А так как каждый король считал себя не вправе отступить, завязались сначала стычки, а потом Фарания решила спорную территорию Ботнии к себе силой присоединить, а всех гэссэндцев оттуда выселить. Король Гэссэнда не стерпел и послал туда войска. Прямо по территории Фарании. А ведь были одним народом! Вот так – короли делят территорию, а простой народ страдает.

Рисманд не прислушивался к беседе, состоящей из лекций промышленника и неловких отповедей молодой парочки. Он прекрасно знал всё сам, на своей штопаной шкуре. И сражения в приграничье и прорыв в Ботнию. Но не счел нужным влезать в этот диалог.

Дилижанс ехал с хорошей скоростью, но это только усугубляло тряску, к которой все очень быстро привыкли. Но от этой тряски и неудобного сидения, у него очень быстро разболелась нога. Да так, что каждая кочка ощущалась в бедре вспышкой вулкана. Вцепившись в палку, он замер, рассчитывая, что сможет выдержать каменное лицо и не морщиться от каждого болевого приступа. Он не мог позволить себе корчиться, когда на него смотрят чужие, тем более женщины.

Внезапно дилижанс поехал еще быстрее. Возница начал стегать коней и покрикивать на них.

- Что происходит? – Первым всполошился отец девушки. Он перегнулся через дочь, и приоткрыл занавеску.

- Там какие-то всадники! – Девушка быстрее отца сориентировалась куда смотреть.

- Это нападение! – с промышленника враз слетела шелуха спокойствия, и он не на шутку испугался. – Куда смотрит армия и полиция! У кого-то есть оружие?

Рисманд еле сдержался, чтобы не выматериться. Во-первых - дилижанс подпрыгнул на очередной ямке, а во-вторых - кофр с винтовкой был в багажном отделении наверху дилижанса. Оставался только револьвер, но это было бесполезно. Он не сможет даже попасть в стоящую в десяти метрах банку, куда там по скачущему человеку.

- Гаст, Миндас… чёрт… кто из вас хорошо стреляет…

- Я! – Миндас первый понял, о чем говорит капитан. – Только мне бы к окну.

Всадники приближались с левой стороны дилижанса как раз там, где сидели Рисманд и девушка. Рис, даже под страхом смерти не смог бы сейчас встать, поэтому меняться местами придется девушке и Миндасу. Пересадка в мотыляющемся дилижансе – это было покруче чем вольтижировка. Надо было одновременно встать в тесной кабине и помяться местами на узком пятачке среди ног пассажиров, при этом поручни внутри были не предусмотрены. И если Миндас, опираясь на Гаста смог выполнить пируэт вполне уверенно, то девушка, запутавшись в своих юбках, в какой-то момент просто рухнула всем телом на капитана. Это было бы приятно - ощутить на себе мягкое горячее молодое тело с прекрасными формами, которые легли на лицо и плечи капитана, если бы, в попытке удержать дочь, её отец не привстал и не потянулся, чуть не сбив с ног Миндаса, который невероятным усилием удержался и не образовал кучу малу сверху, и, если бы девушка не двинула коленом, попав в недавно заживший послеоперационный шрам.

- Да твою мать! – Взревел капитан, одним движением смещая девушку на сидение, а вторым выталкивая Миндаса на освободившееся место. – Всем сидеть!

Это был приказ скорее отцу девушки, пытавшемуся оправить платье той, больше заботясь, что она оказалась зажатой между двух мужчин, чем тем, что их сейчас могут подстрелить. Однако приказ подействовал и на всех остальных. Молодожены вцепились друг в друга и вжались в свой угол, глядя на капитана огромными испуганными глазами. Лысый просто замер, став одним цветом со своим воротничком. Гаст выпрямился и ухватил девушку, прижимая к себе и не давая той дернуться. А папочка втиснулся в стенку дилижанса и с ужасом замер.

- Миндас, держи револьвер!

Хорошо, что подарок ребята зарядили. Рисманд представил, как он, или Миндас сейчас бы пытались всунуть патроны в гнёзда, и вознес короткую молитву во здравие Бранда и остальных.

Крики и выстрелы звучали уже намного ближе. Миндас выгнулся на сидении и выстрелил.

- Мимо. – Спокойно прокомментировал он.

- Да ты стреляй просто. – Так же спокойно ответил Рисманд. – Твое дело не попасть, а отпугнуть.

Солдат снова выстрелил.

- Неудобно. – Пожаловался он. Стрелять с правой руки в левую сторону и назад, сидя при этом лицом по ходу движения дилижанса было и вправду неловко.

- Вниз. На колено. – Приказал капитан. – Упор сзади на мою ногу.

- Есть! – Миндас мгновенно переместился на пол, а Рисманд отодвинулся, давая тому место между своих ног, подняв и уперев сапог в противоположное сидение, сдвинув и так пытающегося стать незаметным папашу.

Несколько шальных пуль ударило в карету. Он выпрямился и чуть развернулся к окну, чтобы прикрыть своим телом сидящую рядом девушку от пули, которая могла влететь в окно.

Рядовой, обретя удобный упор, выстрелил, повел стволом и снова выстрелил.

- Не нравится. – Прокомментировал он, имея в вид преследователей. – Получите ещё!

- Четыре! Пять! Шесть! – Вслух считал Рисманд. – Миндас, последняя!

- Так точно, командир!

На этот раз он выцеливал дольше и Рисманду эти секунды показались чуть ли не вечностью.

- Есть!

Крики за окном перешли в более высокий диапазон, но стрельба по дилижансу прекратилась.

- Кого ты там подстрелил? – Спросил Гаст, когда Миндас поднялся и уселся на седушку.

- А я знаю? – Вопросом на вопрос ответил рядовой, - Нефиг выряжаться как павлин!

Он оглядел перепуганных пассажиров и скомандовал:

- Вольно! Всё уже… отстрелялись…

На промежуточной почтовой станции, до которой Рисманд уже и не мечтал доехать, их пригласили в станционный дом. Его пришлось вытаскивать из дилижанса под руки – сам он не мог сделать ни шагу.

- Вы ранены? – забеспокоился станционный смотритель.

Рисманд посмотрел на него невидящим взглядом и с трудом спросил:

- Бинты есть?

- Конечно! Пожалуйте в дом.

В доме пассажиры уже расселись вокруг круглого, уставленного чашками и кофейниками стола.

- Тащите его в соседнюю комнату. – Приказал смотритель, - Я сейчас принесу и перевяжу.

- Давайте я! – внезапно вскочила со своего места папочкина дочка.

- Сиди… - Скомандовал Рисманд, с трудом не добавив «дура!».

Но на ту уже зашикали все, включая замужнюю женщину, и та пристыжено села обратно на своё место.

В комнате смотрителя был узкий диван, куда солдаты уложили командира. Гаст присел на колени:

- Куда вас ранило, капитан?

- Не ранило. Швы разошлись. На ноге. – Пришлось признаться, так как сам бы он не справился, и ему была необходима помощь ребят.

Гаст стащил с Рисманда сапоги, а потом вместе с Миндасом – шаровары.

- Ни хрена себе! – Только и смог выдохнуть Миндас. Гаст промолчал, но был полностью солидарен с товарищем.

Вошедший смотритель замер на пороге ужасом глядя на открывшуюся ему картину из кровавых шрамов.

- Чего уставились?! – Разозлился Рисманд. – Страшно, да?! Идите нафиг! Я сам всё сделаю.

- Да ладно, командир, еще хуже видели. – Проговорил Гаст и, подойдя к смотрителю, забрал у того бинты. – А ты и вправду, иди отсюда. Лучше тазик с водой принеси.

Смотритель выскользнул за дверь. Там сразу послышались вопросы, но он отмахнулся и побежал за водой.

- Командир, тут не так страшно, как кажется. Разошлись только два шва. Остальные просто залило кровью. Сейчас перетянем, вымоем, и будешь как новенький.

Миндас согласно кивнул и стал осторожно вытирать кровь с колена. Рисманд откинулся назад, позволив солдатам делать с его ногой, что посчитают нужным. Они не новички и раны видели не раз, а перевязывать – это любой солдат умеет. Тем более, что ничего серьезного не произошло. Открылись только небольшой шрам возле колена, куда пришелся удар женской ножкой, и на бедре. Пару дней спокойствия и всё будет нормально. Жалко только новые форменные шаровары, только купил, а уже успел залить кровью. Где теперь в этой глуши найдешь нормальное военное ателье?

Когда ребята закончили и помогли ему одеться, переодев в новые кальсоны, но оставив старые шаровары, он позволил себе расслабиться.

- Идите покушайте вместе со всеми. - Приказал он.

- А вы? – спросил Гаст.

- Я не хочу… Идите.

Поняв, что капитан хочет остаться один, оба бывших солдата выскользнули за дверь. Теперь можно спокойно вздохнуть. Хорошие попались ему ребята ‒ не струсили, не психанули. Так что стоит сказать майору спасибо. Сработаемся.

После обеда и отдыха, в дилижанс запрягли новую шестёрку коней. Когда поддерживая с двух сторон, Рисманда вывели из дома, пассажиры еще не сели в экипаж.

- Знаешь что, капитан, ‒ проговорил Миндас, - я, наверно, на козлах, рядом с кучером проеду. А ты на моё место ногу положишь.

Рисманд хотел возмутиться, но понял, что это неплохой вариант и согласно кивнул головой. Выказывать гордыню и убеждать, что всё хорошо, когда в действительности воспринимаешь дилижанс, как на своеобразное орудие пытки, было глупо.

‒ Извините, - подошла молодая жена, ‒ Я хотела вам предложить сесть рядом со мной и положить голову мне на плечо.

Её жених возмущенно охнул, но женщина с чувством достоинства посмотрела на него:

- Иварс, если бы не этот капитан, мы были бы все мертвы! И я хочу сделать так, чтобы он больше не испытывал неудобства! Ты должен понять!

Рисманду было всё равно на чьём плече он поедет. Лишь бы сделали так, чтобы меньше болело.

- Дорогая Грис, - Иварс взял жену за руку и восхищенно поцеловал, - Я не ревную. Ты у меня самая лучшая самоотверженная жена из всех кого я знаю. Я горжусь тобой!

Когда женщина первой залезла в экипаж, мужчины помогли втащить капитана. Его разместили между Грис и Гастом, причем Грис досталась лучшая часть, а на Гаста водрузили ноги в пыльных сапогах. Напротив сели дочь с отцом и Иварс с промышленником.

Кучер осторожно стронул лошадей и те медленно выехали за ворота станции. Может оттого, что теперь рядом с ним сидел Миндас, или потому, что на дальнейшем участке пути больше ничего не грозило, дилижанс ехал аккуратно. В объятьях женских рук, мягко поддерживающих его голову, Рисманда вскоре укачало, и он, несмотря на тупую ноющую боль, провалился в сон.

Глава 6. Тенистый Лог.

К Хознани подъехали затемно. Дилижанс остановился у единственной на весь городок одноэтажной гостиницы, но внутрь, кроме Рисманда с командой и молодоженов никто не пошел. Предприниматель, имя которого они так и не узнали, вежливо попрощался и, сказав, что его уже ждут, растворился в темноте. Отца с дочерью встречала высокая сухая женщина, и они, по-быстрому раскланявшись, ушли с ней. Иварс помог Грис сойти со ступенек дилижанса. Было видно, что женщина не привыкла долго сидеть в одной позе, да еще выступать в роли подушки, и теперь чувствовала себя разбитой и уставшей. Они взяли один номер и, даже не удосужившись поужинать, закрылись в нём.

Рисманд на удивление чувствовал себя хоть и уставшим, но вполне сносно. А учитывая то, что с завтрака у него росинки маковой во рту не было, подкрепиться совсем не мешало бы. Капрал и рядовой выразили единодушную готовность встать в этом нелегком деле плечом к плечу со своим капитаном.

- Почтенный, - обратился к владельцу гостиницы Гаст, - вы не могли бы накормить трех усталых голодный солдат? Разносолов не ждём, но и от чего-то мясного не откажемся.

Тот вышел на кухню и уже через несколько минут на стол подали мясную кашу, половину клюквенного пирога и три кружки пива.

- Вот это я понимаю, сервис! – восхитился Гаст. – Стоило полстраны пройти, чтобы клюквенный пирог попробовать.

- Это наше коронное блюдо! – довольный похвалой, подбоченился хозяин. – Лучше нашего пирога вы нигде не сыщите.

- Спасибо, хозяин! – Рисманд доел свой кусок и взялся за пиво. – Ты мне вот что скажи еще: ты усадьбу «Тенистый Лог» знаешь? Долго до нее отсюда еще добираться?

- А вам она зачем? – Сразу подобрался хозяин.

Рисманд вздохнул. Значит, про усадьбу он знает, только говорить не хочет. Вон как сразу глаза прищурились. Нужно ли говорить, что теперь он её хозяин или повременить?

- Нужна она мне может быть. Интересна. А вот что ты скрываешь, мне тоже интересно.

После этих слов, Миндас и Гаст вызывающе отставили пиво и недобро подобрались. Почувствовав перемену настроения, хозяин понял, что повел себя неправильно. С этими солдатами так нельзя, как привык со своими горожанами. Эти чуть что и пристрелить могут – армия сейчас в своем праве. Хоть и не было в Хознани войны, но даже отголосков хватило, чтобы понять, что перечить военным не стоит. Да и никогда не стоило. У самого старшего, высокого кряжистого мужика, типичного гэссендца одежда попроще – не он здесь главный. А главный у них самый молодой, соотечественник с закрытым полумаской лицом и кучей медалек на пиджаке. И взгляд у него тяжелый. Револьвер на поясе. С гэссендцами было трудно, а этот свой, может, с ним попроще будет, в любом случае надо поуважительнее. Спина-то не переломится!

- Извините, господин военный! Это я лишнего спросил! Понимаете, захолустье у нас еще то! Чужие здесь редко появляются. Не серчайте! Я ведь чего интересовался – если дело какое, то может я могу помочь. Усадьба-то совсем заброшенная. Взять там нечего. Хозяева давно сбежали.

- А как тогда мэра этого городка найти?

- Ой! Извините. Я и не представился! Мэр я! Вот так получилось – выбрали меня три года назад, как наш бывший, прими его Бог, представился. Меня Храстивом зовут.

- Тогда присаживайся Храстив, дело у нас есть и к тебе, и к Тенистому Логу.

Мэр скинул с плеча полотенце, которое держал в руках и чинно присел за стол. Это был невысокий, но плотный рыжеватый мужик лет пятидесяти, со светло-карими, почти желтыми глазами, круглым лицом с прямым, чуть крючковатым носом. Когда он перестал щурится и улыбаться, глаза стали серьезными и это сразу придало его облику солидности и важности.

- Слушай сюда, Храстив. – Рисманд давно привык не смотреть на возраст, у него в отрядах были мужики и в два и три раза его старше и сейчас, против возраста он поставил свое положение и уверенность, что будет так, как он сказал и никак иначе. – Не знаю, что за дела ты делал в этой усадьбе, но с завтрашнего дня я туда въезжаю. Теперь это моя усадьба. И две деревни, которые при ней – мои. Документы смотреть будешь?

- Нет. – замотал головой мэр. – Вашего слова достаточно.

- Прекрасно. – Одобрил поведение Храстива, капитан, - Но я тебе их всё равно покажу. Утром. А сейчас я очень хочу спать.

Утром он проснулся довольно поздно. За окном солнце уже светило во всю, а на спинке стула ждали отстиранные от крови и выглаженные форменные шаровары. Дойти до стула и одеться он смог сам. Вчерашняя слабость и боль прошла, а на ту, что осталась не стоило обращать внимания.

В столовой за стойкой стоял сам хозяин гостиницы, вернее мэр Хознани. Городка на три сотни одноэтажных домиков, чья единственная площадь вмещала в себя полицейское управление на одной стороне и гостиницу с мэрией под одной крышей – с другой. Между ними стояла церковь. Все их представители сейчас сидели за столами и ждали, по всей видимости, его. Как только он вошел, мэр шустро, но, не роняя собственного достоинства, подошел и поздоровался.

- Доброе утро, господин помещик! Как спалось?

- Доброе утро, Храстив. – поздоровался в ответ Рисманд, - это что за собрание?

Храстив сложил толстенькие пальцы на животе и довольный собой, произнес:

- Так достойные люди прознали, что помещик новый приехал. Познакомиться хотят. Почтение выразить.

При этом взгляд Храстива был такой благостный, что сразу захотелось дать ему в морду. Но капитан удержался. Не в армии уже. Надо привыкать к гражданской жизни.

- Хорошо, Храстив. Знакомь. Только накрой чего-нибудь. И кофе. Кофе есть?

- Как не быть! Мы что, совсем деревня?!

Первым из-за стола, к которому его подвели, встал кряжистый чернобородый мужчина с легкой сединой и военной выправкой, одетый в старый фаранийский жандармский мундир:

- Позвольте представиться, городовой – старший унтер-офицер Пражес! А это, - городовой показал на худого высокого, выше Рисманда, человека в церковной рясе, - наш настоятель – святой отец Дементий. Мэра вы уже знаете…

Мда, городишко. Чуть больше деревни, а уже с мэром и городовым! И святого отца притащили для солидности. Балаган, а не город!

- Отставной капитан Рисманд! Рад знакомству.

Он не знал, что еще сказать. В глазах святого отца читался снобизм и неприятие того, что такой молокосос теперь помещик. Небось думает, что капитанские позументы он по блату в штабе получил… ага, и развороченную морду там же ‒ на паркете. Троица не нравилась Рисманду всё больше и больше. Даже есть расхотелось. Но дородная жена мэра уже накрыла стол, а запах кофе одуряюще бил в нос. И Рисманд вспомнил, что если хочешь унизить человека – просто будь выше его и тогда он сам втопчет себя в грязь.

- Господа, прошу, - он сделал широкий жест, - позвольте предложить Вам присоединиться!

Присоединились, усевшись напротив как черные вороны. Им тоже подали чашки и кофейник. Рисманд не обращая внимания, спокойно взял салфетку и заправил за воротник. Кушал он медленно, отрезая ножом маленькие кусочки и манерно поддевая их вилкой, как будто был на королевском приеме, а не на краю цивилизованного мира.

- Вы к нам надолго? – Решил завести разговор городовой.

- Навсегда. – Отрезал Рисманд, не переставляя резать омлет. – Думаю, до старости, а там дети, внуки.

Святой отец поперхнулся. С чего бы?

- А как гэссэндцы придут или другого кого-то пришлют?

Вот тут капитан поднял голову и пристально посмотрел на жандарма.

- Милейший, вы, кажется, забылись или давно в мир не выезжали. Вы в Гэссэнде! Здесь и сейчас – это Гэссэнд. Про Фаранию – забудьте. И я – капитан гэссэндской армии здесь и сейчас вправе обвинить вас в нелояльности. Вы меня поняли?

Жандарм побледнел, и его глазки забегали.

- Простите… просто вы фараниец… и мы подумали.

- Вы подумали, - грубо перебил его Рисманд, - что раз прислали фаранийца, то можно сделать вид, что вы только номинально верны Гэссэнду, а в действительности как жили по фаранийским законам, так и будете жить дальше? Стоило приехать в этом задрипанный городок, чтобы понять, что его жители малость застряли в прошлом! Если вы думаете, что раз война обошла вас стороной, то вы и не причём? Гэссэнд теперь здесь, даже если в моём единственном лице. Понятно? И… унтер-офицер, советую сменить мундир.

Рисманд резко встал из-за стола, оставив троицу, и всех остальных посетителей столовой в лёгком ступоре. Вышел за двери на площадь и выдохнул сквозь зубы: ну вот, показал свою значимость, и что? Разозлился и их разозлил. А ведь жить и жить еще соседями. Что ему стоило сделать это помягче, не оскорбляя. Не сдержался. Завелся сам и людей обидел. Надо бы вернуться, извинится, что повел себя по-хамски. Люди жили здесь и живут, и будут жить. Власть меняется, а люди, земля остаются. Грубостью можно только настроить против себя, а что он и сделал. Молокосос! Как есть молокосос!

- Господин капитан! – Оторвал его от размышлений Гаст. – Мы повозку нашли!

- Замечательно! – Обрадовался Рисманд, - А куда ехать тоже знаете?

- Ну, так хозяин повозки, сказал, что довезет! Она вон, за углом!

- Отлично! – Констатировал капитан, обращаясь больше к себе и к тому, как вовремя ребята подали повозку и теперь не придется возвращаться и мириться с городовым. – Гаст, вещи забери и выезжаем!

- Так точно, капитан!

Усадьба открылась сразу за поворотом из леска. Двухэтажный кирпичный дом с большой деревянной верандой под резным навесом сразу глянулся Рисманду. Нельзя сказать, что именно о таком он мечтал – мечтать о чём-то невыполнимо далеком Рисманд не умел, а свои желания привык выполнять сразу, так что домик в деревне или замок – размеры собственности не имели значения – для Рисманда никогда не были объектами грёз. А это, в общем, неплохой домик. Не сильно разрушенный, так покосилось несколько бревен навеса, пару выбитых стёкол, двор зарос травой и бурьяном по пояс, но руки у него есть, деньги тоже, времени просто навалом. Живи, обживайся капитан.

Провисшая дверь открылась с трудом. Внутри их встретила пыль, валявшиеся вперемешку с мебелью грязные вещи – пытались вынести, но не успели или просто бросили. Перевернутый диван, раскрытые шкафы – все это говорило о том, что хозяева бежали в спешке. Пахло затхлостью и сыростью.

Они прошлись по всему дому, который представлял собой букву «П», верхняя планка которой была гостиной. С боку гостиной поднималась на второй этаж деревянная лестница. Правая дверь вела в просторный кабинет, соединенный с небольшой спальней. Слева от гостиной располагалась столовая с большим круглым столом, разбитым посередине, из нее можно было выйти на кухню, а из кухни дверь вела на задний двор и вторая дверь в служебную пристройку. Они выбрали дверь во двор и остановились в изумлении. Весь задний двор был вскопан аккуратными прямоугольничками, на которых уже поднимались зеленые всходы.

- Вот те раз! – Высказал общее недоумение Гаст. – А тут, оказывается, люди живут!

Он пересек двор и заглянул в небольшую, лошадей на шесть, конюшню. Потом в стоящий рядом сарай.

- Пусто!

Сообщил он.

- Ладно, ребята. – Остановил дальнейшие поиски Рисманд, - Надеюсь рано или поздно наш огородник появится. А сейчас нам надо за сегодня убрать в доме хоть одну комнату, чтобы переночевать. Я в гостиницу не вернусь, а вы, как хотите.

- Капитан, обижаете! Как вы, так и мы! Тем более, теперь это наш дом!

То, с каким придыханием сказал Миндас последнюю фразу, Рис заподозрил, что невольно исполнил его тайное желание. Хорошо, когда хоть кто-то счастлив!

- Тогда чего стоим? Кого ждем?

- Э… мм… так вы…

- Что? Помещику не положено полы мыть? Ну, так смотрите и удивляйтесь! Советую отставить чинопочитательство и за работу!

Единственное, что позволил себе Рисманд, так это переодеться в купленные гражданские штаны и снять китель. Новую форму было жалко. Расстегнув верхние пуговицы гимнастерки, он принялся сметать пыль и мыть полы, пока ребята переворачивали и ставили на свои места мебель и вытаскивали во двор разбитый стол.

К середине дня он пожалел о двух вещах: первая – что он не подумал о съестном, а вторая – что объем работ явно больше, чем они втроем могут потянуть. Основной жилой комнатой они выбрали кабинет – там не было разбитых окон. Тем более, что из них хорошо просматривался как подъезд к дому, так и внутренний двор.

Они выползли из дома грязные, уставшие и голодные. Но это было обычное состояние солдата в походе, так что они просто развалились на траве, отдыхая.

- Пожрать бы! – Высказал общую мысль Гаст.

- Хочешь, можешь в город сходить, - расслабленно предложил Рисманд.

- Да ну его, город! – Отмахнулся Гаст, - Километров пятнадцать в одну сторону! Я до вечера не дойду.

- А в деревню чо не сходить? – Перехватив вальяжный тон капитана, спросил Миндас.

- В какую деревню? – Рисманд и Гаст одновременно заинтересованно сели на траве.

- Так в ту, что у реки. Если смотреть с краю площадки, вон оттуда, - он показал на край холма на котором стояла усадьба, - там деревня видна.

- Наверное, это Видное, - пошутил капитан. – А вот Проезднýю я по дороге сюда не видел.

- Так дорога дальше идет. Может она с той стороны, - кивнул Миндас в сторону, противоположную городу.

- Ну, тогда я… мать моя… Женщина. ‒ Не докончив фразы, вдруг охнул Гаст, глядя куда-то за спины мужчин.

Миндас обернулся, а Рисманду, чтобы посмотреть назад пришлось перекатиться на живот.

- Действительно, женщина… - удивленно подтвердил Миндас.

Девушка стояла возле деревьев и тоже удивленно рассматривала трех мужиков, валяющихся на траве и кучу мусора возле дома.

- Иди сюда, милочка! – Позвал Миндас. – Иди, иди, не бойся, не тронем.

Но та продолжала стоять, опасаясь подходить. На ней было льняное серое платье и завязанный под косой, как у неженатых девок, бледно-синий потрепанный платок. Стройная фигурка с небольшими приятными глазу окружностями. Удлиненное лицо можно было бы назвать миловидным, если бы не тяжелая выдвинутая вперед челюсть с большим ртом, портящим всю красоту.

- Не бойся! – Повторил еще раз Миндас и встал. Всё-таки разговаривать с женщиной лёжа некрасиво. – Это твои огороды там?

Она кивнула, но не подошла опять.

- Тогда давай знакомится, я Миндас. Это Гаст. А это, - он показал на лежащего Рисманда, который не удосужился даже сесть, а только перевернулся на бок и приподнялся на локте, - Хозяин этой усадьбы, капитан Рисманд. А ты?

Женщина ойкнула, приложив руки ко рту. До нее дошло, что у бесхозной усадьбы появились владельцы и теперь её огородики могут запросто уничтожить, а её еще и наказать за самоуправство. Но как бы не было страшно, пришлось подходить и кланяться:

- Здравствуйте, господин помещик!

- Тебя как зовут? – вступил в разговор Гаст.

- Фахна я. Простите, что задний двор перекопала. Я уберу всё! Простите!

- Да не спеши, не спеши, - махнул рукой Рисманд. – Ответь, что там за деревня внизу.

- Так Видное это. – Подтвердила та догадки капитана.

- А Проезднóе где?

- Там! – Она махнула в ту сторону, куда раньше показывал Миндас. – Только не ПроездОе, а ПроЕздное.

- А ты откуда, с Видного или с ПроЕздного?

- Я… - она сжалась, испугавшись неизвестно чего, - я… ниоткуда.

- То есть как? А семья, родители? – удивился Гаст.

- Подожди… - перебил того Миндас. – Я, кажется, понял. Старшая дочь? Так?

Она судорожно закивала головой и понурилась.

- И что с того, что она старшая дочь? – непонятливо спросил Гаст уже Миндаса.

Тот вздохнул и сказал:

- Понимаешь, по фаранийским обычаям, если старшая дочь не может до двадцати пяти выйти замуж, то она должна покинуть родной дом, чтобы младшие сестры могли выйти. Если старшая – незамужняя, то и младших замуж не могут позвать – обычай такой. Чтобы младшие поперек старших не уходили. А тут… ты сам видишь… вряд ли её кто замуж позовет. Вот, чтобы у сестер был шанс она и ушла.

- Дурацкие у вас обычаи. – Обиделся за девушку Гаст. – Ну и что, что рожа лошадиная. Другое же всё на месте!

Странные обычаи у этих фаранийцев. Это надо, чтобы девушку выгнали из дома только потому, что она некрасива! В Гэссэнде такая женщина просто оставалась при стариках дома. Ну не взяли замуж, чего теперь? Иногда и обычным не везет. Особенно когда мужиков на всех не хватает. Привычные для него вещи, здесь казались неприемлемыми из-за каких-то старых традиций, жестокий и непонятных.

- А живешь ты где? Тоже тут? – Продолжил допрос Миндас.

- Да, - Не стала скрывать девушка, - Я комнатку маленькую, самую последнюю из служебных заняла. Пожалуйста, не гневайтесь! Я уйду!

- Уйдет она! – Миндасу такое было неприятно. Выгнать девушку, у которой в жизни и так всё не слава Богу, это каким поддонком надо быть. Раньше, он бы этого даже не понял, но послужив в Гэссэнде, он увидел, что можно жить и по-другому, осознал. – Капитан!

- Что, капитан?! Нам лишние руки не помешают. – Пожал плечом тот и обратился уже к Фахне, - Ты готовить умеешь?

- А как же! Готовить, убирать, стирать, шить – я, барин, всё умею! - Поняв, что её не выгоняют, затараторила та. – За скотиной смотреть могу. Что скажете, то и сделаю!

- О! Домработница нашлась! – Обрадовался Гаст.

- Ага! – Согласился Рисманд. – Не надо теперь объявления давать. Ну, что, Фахна, первый приказ по поместью – бери кто тебе приглянулся и обеспечь нас едой. Сможешь?

Фахна посмотрела на Гаста, на Миндаса и осторожно показала на последнего пальцем.

- Отлично! Миндас, сходишь с ней в село, купишь съестного. Деньги дам. И еще, скажешь старосте, что усадьба уже не пустует и пусть завтра придет сюда.

- Так точно, капитан! Разрешите выполнять!

- Разрешаю! Девочку не обижай! – То ли в шутку, то ли в серьез приказал Рисманд, но Миндас сделал обиженное выражение лица – за кого он его принимает!

- Гаст, помоги встать! – приказал капитан, когда рядовой с новопринятой служанкой удалились по дороге вниз к селу. – Нам еще работать и работать.

- Может, вы отдохнете? – Гаст выразительно посмотрел на ногу капитана, намекая на вчерашнюю слабость. Это разозлило Рисманда и он встал резче, чем надо было. В результате нога действительно прострелила болью.

- Гаст, когда мне понадобится твоя жалость, я тебя в письменном виде попрошу! В трех экземплярах, чтобы было чем слёзки вытереть! Понял?

- Так точно!

- За работу! – Рисманд повернулся и, хромая, направился к дому. Им еще гостиную убрать надо, чтобы было где ужинать.

Ночевка в кабинете была ничем не хуже, чем в армейской казарме. Небольшой запах прелости еще оставался, но чтобы его убрать, надо было протопить дом, а летом этого делать не хотелось. Да и дров пока нет. Вчера Миндас с Фахной притащили две корзины еды – картошку, огурцы, курицу, домашние пирожки! И заплатили по Рисмандовским меркам ерунду – полденьгú! Да за такую мелочь с тобой в Гэссэнде разговаривать не будут, а тут четырех человек накормить от пуза! Видно, совсем бедно живут, если за эту сумму столько снеди накидали. Тот же мэр с него целых десять взял за одну ночь и два обеда.

Его солдаты давно встали, и он не стал разлёживаться на старом кожаном диване, единственно уцелевшем во всем доме и по общему решению отданном ему в качестве кровати. Ребята расположились на полу, привычно укрывшись шинелями, что не помешало им хорошо выспаться. Для солдата главное, чтобы сверху не капало, сбоку не дуло, и снизу не текло – на остальное он не обращает внимание.

Солнце едва-едва показалось из-за крон разлапистых деревьев, окружающих усадьбу с трех сторон. С четвертой стороны холм плавно опускался к реке, за которой раскинулись заливные луга. Красота!

Мужики о чем-то громко переговаривались во дворе. Там же был слышен женский голосок. И оттуда же тянуло костерком. Решили не трогать грязную кухню, до которой вчера руки не дошли, а просто, по-походному, привычно на костре разогреть еду.

Он вышел, и сразу услышал «Ой!», а Гаст поднялся с колен и предложил:

- Как насчет умыться, капитан?

- Давай! – Согласился тот и потянул с плеч гимнастерку.

Вчера они просто попадали спать не раздеваясь, да и простыней не было. Так что облиться с утра холодной водичкой, чтобы смыть пот и грязь было самое то!

- Ой! – раздалось опять.

Да что она заохала, в самом деле? Мужиков полуголых не видела?

Он, не понимая в чем дело, посмотрел на женщину. А она широко открытыми глазами смотрела на его тело и лицо. Шрамы! Он совсем забыл! Спина и грудь исполосованы старыми и не очень рубцами. Женщинам отвратительно на такое смотреть, а он вышел, красавец, еще и без маски! Вот и напугал бедную девочку. Мыться сразу перехотелось. Но Гаст уже тащил ведро воды и он, принципиально не стал одеваться. Если ей страшно, пусть не смотрит, а ему стесняться нечего и некого! Барин он или нет?!

- Давай! – Скомандовал он, наклоняясь, и Гаст, с веселым уханьем перевернул на него ведро обжигающе холодной воды. – А-ах! Давай второе!

Вытершись куском чистой тряпки, он сходил и вытащил из саквояжа чистую рубаху. Грязную гимнастерку он сунул в руку, красной как рак, Фахне: «Постираешь!». Та согласно закивала, находясь под впечатлением его утреннего купания.

Едва поели, рассевшись возле костра, как услышали приближающиеся шаги. Со стороны Видного шли с десяток баб и низенький, полненький мужичок. Приблизившись, поклонились всем сразу, и мужик вышел вперед.

- Доброго денька вам, барин! – Сказал он, обращаясь к Гасту. – Вот, как вы и приказали, баб привёл!

Гаст ошарашено оглянулся и Рисманд понял, что надо брать бразды в свои руки. Опираясь на плечо Минадса, он встал и слегка наклонил голову, здороваясь:

- И тебе доброго утра, староста! Я помещик. Зовут меня Рисманд. А тебя как?

Тот недоверчиво, опасаясь, что его разыгрывают, переводил взгляд с Миндаса, с которым познакомился вчера, на Рисманда. На его лице крупными буквами читалось: «А не разыгрывают ли меня?». Но Миндас утверждающе кивнул, и староста перевел все внимание на молодого человека.

- Извините, барин, черт попутал! Меня Савеном зовут. Староста я Видного.

- Здравствуй, Савен. – поздоровался еще раз Рисманд и замолчал.

Он не знал, как дальше себя вести. Вроде бы они теперь его, но это же не военные, которым раз – скомандовал и они все выполнили. Тут подход нужен. А как подойти – Рисманд не знал. Да и с крестьянами он впервые жизни столкнулся вот так, не по-военному.

Гаст, видя его замешательство, решил взять эти вопросы на себя. Опыта у него всё же было поболее, чем у молодого капитана, которому явно было не по себе.

- Я Гаст, Савен! – протянул он старосте руку, - Первый помощник и ординарец капитана. Значит так, дом надо убрать, окна вымыть, что тяжелое перетащить или вынести – звать нас с Миндасом. Плата по полденьги каждой, а тебе староста – деньга. Понятно!

Бабы и староста повеселели. Они думали, что новый помещик будет, как старый неприятным и злым, а этот молодой и добрый. Тот бы накричал сначала, что пришли поздно, а потом еще и работать бесплатно заставил. А этот помощников дает и денюжку платит.

- Спасибо, барин! – поклонились женщины и направились пёстрой стайкой в дом.

Гаст подождал, когда староста тоже отойдет к дому и тихонько спросил:

- Капитан, ничего что я… деньги ваши… ну пообещал?

Рисманд усмехнулся:

- Гаст, ты как себя обозвал? Первым помощником? Вот и помощничай мне во всех делах. И в денежных тоже. Я же цен их не знаю. Я тебе доверяю в этих вопросах. Сколько надо ты говори только – я дам. Да и мелочи это для меня. Кстати, на новые доски там, мебель какую, занавеси, тоже подумай, сколько надо и у кого заказать. Мужиков бы нанять, чтобы отремонтировать веранду.

- Мужиков не получится. – Встрял в разговор Миндас, - Нет в Видном мужиков. Бабы одни. Вдовы. Староста и сын его. Остальные женщины. У них мужики на рудники в Мревский хребет четыре года назад на заработки пошли, а там какая-то авария приключилась, вот их всех под землей и завалило. А без мужа сам знаешь… поэтому они за любую деньгу готовы работать. Вдовы ведь…

- А что вдовы? – не понял Гаст. – Я бы на вдовице женился! Там одна так на меня посмотрела!

- А то, - как не разумному пояснил Миндас, - что вдов в Фарании замуж никто повторно не берет. Обычай такой! Вдова – это мертвая душа. Жить с ней, как с покойником!

- Тьфу на ваши бредни! – Разозлился Гаст. – Одни тупые обычаи! То девку из дома выгнать, то вдов ни за что на одиночество облечь.

И только тут они обратили внимание на помертвевшее лицо своего капитана.

- Закон. Закон это такой. Тупой фаранийский закон. – Проговорил тот побледневшими губами и, развернувшись, пошел прочь.

Второй этаж был меньше первого. Там находились только четыре комнаты. В одной из них стояло кресло и невысокий круглый столик на одной ножке. Гаст сразу распорядился вытащить их на улицу и поставить под раскидистым клёном. Помощи веселым бабам требовалось минимум, ну там шкаф поднять, диван переставить, а со всем остальным они отлично справлялись сами, поэтому капитана решили оградить сегодня от уборки. Вчера он напахался наравне с ними, здоровыми мужиками, а ведь сам еле живой после дилижанса был. Рисманд не сопротивлялся. Делать среди баб ему точно нечего. Может потом, когда возникнет необходимость в мужской руке, но это взяли на себя подчиненные, так что можно сесть в кресло и отдохнуть.

Фахна, почувствовав себя хозяйкой, в первую очередь снарядила несколько женщин себе в помощь убрать кухню. Так что вскоре перед Рисмандом появилась чашка с блюдцем и чайник с отбитым краешком носика. А чуть позже Фахна принесла горячие, пахнущие сыром, лепешки. Рисманд сидел под тенистой кроной, пил чай, кушал лепешки, смотрел как бабы, подоткнув подолы, моют окна и думал, что лучшего места и лучшего времени у него еще никогда не было. Вот что значит быть помещиком! Сидишь, ничего не делаешь, на тебя работают, а тебе даже командовать не надо.

В таком благодушном настроении он, увидев, как неприкаянно мыкается староста, позвал его к себе. Тот сбегал в дом, и, вытащив оттуда стул, уселся напротив.

- Ну как, барин, всё хорошо? – заискивающе улыбнулся он.

- Ага.

Настроение было преотличное. А понимание того, что вот так будет теперь постоянно, делало его еще лучше. Что ему еще надо? Счастья? Ну, это кто что под счастьем понимает. Он – то, что в него не стреляют, и он никого не должен убивать. Здоровья? Нога не болит и ладно! Даже глаз стал чуть-чуть четче видеть. Может даже выздоровеет. Со временем найдет себе девушку, женятся, дети родятся. Теперь ему есть что, кроме винтовки, передать по наследству. Поместье, хоть и маленькое, но уютное. Деньги есть – его капитанской пенсии в этой глуши хватит за глаза и еще отложить на будущее останется. Заслужил на безбедную старость. Хотя о ней думать в двадцать пять лет рано. Но кто сказал, что он больше сорока с его ранами проживет? До сорока и то много! Ему каждый день как счастье.

- Расскажи-ка мне, милейший, о себе, о поместье. Кто тут был? Чем занимался?

Савен, поняв, что с этим молодым военным можно разговаривать по-простому не стал юлить:

- Поместье это называлось «Бористым» - от слова бор, что дальше дома был. Сейчас нет – вырубили, а название осталось. Сначала к поместью было приписано десять сел, но младший сын хозяина в карты очень любил играть. Он и проиграл сначала два села, а потом, как стал хозяином, все остальные. Жестокий был человек, неприятный. Только и делал, что в город ездил. Налоги такие ввел, что вешаться хотелось. Даже за рыбу! А как война началась, они с женой собрались и уехали. Куда – не знаю. Мужики наши, чтобы хоть как-то на жизнь заработать подались в горы. Первый год удачно. Хорошую деньгу им там заплатили! Они и на второй год, как урожай сняли, опять к тому же шахтарю подались. И других за собой сманили. Из соседних сел. Ну тех, кого свои хозяева отпустили. А другие не спрашиваясь – время было такое, что многие хозяева в город уехали. Да не в наш, Хознань, а в крупные. Там, говорили, безопаснее. У нас как ваши военные пришли, а брать нечего. Они эту… фураж, набрали что могли и уехали. Так несколько раз приезжали. А у нас одни бабы. Что с них взять? Есть два коня на всё село, пашем на них, но что там распахать с двух коней? Бабы впрягаются по трое, по четверо. А борозда криво идет. Вот и живем так…

- А второе село? Проéздное? Тоже такое же?

- Нет, - покачал головой староста. – те богаче! Они как ярмарка какая, так всем селом наряжаются. И вдов у них парочка всего. Мужики все на месте.

- А чего? Не захотели с вашими в горы идти?

- Захотели, но староста у них… он сказал «нет», они и остались. А спорить с ним никто не посмеет, он у них кузнец. Единственный на всю округу! К нему и подковать и выковать что люди даже с Хознани едут. Он один налоги за всё село платить может.

- А чего вам не помогает?

- А чем он нам поможет? – вопросом на вопрос ответил староста. – Коней дать, так сами они на них пашут. Мужиков не даст. Деньгами просить, а с чего потом отдавать? Ты вот нам сколько теперь налог положишь?

Не ожидая такого вопроса Рисманд задумался. По бумагам с поместья только десятина пойдет. Но, а там дорожные, церковные, подушные… Совсем не разбирается он в этих налогах. Надо и вправду Гаста спросить. Он из сельских, значит должен знать.

- Ты не волнуйся, Савен, мне пенсии военной хватает. Лишнего брать не буду.

- Это спасибочки! Хороший вы, барин! Добрый!

Рисманд усмехнулся. Его впервые в жизни назвали добрым. Кто бы ему такое в армии сказал? Бывало, конечно, что жалел гражданских, когда смысла их убивать не было. А бывало, что и в детей и в женщин стрелять приходилось. Военная необходимость ‒ и никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет. Выполняй приказ!

- Посмотрим, Савен, посмотрим!

Неопределенно ответил он и откинулся на спинку кресла. Сквозь листья пробивало тонкими лучикам солнце, чувствовать на лице его тепло было приятно, и он погрузился в блаженное состояние, уже не обращая внимания ни на старосту, ни на уборку.

Глава 7. Церковь.

К концу недели дом преобразился. Починили веранду, и теперь на ней можно было распивать чаи. Своей комнатой Рисманд сделал кабинет и спальню за кабинетом. Весь второй этаж он отдал Гасту с Миндасом. Туда же переселилась после недолгого отказа Фахна. Он позволил ей не убирать огороды, и она была счастлива. Так же как и он. К воскресенью бабы собрались в церковь. Но не ту, что в городе, а в ту, которая за Проéздным и он решил сходить с ними.

Идти пришлось рано-рано утром, когда еще солнце не встало, и туман вальяжно лежал на реке и заливных лугах широким молочным киселём. Сначала шли тихо. Его парни пошли с ним, не желая отпускать даже на полдня своего командира, а вдруг что случится, то кто его домой потянет? Несмотря на то, что шрамы зажили, и нога болела всё меньше и меньше, они до сих пор опасались за его здоровье больше, чем он сам.

Утренний перепев птиц слышался вдоль дороги, по которой они шли. Лес просыпался и в серой рассветной дымке причудливые очертания деревьев казались сказочными персонажами. Идти вот так, не опасаясь врагов, не присматриваясь к каждому кусту, и не выслушивая лесную тишину, оказалось на удивление приятно. На всякий случай он надел китель и взял револьвер, но поверить, что в этом мирном спокойном месте на него действительно может кто-то напасть, - в такое верилось с трудом. Земля, на которой не было войны, была доверчивой и открытой. Она не знала грохота пушек и не верила, что люди могут запросто её изувечить, оставить рваные раны окопов и оспинки воронок, разломать хрупкую тишину выстрелами и огнём. Рисманд и забыл уже, что так бывает. И теперь шел и глупо улыбался. Себе. Лесу. Миру.

Выйдя из леса, он увидел впереди поле, а за ним деревню. Она и вправду стояла на единственной дороге между глубоким оврагом и холмом, так что обойти или объехать её был трудно. Все дома располагались вдоль дороги, будто солдаты в шеренге, а с задних дворов выходили длинными узкими языками огороды. Сельские поля находились за оврагом, вокруг которого шла достаточно широкая вытоптанная тропа.

Люди в селе уже встали и то тут, то там слышались коровье мычанье и лай собак. Спускаясь с пригорка, они наткнулись на небольшое стадо, голов в пять, но пастух не спешил вести его на выгон, ожидая, когда подведут остальных. Рисманд с утра не позавтракал, и теперь ему страшно захотелось парного молока, да с куском горячего, только из печи, черного хлеба.

- Миндас, сможешь организовать завтрак?

Но ответил ему не Миндас, а высокая пышногрудая баба с красным платком, завязанным по-вдовьи на лбу.

- Молочка захотелось, барин? Эт мы сейчас!

И подхватив еще двоих вдовиц побежала, сверкая босыми пятками вперед.

Ганс восхищенно хмыкнул. Рисманд посмотрел на подчиненного и понял, что к осени придется играть первую свадьбу. Запал его ординарец на бабу. Главное чтобы та не заупрямилась. По законам Гэссэнда вдова имеет право выходить замуж и никакие обычаи не вправе этому помешать.

К их приходу возле крайнего дома стоял широкоплечий высокий мужик в белой рубахе. Подойдя поближе, Рисманд рассмотрел широкоскулое, поеденное оспинами лицо с окладистой рыжеватой бородой и ровным носом. Глаза спокойно смотрели из-под кустистых бровей, на которые падала ровная каштановая челка.

- Приветствую, барин! – Учтиво, но неподобострастно прогудел он и поклонился в пояс.

- Здравствуй, староста. – Поняв, кто перед ним, поздоровался Рисманд. – Как здоровье, как жизнь?

- Благодарствую, барин! Меня Эраном кличут. Позвольте на завтрак.

- Спасибо, Эран.

Пока они с Эраном разводили сантименты, на центральную площадь уже успели вынести стол, покрыть его цветной скатертью и положить на неё большие горячие буханки черного хлеба. Рисманд сглотнул слюну. Чего только он в жизни не ел – и изысканные блюда, подаваемые королевскими поварами, и шикарные, тающие во рту пирожные, и солдатскую подгоревшую кашу, но вкус черного хлеба был родом из такого далекого детства, что казался просто выдумкой.

Ему налили парное молоко в высокую глиняную кружку, и он с удовольствием выпил. За столом рядом с ним, вытер молочные усы Гаст и сиськастая вдова, перегнувшись через его плечо, долила новую порцию. Эран, почтительно сидел напротив, но не ел, ожидая, когда барин наестся. А Рисманд наслаждаясь каждым глотком и куском хлеба не спешил. Наевшись так, что казалось, не сможет встать из-за стола, он с сожалением отставил кружку. Хватит. Еще до церкви дойти надо. Но Эран решил этот вопрос по-другому. По его знаку рукой на площадь выкатилась двуколка, запряженная гнедым конем.

- Я тут подумал, барин… - Проговорил он, - что негоже тебе пешком в церкви показываться. У нас народ там разный приходит. Скажут, что мы барина своего плохо уважаем. Говорить всякое начнут. И про тебя… и про нас. Так что не побрезгуй…

Капитан хотел сказать, что ему, как пехотинцу большие расстояния пешком проходить привычно, но наткнувшись на выжидательный взгляд, согласился. Пехотные деньки остались в прошлом. Он теперь не военный, а барин, помещик. Надо жить по правилам и одно из этих правил гласит, что не пристало помещику в церковь на своих двоих являться.

- Спасибо, Эран. – Только и смог сказать Рисманд, не зная, что еще добавить. – На обратном пути верну.

- Не, барин. Это пока твоё. Пользуйся. Мне бабы сказали, что у тебя ни коня, ни брички нет. Потом, когда будет, вернешь. А пока, позволь нам, твоим холопам, о тебе побеспокоиться.

- Ну, смотри, Эран! Я ведь не откажусь, буду пользоваться. А ты потом преференции выпрашивать будешь?

Тот только усмехнулся.

- Не знаю, барин, что за «перференции» такие, но налоги мы всегда справно платили. Ты не думай о нас плохо. Мы же от чистого сердца. Кто ж своего барина на посмешище выставлять захочет?

- Ладно. Понял я. – Уже не смеясь, а серьезно ответил Рисманд. – Спасибо.

Путь в повозке сразу стал короче. Кучером, рядом с Римандом, сел Миндас, который, оказалось, до войны извозчиком работал, а потом, во время войны – в конной артиллерии. Капитан управлять конями умел, но чисто по необходимости. Откинувшись на мягком кожаном сидении, он расслабился и получал удовольствие. Вообще, жизнь помещика оказалась на редкость приятной. Тут тебе и услужливые крестьяне, и свой дом, и вкусный хлеб. То-то все помещики, которых он знал, обладали одной общей чертой – они имели округлые животики, и теперь Рисманд понимал почему. Через пару годков такой жизни и у него начнет не застёгиваться китель в районе талии.

Дорога петляла среди невысоких холмов, почти ровных и распаханных до самого горизонта. Потом пересекла пару речек, или это была одна извилистая река ‒ Рисманд на это обратил внимание чисто по армейской привычке оценивать местность, и сделал себе в голове заметку раздобыть карту территории. Наконец, на пригорке показалось высокое островерхое строение церкви с косым кругом над крышей. Чуть правее и сзади основного здания, находился двухэтажный дом с большим садом и обнесенный по периметру высоким забором. Возле церкви уже собирался народ. Было издалека видно яркие пятна платков и рубах, белые воздушные платья и шляпы, черные пиджаки и кепи. Толпа делилась на два неровных островка – слева большой пестрый, справа маленький черно-белый. Со стороны черно-белых по полю были разбросаны двуколки и брички. Служба еще не началась, и люди развлекали себя разговорами, собираясь в группки по интересам.

Появление новых прихожан было встречено общим заинтересованностью. Люди возле церкви замолчали, одинаково любопытно рассматривали приближающихся. Рисманд сразу понял, что ему направо. Хотя, если бы ему дали возможность, он бы выбрал левую цветастую группу. Но правила хорошего тона требовали его держаться своего сословия. Миндас подвел двуколку поближе к пятачку и, спрыгнув, помог спуститься капитану. Люди вокруг зашушукались, оценивая его неловкие движения и полумаску. Риманд будто слышал сквозь этот шум одно повторяющееся слово: «калека». Гордо выпрямившись, он демонстративно оперся на палочку и поправил рукой растрепавшуюся во время поездки челку. Миндас запрыгнул обратно в повозку и направил ее в поле, к другим.

Рисманд остался один.

Согласно правилам хорошего тона, которые ему вбили с детства, мужчина всегда должен первый подойти и поприветствовать дам. А если никто не может его представить, то представиться сам, причем сначала самому старшему, а потом попросить его представить окружающим. Самым старшим и самым важным в этом черно-белом скопище был высокий, седовласый старик, с голубым цепким взглядом и бакенбардами. Рядом с ним стояла такого же возраста женщина, держа над головой в широкополой белой шляпе шелковый зонтик. К ним и направился Рисманд.

- Добрый день, господин! – Он сделал неглубокий поклон. - Позвольте представиться – капитан в отставке, помещик Тенистого Лога Рисманд. Госпожа!

Еще один поклон, но уже более глубокий.

Старик кивнул и протянул руку:

- Помещик Фистии, барон Эвенмар. Моя жена – Лотария.

Женщина подала руку в длинной кружевной перчатке и Рисманд, наклонившись, поцеловал её.

- Очень приятно, госпожа!

Вокруг них уже образовался круг и барон начал представлять:

- Барон Лозэран!

- Очень приятно!

- Помещик Хозрис!

- Очень приятно!

Каждое из имен сопровождалось пожатием руки. Рисманд знакомился и пытался уложить в своей памяти всех представленных, составляя мысленную картотеку, записывая каждому определенную особо яркую черту, как когда-то составлял подобные картотеки на врагов. Все эти помещики были фаранийцами, сумевшими сохранить свои вотчины ценой перехода на сторону Гэссэнда. Эти понимали, что война, гремевшая где-то на севере и на юге, их обошла только из-за того, что воевали не за территории, а за политическое влияние. Короли перекраивали когда-то давно разделенное общее наследство, на которое они оба имели права. Им посчастливилось, что здесь не было промышленности, к которой в первую очередь устремились войска Гэссенда и не было сквозных дорог – сзади, на западе, неприступный горный Мревских хребет, справа и слева бурные реки, которые славились свое стремительной холодной водой. Гэссэндская армии просто обошла этот район с севера, перекрыв мосты, а с юга их земли проходили между Мревскими горами и Южным морем. Все железные дороги и большие города были западнее – их взяли быстро, еще в первый год войны. Потом мощным ударом с юга захватили промышленные центры с восточной стороны Мрев. В горах войны как таковой не было – гэссендцы подкупили горцев-изиров, пообещав им автономию в составе Гэссенда, которую изиры жаждали уже лет четыреста. Сам Рисманд в районе Мрев не воевал, ему хватило Палёных скал в северных предгорьях и приморских степей с их душными суховеями.

- Вы приехали недавно?

После представления начались вопросы, и капитан крутился в круге, пытаясь ответить на все, но при этом пропуская мимо ушей наиболее опасные.

- Да, неделю как… Из армии… По ранению… Участвовал… Это орден «Звезда героя»… Да, награжден… Да, знаю лично… В пехоте… Не думаю, что… Да, поселился надолго…

Помещики пытались понять, что им ждать от новенького. Порядок тут поддерживали сами владельцы больших имений, исправно платя налоги и выдавая положенные сборы. Дисциплину поддерживали тоже сами, в редких случаях обращаясь в масдарский гарнизон. Многие дворяне, не сумевшие предать Фаранию, выехали, бросив свои наделы еще в первые годы войны. Усадьбы держали ополчение только для защиты себя от бандитов, широко открывая ворота отрядам гэссендской армии. Те это ценили и не трогали поместья. Зачем настраивать против себя людей, которые стали на твою сторону? Но теперь, после войны, на свободные земли будут присылать других. Этот молодой капитан был первой ласточкой. Помещики заняли выжидательную позицию.

Вдруг вопросы оборвались. Все смотрели на подъездную дорогу с едва прикрытым отвращением.

- Она…

Выдохнул кто-то.

- Кто? – Рисманд не мог рассмотреть с такого расстояния, но всем телом ощущал, как поднялся градус накала.

- Вдова.

Этого ответа хватило, чтобы руки похолодели. Вдова, которая сама ездит в церковь, должна быть не ниже виконтессы или графини.

Он повернул лицо, чтобы видеть левым глазом и увидел. Она была в ярко-красном платье и шляпке с которой рвался алый шелковый шарф. Тонкие руки в красных перчатках выше локтей уверенно держали вожжи. Эта женщина была как яркое солнце среди белых туч. Рисманд видел каждую складку на её платье, мог рассмотреть каждое ее движение, хотя рядом стоящие люди были для него как белые и черные пятна с едва выраженными лицами. На лице графини застыла вызывающая улыбка, не затрагивающая холодных черных глаз.

Женщина остановилась и сошла с двуколки, даже не озаботившись отправить или приказать отправить ее в поле. Она шла прямо через толпу, и люди расступались, давая ей дорогу. Сначала она привычно направилась прямиком к церкви, но увидев нового человека, изменила направление.

Подойдя, она приказала барону Эвенману, подавая руку Рисманду:

- Представьте нас!

Барон не посмел ослушаться.

- Помещик тенистого лога отставной капитан Рисманд. Графиня Агисита.

- Очень приятно! – склонился над ее рукой Рисманд.

Сзади возмущенно загудели. По фаранийским обычаям целовать руку вдове не принято, можно было только коснуться кончиками пальцев в приветствии. Но он гэссэндский офицер – ему можно. Сзади это то же поняли и приутихли. Теперь многое будет меняться. Надо подстраиваться под перемены, пока они не снесли их весенней талой водой. Если уже дал присягу королю Гэссенда, то прими и его законы. Молодой человек показал им только что разницу между ними. Следовало это обдумать.

- Капитан! – её голос был низким и грудным, отчего внутри всё переворачивалось. Но Рисманд выдержал этот взгляд и этот голос, не выдав холодной дрожи охватившей тело.

- Графиня!

В это время раздался удар колокола, и ворота церкви стали открываться.

- Вы позволите вас сопроводить?

Графиня чуть удивленно посмотрела на молодого человека и улыбнулась, показав ряд белых ровных зубов:

- Вы настолько гэссэнец, капитан?

- Я фараниец, графиня, но я гэссендский офицер и соблюдаю законы Гэссэнда.

- Что ж, - она положила свою ладонь на его левый локоть, - сопроводите. Мне кажется мы здесь с вами единственные цветные птицы среди этого черно-белого воронья. Вы в зеленом, я в красном.

Рисманд был с ней полностью согласен.

Служба прошла на удивление чинно и благопристойно. Молодой, чуть старше Рисманда, святой отец прочитал кусок из Священной книги, добавил свою проповедь, направленную на то, что Бог проверяет нас, посылая испытания, явно намекая на захват Гэссэндом большей части Фарании, но не намекая на сопротивление. Под конец перед алтарем вышел строй мальчиков, которые ангельскими голосами запели Хвалу.

У Рисманда на висках выступил холодный пот. Воспоминания вламывались не спрашивая хочет он вспоминать или нет - его голос под сводами собора вплетается в хор таких же красивых мальчиков, он стоит и поёт Хвалу, а впереди сидят женщины с алчными и похотливыми глазами и он знает, что после одна из них придет за ним…

- Они прелестны, правда?

- Да, графиня, - кивает он, не дрогнув ни единой черточкой. А она смотрит слева, там, где по-прежнему черты лица выделяются идеальными пропорциями и красотой.

- Я приеду к вам. – Шепчет она не спрашивая разрешения, а ставя перед фактом, и он кивает не в силах отказать.

- Да графиня.

И только оставшись один среди расходящихся людей на церковном дворике, он сумел выдохнуть, поняв, что все это время боялся дышать.

- До свидания! – прощались с ним, бросая сочувственные взгляды.

- Всего доброго! – прощался он, соглашаясь с ними.

Его двуколку Миндас подал одной из последних. Рисманд тяжело влез в нее и приказал:

- Домой. Быстрей.

- А мы что, не будем ждать…

- Нет! – резче, чем стоило бы, рявкнул капитан.

- У вас опять болит? – забеспокоился Миндас.

- Да…

Рисманд не стал говорить, что болит не тело, а где-то глубоко внутри груди. Там, где он уже надеялся, что всё переболело и болеть больше нечему. Но память опять услужливо вытащила то, что он с таким трудом забыл. Предательница память.

- Едем! – Еще раз скомандовал он.

Миндас стегнул коня, и двуколка покатилась домой или в то место, которое временно стало его домом.

- Что с ним? – Гаст кивнул на дверь кабинета, в котором заперся, едва приехав, капитан. Ему самому пришлось идти пешком от самой церкви, но в компании веселых вдовушек дорога показалась недолгой. Едва переступив порог дома, он столкнулся с растерянным и озабоченным Миндасом, ходившим взад-вперед по гостиной. Сразу поняв направления переживания друга, он попытался достучаться до капитана, но тот не отвечал.

- И что теперь делать? – Задал риторический вопрос он и уселся на кресло.

- А я почем знаю? – Миндас оккупировал второе кресло. – Как после церкви приехали, так сразу заперся.

- Может влюбился? – Гаст видел всю сценку с графиней, хоть близко не подходил.

- Ага, до нервной дрожи.

- Что, правда? В церкви был споконёшенек.

- А по дороге домой чуть в обморок не свалился. Его трясти начало, я поддержать его, а он холодный и глаз шальной. Доехали, так сам из повозки выпрыгнул, чуть не упал, и в кабинет. Что делать – не знаю.

- Умереть не может? Если умрет, куда мы тогда?

- Да не должен. Ты знаешь, как его в армии называли? Божий снайпер!

- Ты уже и это узнал? И когда?

- Я сразу тоже не понял, потом только, когда сопоставил… винтовка эта его на всем фронте известна. Божий круг на прикладе только у него.

- Да ну, не ври! Божий снайпер он такой…

- Какой?

- Черт!... Не знаю… О нем все больше рассказывали, а вот описаний ни разу не слышал. Но говорили, что везучий и яйца у него стальные.

- Только при нем такое не ляпни. Не любит он этого прозвища.

- Да знаю я… Его потом еще «Героем Саюмана» назвали…

- И что мы теперь с этими стальными яйца делать будем?

- Давай подождем. Что бы ни случилось в церкви, он должен это пережить. Иначе что толку с его репутации.

- Ладно. Ждем. – Согласился Миндас. – Давай до вечера. А потом, если что, дверь сломаем.

Что такое страх? В бою страх один. Когда боишься кого-то - другой. Когда себя – третий. Когда за кого-то – четвертый. Рисманду казалось, что он испытал все виды страха, а нет… оказалось, что есть страх прошлого, который накатывается на тебя волнами и грозит уничтожить, растворить в себе. В глаза любого страха можно посмотреть, можно пойти навстречу и, пропустив через себя, стряхнуть, как капли воды. Но тот, что пришел сейчас, сбросить не получалось. Он въедался в душу, в память, в саму суть и требовал забыться, стать безвольным маленьким человечком, заполненным ужасом.

Там в церкви было его детство. Там, среди этих мальчиков, красивых, с ангельскими голосами. Он знал, кто они и что их ждет. Знал и боялся. Но не за них, а внутри себя. Тот дом за церковью был приютом. Он вырос в одном из таких, его воспитали, привили манеры и отдали сначала в публичный дом для богатых вдов, а потом одной из них. Он стал «племянником». Рабом обиженной на весь мир женщины. Вдовам нельзя было по закону многое, но в противовес общество закрывало глаза на мерзости, которые происходили за закрытыми дверями дворянских особняков. На людях всё чинно – вдова взяла на воспитание племенника, хорошо воспитанного красивого мальчика, обходительного, доброго, четного, а на самом деле… Что творили вдовы с этими мальчиками общество предпочитало не знать и не вмешиваться. Своеобразная плата за то, что вдова не имеет право на замужество. За то, что её выбрасывают из общества, и обрекают на одиночество. А с «племянником» можно ходить на балы, на светские приемы. Его, конечно, не принимают как полноценного члена семьи и со временем, после смерти «хозяйки» он может даже получить какую-то чиновничью должность, если проявит себя. Это так благопристойно и так милосердно – одинокой женщине взять на себя трудности по содержанию и воспитанию подростка. Так появилась целая индустрия воспитания и продажи «племянников». Если есть спрос, то должно быть и предложения. Спрос был… предложения тоже. Сегодня он опять видел их…

Но окончательно погрузиться в пучину страха и отчаяния ему не дал очередной стук в дверь. Вместе с ним голос Гаста пытался докричаться:

- Господин капитан! К вам приехали! Откройте, господин капитан! К вам приехал мэр! Господин капитан!

- Мэр? – вспомнить мэра-хозяина гостиницы получилось не сразу. – Какой еще к черту мэр?

- Так тот, что из города! Из Хознани! Храстив который!

- Какого черта ему надо! – Разозлился Рисманд. – Ладно, пусть подождет! Сейчас выйду!

Заправить гимнастерку, оправится, причесать отросшие волосы перед осколком найденного в куче мебели, зеркала. Морда пятнами, но ему не с дамой целоваться. Чего там это мэр хочет?!

Храстив выглядел не лучше. Даже более перепугано, чем сам Рисманд. На нелюбезное приветствие стал извиняться за внезапный визит и только после вопроса:

- Так что ты хотел?

Стушевался и попросил:

- Помощи… господин капитан! Помогите! Вы тут единственный военный на всю округу! Если вы не поможете, не знаю что и делать!

Рисманд некоторое время смотрел на мэра, пытаясь собраться с мыслями, а главное с эмоциями и, наконец, буркнул:

- Проходите в столовую! Фахна, подай обед! Сейчас разберемся с вашей проблемой.

Проблема, по мнению Рисманда, выеденного яйца не стоила. Мэру пришло распоряжение принять и распределить по землям одно отделение во главе с сержантом. Всего двенадцать человек личного состава. И в чем тут трудности?

- Ну, так куда их селить? Вы же понимаете, у города земли нет. Она вся помещичья. А к кому я пойду? К Хозрису, к Лозэрану или к самому Эвенмару? Да они на меня собак спустят, разговаривать не захотят! А вы военный! Знаете, как с солдатами объясняться! Пусть они в другой район уйдут! Что им стоит!

Ага, уйдут. У солдат приказ. А у мэра в голове один страх за свою жопу, которая может пострадать. А с другой стороны – мужики-гэссэндцы, да еще военные… А что? Может выгореть! Надо эти традиции ломать через колено, не давая опомниться и построить оборону. И почему бы не начать со своих баб?

- Когда они прибывают?

- Так через три дня!

- А чего ты так поздно?!

- Письмо только утром увидел. Оно себе лежало на подоконнике. Я думал кому из постояльцев или горожан. А как после церкви никто не зашел, не забрал, решил посмотреть. А оно мне было! Ну, пока прочел…

- Ладно, время есть. За три дня оборону в чистом поле возводили. А тут… отделение разместить! Завтра приезжай, а я тут подумаю, что сделать можно.

- Спасибочки! Большое спасибочки! – Мэр был счастлив переложить ответственность со своей головы на другую. И пусть эта голова сейчас была мало способна на подвиги, но на решение такой проблемы ее должно было хватить.

Дождавшись, когда бричка толстяка скроется за деревьями, Рисманд взмахом головы показал своим подчиненным занять места за столом.

- Имеется задача: с одной стороны есть двенадцать мужиков, которым обещали по куску земли под пашню, с другой есть земля, которая не обрабатывается, но неформально принадлежит бабам, формально конечно селу и мне, но это опустим. Что надо сделать, чтобы каждый получил желаемое?

- Переженить их! – ответ Гаста соответствовал тому, о чем ранее подумал сам Рисманд.

- Так они же вдовы! – не понял Миндас. – Их никто замуж не возьмет!

- А мужики – гэссэндцы! Им на твои обычаи плевать! Мне, например, тоже! А баба она всегда баба! Ей без мужика плохо! – Разозлился Гаст.

- Ну ладно… - нехотя, но понимая, что капитан прав, согласился Миндас. Ему было тяжело нарушать столетиями устоявшиеся традиции. Но то были традиции Фарании, а теперь здесь Гэссэнд. Может и вправду менять всё надо к чертям собачьим.

- Тогда вот что Гаст, придется тебе еще раз ноги потрудить. В Видное сбегать. С бабами поговорить, а потом со старостой ко мне!

- Будет исполнено, господин капитан!

Никто не слышал, как из кухни вышла Фахна. Она стояла тихо, и только когда разговор был закончен, рискнула спросить:

- Господин! А господин капитан! А меня можно тоже… замуж?

Рисманд и оторопевший Гаст одинаково ошарашено переглянулись, но ответить не успели, как рявкнул Миндас:

- Нет!

- Но почему?

- Потому! - разозлился Мандас, вскакивая и ударяя по столу. - Потому что я сам на тебе женюсь!

Вот теперь ошарашено ахнула уже Фахна.

- А что?! – Эмоционально продолжил Миндас, - Она-то не вдова!

Рисманду и Гасту оставалось только с этим согласиться.

Глава 8. Свадьба по-рисмандовски.

Подготовка к групповой свадьбе заняла два дня. В первый день он поставил ошарашенного таким решение мэра перед фактом. Пришлось даже налить водочки, чтобы у того инфаркт не случился. Потом ехать с мэром в город и уговаривать уже священника. Тот, несмотря на свою чопорность, ситуацию понял правильно, и вспомнил, что церковь светские законы соблюдала, но безбрачие вдов никогда не поддерживала. Просто молчала по этому поводу, но и грехом никогда не объявляла. А традиции они от людей, а не от Бога! В Святом Писании нет ни слова, чтобы женщина имела только одного мужа на всю жизнь. Там говорилось о многомужестве, что многие пытались трактовать, как наличие двух мужей один после другого, хотя церковь запрещала только одновременный брак с двумя мужчинами. Закон, запрещающий вдове выйти замуж опять опирался какой-то древний случай, когда королева хотела выйти замуж повторно, а её дети боялись, что муж заберет у них наследство. Королеву тогда заточили в крепость, и выдали этот закон. С другой стороны, количество смертей мужей тоже резко сократилось. Если раньше женщина могла избавиться от нелюбимого мужа и выйти повторно, то теперь нет. Мужей стали беречь, какие бы они ни были. Статус вдовы был настолько низок, что получить его по собственной инициативе идиоток не находилось. Наследство переходило теперь только по прямой линии – детям. А если детей не было – братьям и племянникам. Хороший закон был в своё время. Но сейчас, после войны, да ещё в составе другого государства, надо понимать, что лучше.

Утром третьего дня, Рисманд, опять поехал в город, чтобы как единственный военный, лично встретить отделение. Мужики оказались серьезными и были готовы отстоять свои интересы перед любой гражданской штафиркой, но оказавшись перед капитаном, стушевались. Рисманд наоборот воодушевился, увидев такой солидный настрой и после представления сразу перешел к делу.

- Значит так, бойцы, есть у меня тут одно село с бабами и хорошими землями. Но на сегодня заброшенными, так как нет рабочих рук. Земли эти – мои собственные, дарованные королем за службу. Вам тоже земли дарованы, но не выделены. А я готов эти земли вам отдать и налоги брать только королевские. Но… с условием!

- Каким? – отставные вояки зашумели, перебивая друг друга.

Капитан обвел всех взглядом. Все старше его, с крестьянскими широкими лицами.

- Как насчет жениться?

Они загалдели еще больше:

- А на ком, господин капитан? А они красивые? А если не понравится?

- Тихо, тихо! Объясняю – бабы вдовы. Все в самом соку. Заставлять никого не буду – выбирать будете сами. Кто не захочет – неволить не буду. Это только предложение.

- А что? Я не против! – черноглазый и чернобородый рядовой огладил бороду и усмехнулся. – Без бабы хозяйство – не хозяйство!

- А если они не согласятся? – этот вопрос задал маленький щупленький плюгавенький мужичок с хитрым прищуром глаз.

- Бабы согласны. А так как их больше, чем вас, то всем достанется!

Поотвечав еще на пару десятков вопросов, но уже касающихся общей жизни и земель, Рисманд решил подвести итог:

- Значит, решение приняли?

- Так точно! – загудели те.

- Тогда объясняю, как это будет происходить…

На следующий день отделение, во главе с капитаном ровным строем вошло в село. Их уже ждали. И не только невесты. Весть о необычной свадьбе, да еще и с вдовами разнеслась по соседним селам и поместьям со скоростью молнии и народ не смог пропустить такое развлечение. Недалеко стояли несколько бричек с помещиками, но они не приближались к площади, решив понаблюдать за непонятным действием со стороны. Да и сидя сверху виднее. Рисманд решил не обращать на них внимания. У него своих забот хватало.

- Отряд! Стой!

Отделение замерло посреди улицы. Кратко поздоровавшись с мэром, одетым в новый мундир городовым, и святым отцом, которые сидели за покрытым белой скатертью столом, он развернулся и скомандовал.

- Налево!

Напротив солдат, смущаясь, но при этом умудряясь призывно улыбаться и хитро оценивающе стрелять глазами, вдоль улицы стояли женщины. Гаст объяснил им, что надо делать, и даже попытался построить во что-то напоминающее шеренгу.

- Отряды, слушай мою команду! – бабы тоже зашевелились, их никто еще отрядом не называл, но Гаст объяснил, что надо слушать приказы барина, если хотят замуж. – Бабы, кто хочет замуж, платки долой! Солдаты, обручальные подарки приготовить!

Женщины переглядывались и с опаской потянули с головы платки. Стыдно-то как! Мужики чужие без платка вдову простоволосую увидят. Но и замуж хочется!

Солдаты потянули из-за пазухи сложенные цветные платки с широкой бахромой. Для крестьянской бабы запредельная роскошь. Вчера Рисманд выдал всем по злотому из личных денег, чтобы они их купили. Всю лавку в городе обнесли. Некоторые на собственные деньги еще и по гребню добавили. Сама большая проблема возникла, когда стали обговаривать кто за кем будет выбирать, сначала думали по возрасту, но младшие возмутились – им может красивых баб и не достаться. В звании все равны, ну кроме сержанта, но и он не стал требовать себя в первых рядах. Решение подал всё тот же плюгавенький мужичок, предложивший написать на бумажках имена, а капитану доверить их из шапки тянуть. В какой последовательности кого вытянет, так будет. Все согласились.

Толпа, окружившая женихов и невест зашумела, увидев подарки. Среди пришедших капитан увидел Эрана с красивой статной женщиной чуть ниже его и двумя молодицами, наверное, дочерьми, рядом. Сам пришел и полсела, если не всё, прихватил – кто же захочет невиданное действо такое пропустить? Потом из поколения в поколение рассказывать, как вдовиц замуж выдавали. Рисманд видел устремленные на себя сотни глаз – любопытных, серьезных, оценивающих, насмешливых, недоверчивых, надменных и просто веселых, но равнодушных не было. Он не любил быть в центре внимания, но обстоятельства требовали стать мишенью для их недовольства и сделать первый шаг. Он один из тех, кто изменил их миропорядок, и он несет полную ответственность теперь за их жизни.

Он встал по стойке вольно, чуть расставив ноги и заложив левую руку за спину, а правой опираясь на палочку.

- Бабы!

- Да, барин! – нестройно заголосили те, а одна вообще попыталась поклониться, но ее дернули, пшикнули и она, устыдившись, потупилась.

- Слушайте сюда! Каждый солдат подойдет к понравившейся женщине и предложит ей обручальный подарок. Если она согласна, то подарок принимает. Если нет – отказывает. Но! Вернуть она может только два подарка! Два раза отказать! Понятно! Третий подарок взять обязательно! Солдаты могут предлагать до тех пор, пока все не будут обручены!

- Да, барин!

- Так точно!

Это им тоже вчера объясняли. Гаст – бабам, а он солдатам. Так что говорил он в основном для зрителей, чтобы те поняли порядок действия.

- Отделение! - Солдаты выпрямились, так как наступало самое ответственно время. – Смирно! В порядке очереди, готовсь! – И будто поднимая взвод в атаку, скомандовал. - Первый пошел!

Первым оказался чуть сутулый рябой мужик. Он вышел из рядов строевым шагом и, обернувшись к капитану, доложил:

- Рядовой Ковас! Разрешите выполнять!

- Разрешаю!

Ковас медленно пошел вдоль шеренги женщин. Те встретили его молча, но веселые, шальные глаза говорили сами за себя. О том, чтобы не звать и не хватать за руки им тоже сказали – у всех должно быть равные возможности.

Солдат остановился перед полноватой, но миловидной бабой и протянул платок. Та схватила его мгновенно, будто боялась, что мужик передумает и счастье, которое казалось уже в руках, может исчезнуть. Но счастье только широко улыбнулось щербатой улыбкой и протянуло руку.

- Ковас.

- Данья!

Солдат вытащил её из рядов вдов и повел к капитану. Женщина от счастья, что её выбрали, и что она стала первой женой, спрятала улыбающееся и плачущее одновременно лицо в подаренном платке и со всей силы вцепилась в руку будущему мужу.

- Господин капитан! Выбрал… вот… Данья!

- Поздравляю, рядовой! Становитесь.

Солдат с невестой отошли в сторону от капитана, становясь третьей, отдельной группкой.

- Второй пошел!

Вторым оказался сержант. Он выбирал долго. Прохаживаясь вдоль строя баб туда-сюда. Наконец, выбрал красивую молодую женщину. Она покраснела, стыдливо потупилась, но платок не взяла.

Толпа охнула и осуждающе загомонила. Баба чуть не плача отвернулась, но решение не поменяла. Сержант недовольно поджал губы и пошел опять. В этот раз он остановился в конце шеренги и протянул платок спокойной миловидной женщине, которая с достоинством его взяла обеими руками и поклонилась в пояс. Она была не настолько красива, но сержант, наоборот, расплылся в довольной улыбке. Почтительность, которую выказала невеста, явно пришлась ему по душе.

Дальше мужчины и женщины немного освоились и даже начали перемигиваться. Одна женщина отказывалась брать платки, пока не подошел тот, кому она строила глазки.

Плюгавенький мужичок походил, походил. Да и подошел к самой высокой плотной бабе на голову выше его. Толпа расхохоталась. Баба с интересом смотрела сверху вниз на мужика. Один подарок она уже отвергла и если не возьмет и этот, то следующий взять обязана. А если никто больше не предложит? Без мужика что ли оставаться? Она кинула взгляд на тех, кто остался, и никто из них не показался ей интересным. А мужичок между тем вытянул из-за пазухи брошь в виде цветка и все соседние бабы ахнули. Да и платок у него был не просто цветной, а с крупными яркими цветами – в два раза дороже, чем у других. И она приняла решение! Выдернув из рук мужика платок и набросив на плечи, она подхватила его под руку и потащила к барину! Сама! Но мужичок лыбился так, что сразу становилось понятно – он был счастлив! Капитан благословил и их.

Мужиков становилось все меньше и бабы начали поглядывать друг на друга, оценивая свои шансы. Всем хотелось замуж. Тут уже не до отказов. Бабы хватали подарки без отказов, уже понимая, что следующий может и не предложить.

С предпоследним солдатом случился казус. Мужик просто уронил платок, а соседка той, кому этот платок был предназначен, возьми и нагнись быстрее! Мужик оторопело постоял, посмотрел – на ту, которую хотел замуж взять, на её шуструю соперницу, - и махнул рукой: «А ладно!». Хотел одну, получил другую – может оно и к лучшему. Но отвергнутая вдова разревелась, и последний мужик, не вынеся женских слез, отдал свой платой ей.

Рисманд даже не думал, что так распереживается. Одно дело воевать, а другое дело судьбы решать. С гражданскими всегда дело иметь труднее. Но всё обошлось. Невыбранные вдовы расстроились, но приняли свою судьбу и повязали опять вдовьи платки.

- Господин капитан! Разрешите обратиться?

Перед капитаном вытянулся Гаст с той самой грудастой вдовицей, что бегала в Проéздное.

- Позвольте и мне жениться! Я тоже вдову выбрал!

- А ты чего вне строя решил это делать?

Гаст вины за собой не видел, но если начальству кажется, что ты виноват, то оно в своём праве.

- Виноват, господин капитан!

- Пользуешься служебным положением, капрал?

- Никак нет!

- Ладно, разберемся. – Не стал при всех накалять обстановку, Рисманд. – Становись в строй!

- Есть!

Ну вот. Кажется все. Наставала вторая часть – венчание. К венцу невесту ведет отец или ближайший родственник, а жениха – начальник или отец. У баб ближайшими родственниками были отцы, матери и дети, но не у всех. А так как свадьба была коллективной и для того, чтобы не вносить сумятицу, роль общего посаженного отца взял на себя староста. А со стороны солдат выступил капитан.

Святой отец стал перед небольшим переносным алтарем, похожим на тот, что использовали полковые священники. Двое его помощников зажгли свечи. Односельчане и гости подтянулись ближе, становясь сзади и с боков от молодоженов. Мужики сняли головные уборы. Помещики, что сидели в своих бричках и пролетках тоже сошли, став рядом. Святой отец начал Воззвание низким, хорошо поставленным баритоном, который никак не шел к его худощавой фигуре. Служки подтянули красивыми тенорами. Спев Воззвание, потом Хвалу, он обвел рукой вокруг головы и груди косой круг. Все собравшиеся повторили жест и поясно поклонились. Подержав пару секунд ладони над свечами, показывая Богу и людям, что руки чисты, а божья милость принята, он повернулся к прихожанам. Если бы церковник был в чем-то грешен или божья милость его обошла, то свечи бы опалили руки святого отца, а это был бы плохой знак, обозначающий, что Бог не хочет этого обряда. Но все пока шло благополучно.

Солдаты и их невесты стояли парами друг за другом. По обряду надо было обратиться к жениху, указав на недостатки невесты, а потом к невесте, указав на недостатки жениха, потом прочитать Наставление и только тогда соединить их руки. Но святой отец и посаженные отцы немного изменили ритуал. Понимая, что каждой паре в отдельности Наставление читать будет долго, святой отец, решил обратиться ко всем сразу до представления пороков, заодно и немного подкорректировав его, объявив, что Бог возлюбил дщерей своих раз дал им еще один шанс и они должны быть благодарны Богу и своим новым мужьям, которые приняли их под свою опеку.

К оглашению недостатков тоже подошли нестандартно, и вместо святого отца возложив это на тех же на мэра и капитана, который делал это по-солдатски:

- Рядовой Ковас – восемнадцатый пехотный полк второй пехотной дивизии!

Святой отец принял это как самый большой изъян жениха – тот был солдатом.

- Дарья – вдова! – Объявил мэр. – Двое детей!

Это тоже воспринялось серьезно. Двое детей, да еще вдова – страшный недостаток!

- Берешь ли ты, Ковас, эту женщину в жены со всеми ее недостатками?

Обратился святой отец к Ковасу. Недостатки в возрасте пяти и восьми лет тоже выжидательно выглядывали из-за мамкиной юбки.

- Беру! – огласил солдат.

- Принимаешь ли ты, Дарья, этого мужчину как своего мужа со всеми его недостатками?

- Беру, святой отец!

- Тогда обменяйтесь…

И тут святой отец, а вместе с ним Рисманд и мэр замерли. Капитана пробил холодный пот – он забыл, не подумал, что надо обручальные браслеты! Он никогда на свадьбах не присутствовал, вот и забыл, как оно делается!

- Барин! – негромко окликнули слева. Он повернул голову и встретился взглядом с Эраном. Тот хитро улыбаясь, протягивал деревянную шкатулку, разделенную надвое – с одной стороны массивные железные мужские браслеты, а с другой стороны – тоже кованные, но более тоненькие – женские. – Возьми, барин!

- Тогда обменяйтесь браслетами, - провозгласил над ухом святой отец, и Рисманду ничего не оставалось, как взять один женский и один мужской и протянуть солдату.

- Где взял? – Тихо спросил Рисманд Эрана, улучив момент, когда все внимание было занято поцелуем молодоженов.

- Так кузнец же я! – Так же тихо ответил тот. – Вот и подумал подарок сделать.

- Спасибо! – Искренне поблагодарил капитан, понимая, что он уже дважды должен старосте Проездного.

Свадьба шла своим чередом пока все пары с Гастом под конец не поженились. Святой отец еще раз воспел Хвалу, которую дружно подхватили прихожане, а бывшие вдовы пели с такой искренней благодарностью, что у многих слёзы выступили.

Официальная часть закончилась, и помощники из мужиков соседнего села потащили на улицу столы и лавки. Женщины стали выносить из домов снедь, которую он готовили еще со вчера, а новые мужья – помогать по мере сил и необходимости. Краем глаза Рисманд увидел, как несколько помещичьих бричек отъехали, но три остались и от них шли к нему мужчины.

- Миндас! – позвал он. Тот вырос за левым плечом. Сегодня он занял место новобрачного Гаста и выполнял роль ординарца. – Встреть!

Тот понял о ком речь, кивнул и пошел встречать нежданных гостей.

Начальству застелили белой скатертью отдельный от остальных стол, на который хозяйки стали метать лучшие свои блюда.

Как и представлял Рисманд, гостями оказались барон Лозэран и помещик Хозрис. Они еще у церкви были первыми из тех, кто подошел представиться и теперь не побрезговали прийти на крестьянскую свадьбу. Лозэран был среднего роста веселым мужчиной приятной внешности, в облике Хозриса можно было увидеть изирские черты – нос с горбинкой и высокий лоб под копной черных вьющихся волос. Наверное, дед с изиркой в своё время хорошо покувыркался, вот внучок и пошел в бабку. Третьего представили ему как барона Ютоса и он оказался чистокровным гэссэндцем. Но не приезжим, как Рисманд, а местным. Его семья тут жила еще со времен раздела. О чем молодой человек, выглядевший всего на пару лет старше Рисманда, с гордостью рассказал. Как и то, что когда гэссэндцы сюда пришли, он был первым, кто их встретил хлебом с солью. Наверное, ставил себе в заслугу, что земли Хознани остались вне войны. Говорил он много и с присущим юности задором, рассказывая о своем поместье, родителях, о природе Хознани, о том, что поддерживает Гэссэнд относительно закона о вдовах и восхищается Рисмандом, решившимся на такую свадьбу. Сам бы он, хоть и всецело за Гэссэнд и сам гэссэнец, ответственность за такое бы не взял.

- Но вы военный! Про вас слова тут не скажут! А мы к слухам привязаны! А вы во сколько лет в армию пошли?

Рисманд к этому времени объевшийся и весьма подобревший, ответил:

- В восемнадцать.

- А ваша семья не препятствовала?

- Я сирота.

- А… вот оно что…Извините! – как-то стушевался молодой человек. У него самого полная семья, да еще двое младших братьев и сестра. – Я не хотел вас расстроить.

- Ничего страшного. Не у всех детей могут быть семьи.

- Да, да, конечно! А где вы воспитывались?

- В храмовом приюте. – Ответил Рисманд и внутренне замер. Если сейчас они сопоставят то…, но помещики посчитали, что он говорит о гэссэндском приюте и продолжили беседу. У Лозэрана была молодая жена, которая, оказывается, хорошо играла на фортепиано, о чем он с гордостью похвастался и пригласил в гости. Хозрис похвастался коллекцией холодного оружия значительную часть которого составляли редкие изирские кинжалы с тончайшей гравировкой рукояти и ножен. Он так описывал её и так цокал целуя кончики сложенных щепоткой пальцев, что Ютос просто потребовал, чтобы они с Рисмандом в ближайшее время оценили предметы. Мэр благочинно помалкивал и наворачивал еду, запивая вкуснейшим зваром. Святой отец со своими служками оккупировали край стола и в беседы не вступали.

Под конец свадьбы традиционно произошла драка. Выпившие солдаты и не менее пьяные крестьяне стали что-то выяснять и доказывать друг другу, кто кого первым ударил так и не разобрались, но Рисманд чуть не поседел, испугавшись, что сейчас будет убийство и уже готов был вмешаться. Но народ воспринял драку на ура, расчистив место дерущимся, а Миндас поспешил успокоить своего командира, объяснив, что это нормально и мужикам надо проявить себя померявшись силами. Действительно, после драки стали пить мировую и пьянка приняла новую форму.

Поняв, что официальная и неофициальная часть закончена, а время склоняется к вечеру, помещики стали прощаться, хваля Рисманда и желая ему все так дальше делать. За ним раскланялись мэр и святой отец. Оставшемуся одному Рисманду Миндас тихонько намекнул, что мужики теперь справятся и сами, а двуколка подана и не желал бы капитан отдохнуть после столь бурного дня. Капитан согласился. День и вправду выдался очень насыщенным и нервным. Тем более он чувствовал, что тоже напился и устал.

Он тихонько встал и, не прощаясь, уехал с Миндасом в усадьбу.

Лето проходило незаметно. Рисманд привык к спокойному размеренному существованию, требовавшему от него только есть, спать и гулять. Иногда он впрягался в мужскую работу только ради того, чтобы размяться, и мужики привыкли, что их барин свободно может и дрова наколоть, и брёвна потаскать. А однажды он, увидев, как мужики косят, подошел и потребовал научить его. Шагать в ряд с остальными он не смог, без палочки он сильно хромал, припадая на правую ногу. Но мужики выделили ему участок, и он под руководством капрала счастливо осваивал азы сенокоса.

Вставал он рано. Приютская, а после военная привычка не давала разоспаться. Он взял за правило брать палочку и гулять – то до Проездного, то до Видного, где его ждало всегда парное молоко и горячий черный хлеб. Селяне потакали барину в его любви к простой еде и прогулкам. Барина если не любили, то относились с искренним уважением. А то, что инвалид, так не им же за него замуж выходить! Фахна давно перестала охать и ахать, глядя, как он по утрам обливается холодной водой. Здоровый сон без ночных марш-бросков, сытная еда и свежий воздух с не напрягающей физической нагрузкой лечили лучше всех госпиталей вместе взятых. Раны зажили, и он уже не ощущал боль при ходьбе, да и глаз стал лучше видеть, что его очень радовало.

Миндас решил со свадьбой не спешить, а сделать все по человечески – осенью, когда все крестьянские работы будут закончены и начнется пора свадеб. Это рисмандовская свадьба чуть страду не перебила, но ему позволено было. Тем более, что о свадьбе по-рисмандовски рассказывали не только по округе, но и до самого Масдара. Некоторые возмущались, другие восторгались, но все приходили к выводу, что молодой капитан начал слишком резво менять традиции. Да еще и без согласований. Рисманду на мнение общества было глубоко наплевать. Он жил в усадьбе, выезжая только к Ютосу. Один раз съездили с ним вдвое к Хозрису, у которого и вправду оказалась впечатляющая коллекция древнего и изирского оружия. В храм при приюте Рисманд больше не ездил. Ему хватило одного приступа, чтобы понять, что тяжелые воспоминания никуда не делись, а только спрятались глубоко внутри и молчали до времени. Изменить что-то в системе приютов, как он это сделал со свадьбой, он не мог. Поэтому решил для себя просто дистанцироваться от приюта и от этого храма.

В церковь он теперь ездил в город. Это было дальше, но городским он был безразличен – ну еще один помещик, они-то с ними никакого дела не имеют, и они равнодушно делали вид, что его в церкви нет. А его это устраивало. Тем более, после того, как однажды святой отец попросил его остаться после службы, а потом взял и предложил зайти на чаёк. Рисманд подумал, и согласился. Чопорный внешне и казавшийся неприступным святой отец, оказался душевным человеком, много где побывавшим и имеющим обширные знания, на которых он основывал свои суждения. Рисманду было интересно их слушать, тем более, в своей жизни он никогда не учился книжным премудростям. В молодости его учили только тому, что должен знать благовоспитанный молодой человек, потом он работал, и у него не оставалось времени, чтобы хоть что-то читать, тем более книг в доме вдовы не было. А потом армия. Так что он жадно впитывал знания, которыми с ним щедро делился святой отец, имевший своё мнение по многим вопросам и с удовольствием читал книги по истории и миропорядку, которые одалживал ему священник из собственной, весьма обширной, библиотеки. Эти воскресные посиделки стали настолько привычными, что Рисманд уже не представлял, как жил, если их не было бы.

Мир разорвался одной единственной запиской, переданной в воскресенье через Гаста: «В субботу приеду. Графиня».

Глава 9. Графиня

Принимать аристократку – это не то, что устраивать дружеские посиделки с Ютосом. Рисманд прекрасно знал уровень, который должен соответствовать приему высшего дворянства. Но дом, чтобы с ним не пытались сделать за эти месяцы его ребята и он сам, выглядел как старая полуразвалившаяся усадьба. Его хоть и отмыли, поменяли окна и двери, но стены не красились уже Бог знает сколько лет, а обои как были старыми, еще довоенными, так и остались, отклеившись в некоторых местах. Потолок тоже желательно было перебелить. Старая мебель со следами починки, но не настолько идеальной, как делается в хороших ателье настоящими мастерами-мебельщиками. По-настоящему надо было бы всё выбросить из дома, дом отремонтировать заново и тогда купить комплектный гарнитур под цвет новых обоев. А пока было: с дома по нитке – барину прихожая и кабинет. Ну еще столовую кое-как собрали, но выглядело это по-крестьянски просто, даже не претендуя на баронский уровень. Не то, что графский!

Зачем она приедет? Тогда, возле церкви он не придал значения её словам. Мало ли бабы говорят! И то, что баба – графиня не сильно меняло его уверенность в пустых фразах брошенных между прочим. Она хочет с ним поближе сойтись? Но зачем он ей?! Он инвалид, калека и совершенно не собирается выходить в высший свет. Ему достаточно этой по-крестьянски обставленной усадьбы, а для общения ему хватало Ютоса и святого отца Дементия.

Но желание женщины – это закон! А желание потомственной графини для него, мелкопоместного дворянина 2-го разряда, получившего дворянство благодаря выслуге в армии – вдвойне! И принять он должен её на уровне!

Собрав в столовой Гаста и Миндаса, Рисманд поставил им задачу и выдал деньги. Гаст должен был, подключив солдат и их жен, включая свою женушку, организовать быстрый, но максимально качественный ремонт. А с Миндасом Рисманд решил съездить в город и подобрать материал для штор и, по возможности, мебель. Не стоило забывать о всяких второстепенных, но не менее нужных вещах, как скатерти, подсвечники, посуда и столовые приборы. Рисманд очень надеялся, что его капитанской пенсии хватит на столь непредвиденные траты.

Четыре дня общими усилиями усадьба преображалась. Мужики и бабы делали всё возможное, чтобы привести её к близкому требованиям капитана состоянию. Привезли новую мебель в гостиную и столовую. Фахна с восторгом протирала и расставляла фарфоровую посуду с серебряной окантовкой, которая казалась ей недостижимо воздушной, что она боялась накладывать в неё еду. В пятницу Рисманд, который эти все дни спал не в спальне – её тоже переделывали, а на втором этаже, спустился вниз и остолбенел. Всё блестело, сверкало, пахло свежестью и приятно радовало глаз. Потолок перебелен, стены обклеены новыми темно-синими в полоску обоями, им под стать была крепкая, без претензий мебель: диваны, кресла и стулья с атласной сине-серебряной обивкой были по-военному консервативны и прочны. Бархатные голубые шторы придавали дому уютный вид, а натертый до блеска паркет напоминал бальный зал. Ребята даже отремонтировали старые напольные часы, брошенные прошлыми хозяевами, и теперь они радостно отстукивали минуты. Конечно, усилий его команды не хватило на второй этаж – там все оставалось по-прежнему, но Рисманд надеялся, что туда графиня не сунется.

Перед домом на лужайке выстроились все его работники. Мужики из Проездного, солдаты из Видного, их бабы, позевывающие и прикрывающие кулачками рты – кажется, в эту ночь во всем доме спал только он и то только потому, что его насильно отправили в комнату Гаста с просьбой не мешаться под ногами. Он с гордостью осмотрел нестройную шеренгу. Ради него эти люди готовы были сутками работать, чтобы доставить ему удовольствие и не позволить своему барину ударить лицом в грязь.

- Спасибо! – Поблагодарил он от чистого сердца.

- Да ладно, барин! Не стоит, барин! Всё нормально, господин капитан! – Донеслось со всех сторон.

- Спасибо! – Повторил он еще раз, не зная, что еще сказать. – Идите уже, отдыхайте!

Толпа разделилась на два ручейка и потекла в сторону Видного и Проездного. А он сам опустился крыльцо и вздохнул. Ну вот. Их работа закончилась. Начинается его.

- Миндас! – позвал капитан.

С тех пор как Гаст женился, он начал больше времени проводить в селе у жены, а Миндас как-то незаметно потихоньку занял его место ординарца рядом с Рисмандом.

- Да, капитан!

Так же незаметно армейские отклики тоже поменялись. Теперь и Миндас, и прибегающий время от времени Гаст, обращались с капитаном армейско-крестьянской мешаниной. От военного устава они оставили обращение по званию, а «Есть!» и «Так точно!» заменили простонародным «Да!». Капитан к этому отнесся философски и не требовал выполнение каждой буквы устава, понимая, что мужики сами из крестьян и им такое обращение удобнее. Тем более жизнь сама требовала расслабиться и отдыхать, а не ходить по стойке смирно.

- Запряги коня! Надо в город съездить!

- Хорошо, капитан! Сей час будет исполнено!

В городе он в первую очередь зашел к мэру. Тот был на своём рабочем месте. Хотя, что считать рабочим местом Храстива было непонятно. Вопросы горожан он решал тут же, не отходя от стойки, а кому какие бумаги выписать – посылал в соседнюю комнату к секретарю. Благодаря этому в его таверне всегда были посетители, а пока очередной проситель ждал приема, то почему не глотнуть заодно бокальчик другой пива или, если не пил хмельного, то чаю с бубликами и вареньем.

К молодому помещику после свадьбы по-рисмандовски, ставшей почти легендарной, Храстив стал относиться с теплотой и даже какой-то отческой заботой. Иногда заезжал проверить что все у того хорошо, а если капитан приезжал по своим делам в город, всегда был рад его принять и накормить. Храстиву всё время казалось, что молодой человек плохо питается, раз нет у него присущего помещикам животика. В этот раз тоже, едва заметив входящего в сопровождении ординарца Рисманда, Храстив бросив все дела, заголосил на кухню:

- Манка, Манка, капитан пришел! Тащи жаркое! И хлеба не забудь!

- Храстив! – Попытался утихомирить того капитан, - Опять сначала закормишь, а потом поздороваешься!

- Так, господин помещик, вы же как тростинка! Худой, высокий, только плечи широкие, а так – один кости да кожа! Манка сегодня такое жаркое приготовила! Вы такое, поди, и в жизни не ели! Если две тарелки не съедите, обещаю, больше никогда свою стряпню не похвалю!

Жена мэра, Манка, уже постелила на стол скатерку и принесла большое блюдо, от которого действительно поднимался одуряющий запах мяса и специй.

- Да я ж столько не съем! – возмутился Рисманд.

- Так вы и не одни! – заметил Храстив. – Ваш помощник, я помню, тоже покушать любит!

- Ладно! – усмехнувшись, согласился капитан.

После жаркого, которое, как и предсказывал Храстив, Рисманд умял две тарелки подряд, подали кофе с булочками и Рисманд откинувшись и сыто рыгнув, позвал:

- Храстив! На два слова!

Тот, оставив очередного просителя, подсел за стол.

- Слушаю, господин помещик!

- Мне нужна твоя помощь!

Храстив расплылся в улыбке – вот и понадобился он молодому помещику, не всё же едой долги отдавать.

- Всегда помогу, господин помещик! Что надобно-то?

- Ты в городке людей хорошо знаешь, посоветуй, кого мне нанять. Мне на сутки нужна хорошая кухарка. Такая, чтобы дворянские блюда знала. Пирожные, утку под кисло-сладким соусом… Ну и всякое такое.

Храстив озадаченно почесал в затылке, подумал минутку и спросил:

- А вам обязательно кухарка? Может повар подойдет?

- Да повар даже лучше! – обрадовался Рисманд.

- Есть тут один. Раньше, до войны в герцогской усадьбе работал, потом, как те сбежали, в городе объявился. Держит маленькую кофейню ближе к выезду из города.

- Конкурент что ли твой?

- Да какой конкурент?! Он шоколад там, кофе со сливками, пирожные подаёт. Так что у него в основном дети да бабы. Мне с ним делить нечего.

- Ну, тогда сразу и скажи, кто может роль слуги сыграть?

- А зачем вам? Приём устраивать будете?

- Ага. Для одного человека.

- Человек видно серьё-ё-ёзный… - хитро прищурился Храстив.

- Тебя не спросил! – Отшутился Рисманд. – Ну, так есть?

- А чего нет?! Сын этого повара у меня работает секретарем. Он все повадки дворянские знает – и накрыть, и подать, и обслужить.

- И что? Одолжишь мне своего секретаря?

- Хорошему человеку мне ничего не жалко. Дам ему выходной. Сейчас позову и тебе представлю. А заодно он покажет, где папкина кофейня.

Секретарем оказался молодой парень одного возраста с Римандом. На круглом лице выделялись бледно-голубые льдистые глаза, казавшиеся надменно-холодными, однако приятная располагающая улыбка делала его обаятельным. Рыжеватые волосы он укладывал манерными завитками на лбу, отчего все незамужние девки томно вздыхали.

- Знакомьтесь, Мисаманд! Капитан Рисманд, помещик Тенистого Лога.

- Очень приятно, господин Рисманд! – Поклонился Мисаманд, и капитан отметил, что поклон, с точки зрения манер, идеальный. Когда-то он сам так же кланялся.

- Здравствуйте, Мисаманд. У меня вот какое дело к вам. Хочу вас на сутки нанять для принятия одного очень важного гостья. Вас и вашего отца. У меня есть кухарка и ординарец, но мне нужен другой уровень обслуживания. Плачу злотый за день работы. Каждому.

Храстив поджал губы и восхищенно покачал головой – капитан умеет уговаривать! Да за такие деньги он сам бы за плиту встал. Но куда там – уровень не тот!

- Благодарю, господин! Я, думаю, что мы с отцом примем предложение!

Вот, сопляк, как расшаркивается за злотый! А сидит в конторе за двадцать деньги в месяц!

- Когда и куда нам прибыть?

- Сюда, через час. – Капитан если делал, то делал всё быстро, не откладывая. Тем более времени оставалось мало.

Мисаманд вопросительно посмотрел на мэра, ожидая вердикт начальства, и тот согласно кивнул – отпускаю.

Познакомившись с поваром, Рисманд позволил себе чуть-чуть расслабиться. Этот надменный, манерный мужчина своё поварское дело знал великолепно. Они обсудили особенности кисло-сладкого соуса, торта по-королевски, пудинговых пирожных и остались друг другом довольны. Миндасу был представлен длиннющий список продуктов, которые надо было доставить из сёл в усадьбу, а Мисаманд вызвался привезти из города недостающие ингредиенты.

Но Рисманда волновала не только готовка и подача. Он не знал точно, во сколько приедет графиня. А к этому времени в усадьбе, кроме повара и слуги никого не должно остаться. Фахну забрал Гаст еще вечером, а Миндас удостоверившийся, что капитан одет как на парад, медали и ордена блестят, а сапоги начищены, был отправлен вслед за своей невестой со строгим наказом раньше следующего утра в усадьбе не появляться.

Рисманд не боялся себе признаться, что не хочет встречаться с графиней. Если можно было бы этого избежать, он с удовольствием это сделал. Она вызывала у него дрожь, как яркая гусеница внезапно упавшая на лицо. Гусеница не была опасна и даже могла быть красивой, но первое впечатление, когда тело невольно вздрагивает и инстинктивно пытается её сбросить, было именно тем чувством, которое поселилось у него внутри. Но еще в детстве Рисманд научился держать эмоции под равнодушной маской. Кто-то воспринимал ангелочка с безучастными глазами, как интересную игрушку, кто-то, наоборот, приходил в ярость. Но и те и другие делали все, чтобы расшевелить его. Пять лет назад только война помогла ему опять стать человеком, стать собой. Сегодня надо было вернуться, спрятать себя, вытащив почти забытую маску и стать на время обходительной, учтивой и вежливой куклой.

Приезд графини он чуть не пропустил, сидя в кабинете и бездумно глядя в окно. В какой-то момент он понял, что двуколка аристократки уже почти подъехала к крыльцу, а он на нее просто не обращал внимание.

- Мисаманд! – Заорал он, срываясь с кресла.

Но тот, каким-то шестым чувством поняв, что бежать надо не к Рисманду, а в противоположную сторону, в два шага достиг дверей и чопорно склонившись, распахнул их в тот самый момент, как графиня к ним подошла.

В этот раз графиня была одета в голубовато-фиолетовое платье и темно-синюю шляпку. Она недовольно поморщилась, что никто не вышел её встречать, но две склоненные в почтительных поклонах фигуры, не дали недовольству проявиться.

- Здравствуйте, капитан!

Она царственно протянула руку, чтобы он дотронулся до кончиков пальцев, но Рисманд по-гэссэндски поцеловал кисть.

- Приветствую вас, в моей скромной обители, мадам!

Она по-хозяйски огляделась

- А у вас тут миленько… - Признала она.

Что хотела графиня увидеть осталось неизвестным, но то, что она лицезрела вызывало в ней злость. Даже придраться не к чему! Новая мебель, новые обои – этот капитанишка успел всё!

Она прохаживалась, рассматривая дом, а Рисманд рассматривал ее саму. Перед церковью он определил, что она молода и красива, но тогда она была в шляпке с вуалью, был ветер, а вокруг было множество людей, и он не мог сосредоточиться только на графине. Теперь смог. Алисита не была молода, на это указывали чуть заметные морщинки вокруг глаз, мятая кожа шеи – женщина ухаживала за собой, но скрыть следы старения невозможно. Рисманд умел видеть женские достоинства и возрастные изменения даже там, где их настойчиво пытались скрыть косметикой. Графиня давно перешагнула рубеж в пятьдесят лет, но умудрялась выглядеть на тридцать -тридцать пять и продолжала играть из себя молодую вдову. Ей это нравилось. И этот капитан, такой молодой, но такой серьезный тоже заинтересовал её.

Графиня зашла в кабинет. Тут было все по-мужски лаконично – стол, кресло, секретер. На столе в одиночестве лежала книжка.

- Вы читаете «Мироздание» Эхарда?

- Да, графиня.

Она хмыкнула. Скучнейшая книга! Может ли оказаться, что капитан такой же скучный. Алисита посмотрела на него. Лицо, разделенное маской – с одной стороны прекрасная половина, подобная обличью ангела, с другой закрытый маской облик демона. Необычного разреза серо-зеленые глаза с длинными ресницами, ровная линия бровей, тонкий аристократический нос. Этот мальчик до ранения был, наверное, возбуждающе красив. Но то, что закрывала его маска возбуждало её намного больше. Чтобы не наброситься на него прямо сейчас она отвернулась и заметила:

- Я не заметила у вас ни одной картины, капитан. Вы не любите живопись?

- Люблю, мадам.

- Вот на этом месте прекрасно бы смотрелся ваш портрет. Вы были очень величественны на коне со шпагой!

- Простите, мадам, но я пехотинец.

- Правда? – Она сделала вид что расстроилась, но уже в следующее мгновение игриво улыбнулась. – Тогда вы должны быть изображены в центре боя с флагом в руке, поднимающий солдат в атаку.

- Может быть я так и нарисую. – Согласился Рисманд, понимая, что такую картину он точно никогда не закажет. И не потому, что не хочет, чтобы его нарисовали, а потому, что это будет самый дурацкий сюжет, на котором когда-либо изображали боевого офицера.

- Мадам, - обратился он к графине увидев, что Мисаманд подаёт знак, что в столовой всё накрыто, - позвольте пригласить вас в столовую?

- Конечно, мой милый капитан!

Она с улыбкой положила пальцы на его локоть. Этот мальчик вызывал у нее всё больший и больший интерес.

Обед подавался на фарфоровых тарелках и блюдах. Тоже новых. Нежнейшее мясо в восхитительном кисло-сладком соусе таяло во рту. Ничуть не хуже, чем у столичных поваров. Слуга был предупредительный и вовремя менял блюда и подавал вина. А манеры самого капитана выдавали в нем дворянина. Забавно. Откуда же ты такой взялся?

- Капитан Рисманд?

- Да, мадам.

- Хватит этих мадам. Зовите меня просто – Алисита.

- Как скажете, Алисита.

- А вы позволите называть вас просто Рисманд?

- Конечно, Алисита. Зовите меня, как вам удобно.

Согласился капитан. Какие же эти женщины все одинаковы. Вопросы, манера речи, повадки. Он даже мог сказать, какой будет следующий вопрос – про войну.

- А вы когда присоединились к армии Гэссэнда?

В последний год войны многие знатные фаранийцы, понимающие, что поражение неизбежно, стали переходить на сторону Гэссэнда. Но в армии таких не приветствовали.

- Я в армии Гэссэнда с первых дней войны.

- Это ужасно! Вы, были таким молодым, а уже воевали.

- Да.

- Сколько вам было лет?

Все её вопросы походили на выпады, а ему оставалось только отбивать.

- Восемнадцать.

- А ваши родители? Как они отнеслись к тому, что вы воюете на стороне Гэссэнда?

Это был удар ниже пояса, но Рисманд предусматривал и этот вопрос.

- Они не смогли мне ничего сказать. К этому времени они были мертвы.

Всё честно. Ведь если бы они не были мертвы, он бы не был сиротой. Но когда они умерли – это ей знать не обязательно. Пусть думает, что он их потерял перед войной.

- Я вам так сочувствую!

Её голос был искренен настолько, насколько вообще может быть искренней пятидесятилетняя аристократка, приехавшая в одиночку в дом молодого помещика.

- Эта война – такое бедствие! Мой муж, к счастью не дожил до этих страшных дней! Но вы… вы такой молодой… и такой…

- Покалеченный? – решил подсказать Рисманд.

- Да! То есть, нет! Героический! Я хотела сказать героический!

Нет, дорогуша. Ты сказала то, что хотела! Он с удовольствием пронаблюдал на её лице растерянность. Но она быстро взяла себя в руки.

Чай подали в гостиную. Там же, расположив ярусами на двух придиванных столиках, Мисаманд разложил пирожные. И по взмаху руки Рисманда с глубоким поклоном удалился.

Он предложил ей на блюдечке белое кремовое суфле и она взяла его, жеманно облизывая ложечку. Но не доела, отставив.

Рисманд напрягся и не зря.

Графиня потянулась к нему и дотронулась до лица.

- Ты очень красивый мальчик! – прошептала она. – Сними эту маску…

И не дожидаясь сама потянула за ленту. Открывшееся зрелище заставило ее взволнованно замереть. Она провела пальцами по шрамам ото лба к щеке. Глаза возбужденно заблестели и в них проявилось безумие.

- Ангел и демон в одном лице... Прекрасно! Прекрасно!

Рисманд уже понял, к какой категории относится эта вдова. Внутри всё замерло и похолодело. Тело вспоминало, как такие же пальцы проходились по ранам от плетей и так же наслаждались. Почему он тогда, как и сейчас позволял этим рукам делать с ним ужасные вещи, почему не сопротивлялся? Воспитание? Их приучали никогда не сопротивляться. Но это был не физический страх расправы или наказаний. Нет, это был ступор глубоко внутри, запрещающий даже подумать о сопротивлении. Это ступор останавливал кровь в сердце, заставляя замерзать чувства и эмоции. Но он уже не тот приютский мальчик, и не «вдовий племянник». Так почему он дрожит перед ней, как кролик перед удавом и не может сбросить эти потные противные руки?

А она, уже ничего не спрашивая, расстегнула его китель и потащила с плеч, возбужденно дыша в ухо.

- Покажи мне себя всего, мой маленький калека…Тебе ведь было больно? Да? Эти шрамы. Они просто кричат о боли!

…Такие же руки, такие же губы… десять лет назад. Он помнил. Женщина с обвисшими грудями и дряблым животом ползет к нему на кровать, мерзко улыбаясь разрисованным ртом. А он раздетый лежит не в силах пошевелиться от отвращения и холода. «Иди ко мне, мой мальчик!» - шепчут морщинистые губы и требуют поцелуя. И он обнимает её. Целует. Содрогаясь от омерзения выполняет все её требования. Она стонет, прижимаясь к нему, облизывая его лицо скользким языком. «Хороший мальчик! Хороший…».

Но сейчас он уже не мальчик. Давно уже не тот мальчик, который не мог ничего сделать. Он военный офицер, а не жалкая вдовья подстилка. Стоило убегать, бежать в другую страну, воевать, чтобы опять попасть в руки вдовы-садистки? Он смотрел в подернутые страстью глаза графини и поражался, насколько она отвратительна. От былой красоты не осталось и следа – перед ним была старая жаба, питающаяся чужой болью и страхом.

Он сорвал руки графини со своих плеч и грубо отбросил.

- Пошла вон! – Медленно и спокойно проговорил он.

- Что? – Она не сразу поняла, погрузившись в свои грёзы.

- Пошла! Вон! – Повторил он раздельно, равнодушно глядя ей в глаза.

До нее, наконец, дошло, и графиня в ярости вскочила. Ей еще никто так не смел перечить!

- Ты еще пожалеешь! – Закричала она и, увидев, что он даже не поменял выражения лица, прошипела: - Я тебя уничтожу!

Она в несколько шагов оказалась у двери, сама её распахнула и выбежала вон. Снаружи донеслось обиженное ржание коня и сразу дробный стук копыт – видно взяла сразу рысью.

Рисманд постоял еще некоторое время. Потом подошел, аккуратно прикрыл дверь и сел обратно в кресло, зажав голову между ладонями. А может быть стоило пойти навстречу женщине и отдаться? Вдовы имеют так мало развлечений и так много внутренней боли, которую они любят вымещать физически. Эти обиженные судьбой и страной люди, получающие от мира только презрение и отвечающие миру тем же. Но почему крестьянские вдовы остаются людьми? Он видел вдов ремесленников и торговцев – они брали на себя обязанности мужей и добивались уважение своими силами. И только дворянки позволяли себе становиться садистками или мазохистками. Высшее общество закрывало на это глаза. Об это не принято было говорить, все делали вид, что ничего такого нет. Это была круговая порука – мы тебя не видим, а ты об этом молчишь. И всё благопристойно.

А он пошел против одной из них. Но он - не высшее общество. И тем более не фаранийское высшее общество. Он боевой гэссэндский офицер. Захочет убить, что ж, пусть попробует. Война – это всегда смерть и он никогда её не боялся, и не испугается теперь. Убьет так убьет. Хотя он только почувствовал, что такое жизнь. Не выживание, не сражение, а просто жизнь. И это ему понравилось. Но для того, чтобы эту жизнь сохранить он ни в чью постель не ляжет. Хватит. Назад дороги нет и не будет.

Полумрак постепенно затопил гостиную и Рисманд, будто очнувшись от долгого сна, поднял голову. Надо зажечь свечи. И не помешала бы чашечка кофе. Он снял и положил на диван китель, обиженно звякнувший медалями. В одной гимнастерке стало легче двигаться. Опираясь на палочку прошел в столовую. Его встретила темнота. Но из-под двери кухни выбивалась узенькая слабая полоска света. Похромав на кухню, открыл двери и увидел сидящих возле плиты повара и Мисаманда. Они тихонько о чем-то спорили. Обернувшись на открывающуюся дверь, они виновато замолчали. Вчера было договорено, что после подачи чая и сладкого, повар с сыном должны тоже покинуть усадьбу. Но вот – остались.

- Почему не ушли? – Поинтересовался Рисманд. В душе он был благодарный им, что они не бросили его, но хотел бы узнать причину.

- Не обижайтесь, господин помещик! Мы же безлошадные. Вот подумали, что до города засветло не успеем, а ночью по лесу не хочется. Так мы тихонько посидим на кухне до рассвета, а там пойдем.

- Ладно, - Согласился капитан, понимая, что они где-то правы. Графиня приехала во второй половине дня, пока поели, а вечером, на ночь глядя, идти в город не так весело. – Подайте тогда кофе. И покушать осталось?

- А как не осталось, господин помещик! Наготовили же с запасом!

- Ну, тогда подавайте! И сами присоединяйтесь. Голодные небось?

- Да нет!

Но он уже не слушал, а медленно, припадая на правую ногу, развернулся и пошел к своему месту за обеденным столом.

Через несколько минут, Мисаманд поставил перед ним чистые тарелки, бокал, разложил вилки и ножи.

- Садитесь тоже сюда. – Распорядился капитан. – Мне одному скучно.

- Так… не положено. – Удивился слуга.

- А мы никому не скажем! – Пошутил Рисманд.

Мисаманд принес блюда и поставил еще пару тарелок – себе и отцу. Они сначала с опаской присели, но потом перестали стесняться.

- Мисаманд, у нас вино осталось?

- Конечно, господин! Принести!

- Ага. И еще пару бокалов. Пить в одиночестве грешно, а в одиночестве, когда есть компания – грубо.

Мисаманд вопросительно посмотрел на отца: «Это нормально сидеть и пить за одним столом с барином?», но тот кивнул: «Раз барин так хочет!» и сын быстро организовал бутылку и еще два бокала.

Разговор завязался как-то сам собой. Сначала Рисманду было интересно, что еще умеет готовить повар, потом повар поинтересовался гэссэндскими блюдами, но капитан из гэссэндской высокой кухни ничего не знал, зато поделился рецептом солдатского гуляша на пяти крупах. Потом вспомнил, как однажды он у них подгорел и ему, как самому младшему, пришлось отдирать котелок. В ответ повар рассказал, как Мисаманд подавая первый раз на приёме так запаниковал, что уронил пирожное прямо на бальное платье герцогини. А та даже не возмутилась. Мисаманд в отместку рассказал, как отец случайно по ошибке налил в кофе герцогу вместо коньяка вишнёвый сок и тот заставил его выпить получившийся напиток прямо возле стола. «Это было необычно! - рассмеялся мужчина, - Но больше я не хотел бы его пить!».

Как-то неожиданно часы в прихожей гулко отстучали двенадцать раз, и Рисманд понял, что напился и пора бы хоть пару часиков поспать. Отец с сыном умостились на диванах в гостиной, сказав, что вообще-то готовились просидеть ночь на кухне, а спать на барских диванах – это предел их мечтаний. Они тоже были выпившие, и капитан не стал их переубеждать. Сам он отправился в спальню при кабинете и, не раздеваясь, уснул.

Глава 10. Ярмарка

Разбудило его солнце. Оно в наглую залезло на его постель и теперь целилось горячими лучами прямо в лицо. Он попытался спрятаться под подушкой, но подушка почему-то предательски ускользнула на пол. Тогда он закрылся ладонью. Но и через нее солнечные лучи слепили глаз. Это сколько же уже времени, если солнце успело обойти полусадьбы и вылезти из-за крыши противоположного крыла? Так оно поднималось ближе к полудню. Вот это он поспал!

Рисманд всё-таки поднял подушку и прикрылся. Вставать не хотелось. Вчера хорошо выпили, закусили, поговорили. Хороший получился вечерок. Назло дню, испорченному графиней. О затратах он не сожалел – ремонт давно было пора сделать, новую мебель тоже куплена надолго, а застолье – ну так, когда ему лейтенанта дали, так он свою трехмесячное жалование по кабакам оставил. И не жалел.

Во дворе кто-то ходил, занимаясь хозяйственными делами. Пора и барину вставать. Да и кофе захотелось сразу. С теми пирожными, что вчера даже не попробовал. Он попытался встать. Голова не болела, но во всем теле была неприятная слабость. Это следовало поправить двумя вещами – холодной водой и горячим кофе.

- Гаст! – Закричал он.

Потом, подумал и вспомнил:

- Тьфу ты! Миндас!

Но в спальню действительно вошел Гаст.

- Проснулись, капитан?

За дверью радостно загалдели. Барин вставать изволили! Ну, наконец-то!

- Гаст, пусть воды принесут на двор – ополоснуться. И пусть кофе поставят. И тех пирожен…Их никто не трогал? – Начал распоряжаться Рисманд.

- Кто же возьмет, капитан?! – возмутился Гаст.

- Тогда пусть подадут. И бабам по одной – там много напекли.

За дверью радостно взвизгнули.

Вот бабы! Им бы только сладенького!

Избавившись от мятой гимнастерки и шаровар, он вышел во двор в одних кальсонах. Дворовые уже привыкли к его расписанному торсу и теперь уже никто не охал и не ахал. Сполоснувшись и одевшись в новые штаны и рубаху, Рисманд ощутил себя настоящим крестьянским барином.

- Барин! А барин! Вам в столовой накрыть или на веранде будете! – донеслось из полуоткрытых дверей кухни.

- На веранде, Фахна!

Неделя пошла своим чередом, и о приезде графини он стал забывать, как о страшном сне.

На веранде было необычно шумно - приехал мэр и с ним еще двое подростков. Миндас с молоденьким конюшим принимали лошадей и гостей. Супружница Гаста, розовощекая и шебутная Авдонья накрывала на стол, принимая от прибегавшей Фахны чашки и блюдца.

- Утречка, барин!

- Доброе утро, господин помещик!

- Здравия желаю, капитан!

Рисманд тоже поздоровался. Поместье оживало. Не то, чтобы он любил шумные компании, но одиночество тоже надоедало. Лето неожиданно подошло к середине. С полей убрали пшеницу и рожь. Скоро очередь подсолнухов, наклонивших свои головки до самой земли. Видное ожило. Перестало быть селом-призраком и на следующий год можно будет их обложить обычным налогом, а не половинным, как сделал Рисманд в этом году.

Только сев за стол, капитан обратил внимание, что Храстив в красной выходной рубахе, в которой раньше его Рисманд не видел.

- Что это ты разоделся, Храстив? Ко мне в парадной форме не ходят!

- Так я не к вам. А на ярмарку! Ярмарка сегодня! А к вам по пути заехал. Вот мальцов прихватил – по петушку сладкому куплю.

- Ярмарка? – Переспросил Рисманд и замер, боясь показаться несведущим. Слово такое он знал, и знал, что это что-то вроде базара, но сам никогда в жизни на ярмарке не был. По молодости он жил в городах, а на войне ярмарки не проводили. Сейчас он даже не знал, можно ли ему туда приехать, или это только для крестьян.

- Барин! Вы бы тоже съездили! – Вмешалась Авдонья. – И нас с Гастом взяли! А то наши с Видного собрались, а Гаст сказал, что при вас будет!

Гаст покраснел и вцепился жене в руку, пытаясь утащить от стыда в дом. Вдруг капитан на такое своеволье бабы осерчает? Он без его ведома привел ее и домработницей поставил, а та уже и рот перед барином открывать стала.

Но Рисманд только рассмеялся.

- Ну, если все идут, то почему бы и нам не съездить? Миндас, Фахна, вы с нами?

Счастливые улыбки были ему ответом.

- А где эта ярмарка? – Спросил он у Храстива.

- На поле перед церковью.

Рисманду тут же расхотелось ехать. Но он уже пообещал, так что делать нечего. Не отказываться же без объяснения причин, а объяснять – не хочется. Лучше уже съездить, да и посмотреть, что же это такое – ярмарка.

По дороге ему встречались одетые в лучшие одежды крестьяне его сёл и незнакомые, шедшие в ту же сторону. Они отступали к краю дороги и неглубоко кланялись:

- Добрый день, барин!

Крестьяне из других сёл кланялись и поглядывали на приветствующих с любопытством – своим помещикам они так вольно обходиться не смели. Воскресный день, да еще и ярмарочный собирал народ с окрестных сел и гнал к церкви. Дорога пестрела яркими платками, юбками и вышитыми рубахами – как на праздник какой-то.

Чем ближе к ярморочному полю, тем больше людей встречались на дороге. Даже отойти на обочину не было места. Пришлось придержать коня и ехать шагом, наравне с идущими.

Ярмарка была огромной! Всё поле, вплоть до церкви и дальше на холм было уставлено телегами, столиками, какими-то домиками, состоявшими только из веранды и навеса. С краю поле перегородили несколькими загонами и там были слышны ржание коней и блеянье овец. Всё это двигалось, разговаривало, кричало, торговало и веселилось. Это отдаленно напоминало полковой бивак после победы.

- Капитан! Капитан! – Не сразу услышал, как Миндас его зовет.

- Да, Миндас!

Молодому человеку не удалось скрыть от бывшего солдата своё ошеломление. И тот решил взять над ним шефство – капитан хоть и старше его по званию и по выслуге, но судя по ошарашенному лицу, ребенок ребенком!

- Ну что, капитан, прогуляемся?

- А повозку куда?

- Присмотрят!

Действительно, к ним уже бежали мальчишки, на бегу предлагающие посмотреть за конем. Миндас бросил им мелкую монету и те повели коня с повозкой куда-то в сторону края поля.

Попав внутрь толпы, Рисманд сначала оглох. Вокруг все кричали, что-то совали в руки, чего-то требовали, но потом пообвыкся и ему стало нравиться идти в этом напористом галдящем потоке. То, что он сначала принял за домики, оказались несколько сдвинутых телег с врытыми столбами по бокам с накрытыми двумя скатами кровли на четырех столбах. Телеги были накрыты досками, на которых стояла разнообразная утварь. Торговали тут всем и даже больше. Одеждой, мебелью, кухонными принадлежностями. «Вот дурак! – подумал про себя Рисманд, - мог бы здесь закупиться на всю усадьбу! Но кто ж знал! В следующий раз надо заранее узнать, когда ярмарка и список покупок подготовить».

Его привлекла висящая за одним из продавцов деревянная с латунным набалдашником трость. Миндас молчаливо стал рядом, чтобы капитан смог не спеша оценить товар. А то толкнут, собьют с мысли, и будет барин потом жалеть, что не купил.

- Любезный, а покажи мне вот ту трость!

Продавец, опытным взглядом оценил и военную выправку, и ранения, и дородного мужика-охранника за плечом – помещик, бывший военный, инвалид. Так что трость не праздный интерес, а необходимость. Но бывшие военные фиглярства не любят, с ними надо почтительно и серьезно.

- Вот эту, господин?

- Рядышком.

- Пожалуйста!

Рисманд получив трость в руки сразу ощутил ее тяжесть. Латунное навершие и наконечник столько веса не дадут. Он посмотрел на хитро прищурившегося, но пытающего держать лицо продавца.

- Говори секрет!

- Ой, барин! Вас не проведешь! Глядите!

И он резко нажал, с поворотом отделил набалдашник и потянул. Внутри оказалась кованный четырехгранный стилет с двумя долами. Стилет занимал одну треть трости – не длинный, но если кого пырнуть или клинок отбить, то лучше не придумаешь. Не для фехтования, а для убийства или самообороны. Рисманд понял, что влюбился в оружие, будто созданное для него, калеки.

- Сколько?

- Семь злотых.

- Ууу! – Потянул Миндас из-за спины и капитан понял, что сумма по меркам подчиненного запредельная.

- Два!

- Шесть, барин! Клинок-то какой! Не сломается!

- Три! – Произнес Рисманд уже поняв, что сойдутся они на четырех. А весь этот торг только ради самого торга. И это ему не понравилось, но за такую трость он был готов отдать и шесть.

- Пять! И не злотым меньше!

- Четыре!

- Ба-а-арин! Разорите вы меня! Ладно, четыре!

Когда они отошли Миндас, осуждающе покачал головой:

- Не умеете вы, капитан, торговаться! Надо было с десяти денёг начать!

- Миндас, я вообще первый раз в жизни торгуюсь! – Признался Рисманд оторопевшему ординарцу.

- Где ж вы росли, барин?! – Удивился тот, но по выражению лица капитана понял, что спросил лишнего и замолчал.

Они еще походили, но уже молча. Людская суета, столь захватившая его сначала, быстро утомила. От долгого хождения заныла нога. Пора было выбираться отсюда. Но был еще один момент, который капитан почти забыл:

- Миндас, слушай, конь-то у нас эранский. Рано или поздно отдавать надо. И повозку. Как ты думаешь, тут можно купить?

- Лошадей-то? Конечно! И двуколку новую. А лучше возок закрытый. Осень на носу, а там и зима. На двуколке не разъездишься.

- Тогда давай, производи диспозицию нужного объекта.

Миндас немного постоял, вытянув шею и поднявшись на носочки, поводил головой и указал:

- Вот туда, капитан!

Они опять шли через ряды, но это уже было целенаправленно и продвижение шло быстрее. Обойдя церковь, они вышли к огороженным загонам. Но Миндас потащил его дальше. Туда, где толпились мужики. Подойдя ближе, они увидели, что внимание приковал вороной красавец, игриво переставляющий тонкие ноги и гордо вскидывая узкую морду с белым пятном на лбу.

- Красавец! – Восхитился Миндас.

Рисманд оценил коня, но только как красивый предмет. Самому ему такой был не нужен, а он очень прагматично подходил к тому, что необходимо и что красиво, а еще доступно. Этот конь подходил только под одну категорию, а значит интереса не представлял.

- Идем дальше! – Скомандовал он. Терять время в праздном любовании он не собирался.

Дальше был ряд таких же гордых и красивых жеребцов, предназначенных под седло для выездов. Возле них важно ходили помещики других усадеб, разодетые в черные костюмы с дамами. Одетого по-простому Рисманда не прельщало столкнуться нос к носу с кем-то из них. Они обошли полукругом площадку с верховыми конями, и зашли в другой загон. Тут продавались кони попроще – тягловые.

- Миндас, ты в конях разбираешься?

Тот сначала от удивления поперхнулся, но сразу взял себя в руки и позволил надменно фыркнуть:

- Пехтура!

Это было не оскорбление капитана, а отношение одного рода войск к другому.

- Пушкари копытные!

Не остался в долгу Рисманд, и они рассмеялись понятной только военным шутке.

Сначала Миндос обратил внимание капитана на гнедого коня, понуро жующего сено.

- Неплохой. Спокойный. Восьми или десятилетка. Такой не погонит.

- Ладно. Торгуй. – Разрешил капитан, решив со стороны понаблюдать за бывшим конным артиллеристом, да еще и извозчиком. Сам он в конях разбирался на уровне – вот конь, вот седло, это надевают, на этом ездят. То есть обслужить при необходимости и проехать мог, а вот оценить стать, возраст и характер – нет. У Миндаса это выходило на редкость справно – он знал, какие вопросы задавать, куда смотреть и как сбить до нужного размера стоимость коня. Сошлись на двенадцати злотых. Чуть больше, чем Рисманд был готов заплатить за трость. Но то трость, а это целый конь! Но продавец выглядел довольным, а значит, он свои деньги отбил.

Воодушевившись такой ценой, Рисманд предложил купить еще одного коня. Конюшня у них была рассчитана на шесть денников, так что для двоих там место точно хватит.

- Не коня, - Заметил Миндас, - кобылу. А если их свести, то на следующий год и жеребенок появится.

- А почему бы нет? – Согласился Рисманд. – Выбирай!

На этот раз Миндас подошел к выбору кобылы более разборчиво. Он долго ходил между рядов, смотрел зубы, копыта и в конце подвел капитана к рыжей невысокой кобылице.

- Вот и к повозке приучена и жеребенок был. Я за одиннадцать злотых сторговался. Для десятилетки – неплохая цена.

Рисманд отсчитал торговцу деньги и посмотрел на сияющего как надраенная медная бляха Миндаса.

- Бери лошадей и жди меня возле повозки. Я в церковь зайти еще хочу.

- Есть, капитан!

По-уставному ответил тот, и взяв под уздцы кобылу и коня пошел в обход ярмарки к месту, где они оставили двуколку.

Церковь сразу огородила его от ярмарочного шума. Здесь было тихо и прохладно. И пусто. После утренней службы народ предпочел развлечения молитвам. Алтарь, с помещенным внутрь косого круга силуэта Бога с раскрытыми ладонями, был сделан из позолоченного дерева. За спиной Бога раскрывались потускневшие от времени латунные крылья. Рисманд остановился, обвел себя кругом и закрыл глаза, вспоминая, какие грехи он совершил с предыдущего посещения церкви.

- Не хотите исповедоваться, молодой человек.

Рисманд вздрогнул и открыл глаза. С правого, неудобного бока от него стоял святой отец. Оттого что тот прервал его молитву, молодой человек почувствовал недовольство.

- Не думаю. – Резче, чем хотелось ответил он.

- Я знаю, вы военный, а на военных всегда много грехов убийств.

Что за ерунда! Откуда эти гражданские штафирки берут этот бред?! Если военный, если воевал, то сразу убийца?!

- Я убивал только врагов.

- Но они тоже люди! – Не сдавался святой отец.

И Рисманд разозлился:

- В святом Писании говориться: «Убейте врагов ваших».

Святой отец на секунду оторопел, но нашелся:

- В Святом Писании говориться: «Простите ненавидящих вас».

- Согласен. Но нигде не сказано: «Простите убивающих вас».

От такого ответа, священник тоже рассердился. Он не привык спорить:

- Вы слишком вольно трактуете святое писание!

- Это не я – это наш полковой капеллан.

- Хотел бы я с ним поговорить, что вернуть его на путь Истины. – Назидательно поднял книгу Святого Писания тот.

- Это невозможно, святой отец. Он погиб.

- Как? Убийство святого отца – несмываемый грех. У кого на такое поднялась рука!

И капитан просто для того, чтобы показать пропасть между этими двумя служителями господними рассказал:

- Он погиб прикрывая собой детей. В тот день мы освобождали один городок, и обнаружили за полуразрушенной стеной одного из домов группу детей. Мы не могли их вывести – вражеский пулемет контролировал эту улицу. И тогда святой отец вышел и попросил прекратить огонь – ведь здесь были дети! Но пулеметчик боялся, что как только он перестанет стрелять, мы пойдем в атаку. И тогда святой отец закрыл детей своим телом. Когда мы подошли после боя, он был еще жив и успокаивал перепуганных детей. Он попросил не держать зла на пулеметчика. А пулеметчик, которого удалось тогда захватить живьем, стоял рядом и тоже плакал. У него был приказ – ни при каких обстоятельствах не прекращать огонь и не допустить взятие улицы. Он не испытывал ненависти ни к нам, ни к детям – просто приказ. Мы не расстреляли его, как хотели, а отправили в лагерь для военнопленных. Не знаю, где он теперь, но тогда он клятвенно обещал стать священником. Вот так наставляют на путь Истины. А не словами…

- Бог знает, когда и кого к себе призвать!

- А Бог знает, что вы торгуете своими детьми?

Святой отец вытаращил глаза и с возмущением закричал:

- Да как вы смеете! Как у вас только язык повернулся такое сказать!

- Ну, вы же получаете деньги от графини на содержание приюта. А ей даете детей на пару дней – как бы для того, чтобы обучились манерам?

- Вы… вы… вы не знаете о чем говорите!

Рисманд чуть не ляпнул, что как раз он хорошо знает, о чем говорит. Но это значило бы выдать себя с головой.

- Святой отец, если за вами греха нет, то тогда вы же не будете против, если я напишу в Высокий Собор с просьбой уделить немного внимания вашей церкви и приюту?

Тот пошел красными пятнами:

- Да вы просто демон! Я не хочу видеть вас в своем храме! Покиньте немедленно это святое место!

- Святой отец, храм не ваша собственность, а Бога, и я пришел к Нему, а не к вам. И только когда Я решу уйти - я уйду. Вы мне приказывать не можете. Вы меня поняли?

Святой отец возмущенно набрал воздух, чтобы еще что-то высказать, но только выдохнул с ненавистью и, развернувшись, ушел за алтарь.

Рисманд посидел еще немного. Но в этой пустой ракушке он перестал ощущать себя в божьей длани, у него не было того чувства единения с Богом, которое приходило к нему в других церквях. После разговора со святым отцом он чувствовал себя как облитый помоями. Вроде бы прав был он, но как противно!

На площадке перед церковью к нему неожиданно подбежал беловолосый мальчик лет двенадцати из приютских. Он молитвенно сложил ручки и просяще поднял голубые глаза:

- Господин помещик! Пожалуйста, не приходите к нам больше! Нас святой отец пообещал оставить без ужина. Из-за вас. Он так разозлился! Пожалуйста… не приходите…

Рисманду захотелось тут же вернуться и набить морду святому отцу, который сорвал свою злость на ни в чем не повинных детях, но понимание того, что этот подонок может потом еще сильнее на них отыграться, остановило его.

- Хорошо. – Выдохнул он.

Ребенок поклонился в пояс и убежал. Рисманд огляделся вокруг – люди делали вид, что заняты своими делами, но он знал, что если человек демонстративно не смотрит, это еще не значит, что он ничего не видит. И эта отвратительная сценка не прошла мимо них. Настроение было окончательно испорчено.

Пока он шел к своей повозке, его внимание привлекла Фахна, разговаривающая с миловидной девушкой чуть младше её. И очень на нее похожей. Рисманд уже хотел окликнуть её, но та сама его увидела и неожиданно вздрогнула, будто испугавшись. Собеседница тоже бросила не него опасливый взгляд и что-то буркнув убежала в толпу. Такое обращение показалось капитану странным, но он не придал этому значению.

Через два дня после обеда, Фахна, опустив глаза, подошла к нему.

- Барин! – Также не поднимая глаз и теребя концы платка обратилась она, - Вам Гаст просил передать, что сегодня на дальних ставках они карпа ловят. Просил пожаловать!

Действительно Гаст что-то такое говорил. Но сегодня это или завтра – он как-то выпустил из головы. На сегодня никаких дел у него не запланировано, можно и сходить. Мальчишка конюх увел коней подковать к Эрану и оставить ему его собственного коня, так что придется своими ножками.

Оставив Миндаса и Фахну на хозяйстве и пообещав, что к ужину вернется, а не вернется, то кого-нибудь пришлет, Рисманд не спеша пошел по тропинке ведущей к излучине реки, где находились ставки. Под пение птиц и приятный ветерок дорога не казалась скучной даже в одиночестве. Он всегда был одиночкой, даже в приюте, где никогда не оставляли одного, даже в армии – ему всегда удавалось внутренне дистанцироваться от других. Раннее детство до приюта он не помнил, воспоминания начинались уже с того, как он, в компании таких же мальчиков бежит по длинному коридору на обед. Из широких окон льётся свет, а в конце коридора их ждет строгий воспитатель. Особенно запомнился урок, на котором его впервые ударили по рукам линейкой за то, что он повернул лист не прямо, а под углом – так было удобнее писать, но это считалось недопустимым. Сам удар он помнит хорошо, а вот учителя, его ударившего – нет. Память выборочно оставила детали, но удалила цельную картину. Он всегда считал, что в его детстве не было ничего необычного – не хуже и не лучше, чем у других. Пансионаты и детские дома были широко распространены, и он встречал таких же мальчиков, как он сам, но одетых в форму другого цвета на празднованиях, и считал, что всех мальчиков воспитывают в пансионатах. Уже в юности он понял, что есть школы и обучение на дому, и что есть дети, у которых есть родители. Но это понимание пришло после того, как их начали выводить в свет, то есть в общественную церковь, где они молодыми звонкими голосами пели Хвалу. За это им выдавали конфеты, которые он не любил, но брал, так как брали другие, и складывал в шкаф. Когда там набиралась целая горсть – раздавал по одной всем не певшим, а они бегали за ним и называли другом. Он этого очень не любил, но надо было куда-то девать эти невкусные конфеты. Не выбрасывать же! И еще он хорошо помнит Ёлку. Так по-детски назвали в приюте праздник в середине зимы. К Ёлке надо было готовиться – учить стихи и песни, танцевать. Стихи и песни он учил всегда хорошо и ему доставались длинные куплеты. А вот сама Ёлка не нравилась – там надо было веселиться и играть в какие-то дурацкие игры, чтобы получить подарки. Он считал подарки не интересными, участие в конкурсах - глупым, а Ёлку – нудной.

В двенадцать лет их перевели в корпус для подростков. Группы изменили, и многие мальчики плакали, разлучаясь с друзьями. Новый корпус был ближе к центру и относился к храмовому комплексу Королевской Церкви. Обучение стало строже, предметы серьёзными, а преподаватели – требовательными. Основное внимание уделялось манерам, знанию этикета, истории, политики, социальных взаимоотношений между высокими домами. Им вбивали в головы, что такие как они – будущее страны, и они должны уметь подать себя на любом уровне. Два года спустя на празднике Нового Года – он давно уже не называл его Ёлка, - лучшим было предоставлено право быть приглашенными на королевский бал. Рисманд оказался в их числе. С этого момента его жизнь круто изменилась. Его заметили, оценили и определили дальнейшую судьбу. Судьбу мальчика в очень дорогом, очень специализированном, очень привилегированном, но публичном доме для дам высшего света. Для богатеньких дворянских вдов по-простому. Потом его выкупила герцогиня Матинда, двоюродная сестра короля.

К ставкам он подошел, когда солнце уже перемахнуло через зенит. Уже на подходе он не услышал гула голосов и удивился. Но ставки действительно были пусты. Он пожал плечами – может Фахна перепутала и рыбачить Гаст собирался завтра, а не сегодня. Ну, разницы никакой, а прогуляться ему не повредит. Тем более, давно так не ходил, все на повозке да повозке, а ноги размять не помешало бы.

Глава 11. Убийство

Внутри дома пахло выпечкой, но не было слышно, как на кухне гремят посудой. Миндас тоже встречать не вышел. Странно. Дом будто затаился и привыкший к тому, что такие тихие дома на войне несут угрозу, Рисманд насторожился. Быстро, но тихо пересёк гостиную и заглянул в столовую. Миндас лежал на животе, широко раскинув руки. На его спине расплывалось красное пятно, еще одно отверстие от пули было в затылке. Холод войны дыхнул в лицо и заморозил эмоции. В несколько шагов пройдя столовую, капитан уже понимал, что увидит – Фахна лежала между плитой и разделочным столом. Юбка была задрана, ноги некрасиво разведены и залиты кровью. Пулевое отверстие находилось прямо между удивленно поднятых бровей – она не верила до последнего, что её убьют. А судя по тому, что на лице не было ужаса, а только недоверие, - она знала убийц.

Счет пошел на минуты. Рисманд прекрасно понимал, что его подставили, и так же знал, кто это сделал. Ему не дадут времени скрыть преступление или вынести трупы. Они видели, что он зашел в дом и через пару-тройку минут появятся. Скрыться ему тоже не позволят. Единственное, из-за чего затормозился Рисманд, это чтобы наклониться и прикрыть юбкой ноги Фахны.

Он уже чувствовал, как его обложили, взяли в кольцо, и это порождало злость. Он прошел в кабинет, из кабинета в спальню и застыл. На его кровати лежал обнаженный связанный ребенок. Мертвый. Забитый до смерти валявшейся рядом плетью.

Если секунду назад Рисманд готов был сопротивляться всеми доступными ему средствами, то увидев труп ребенка, который пару дней назад подходил к нему возле церкви, понял, что убийства Миндаса и Фахны только дополнения, а основное блюдо – вот оно. Садистки убитый ребенок из храмового приюта, с которым он разговаривал на глазах у сотен зрителей. Это ему не простят.

Пришла мысль застрелиться.

Но это только покажет, что он виноват. Хотя, его уже сделали виноватым, оправдания не помогут. Его смерть будет только показателем, что он сдался, проиграл, признал себя побежденным. Это было легко. Как тогда на Ватском перевале, когда их зажали - четыре дня без воды, без еды и стоило только поднять руки и сдаться, а там, как обещали фаранийцы, их ждет вода и хлеб, и доброе отношение. А они молча лежали, измученные ранами и жаждой, и слушали, слушали, как льётся из динамиков звук воды и тянет по перевалу дух свежей выпечки. Как сейчас.

Рисманд облизнул враз пересохшие губы. Они не сдались. Они дождались, когда снизу подойдет подкрепление и атаковали фаранийцев сверху. Хоть многие остались там, на камнях. Но они вышли. Сейчас он выйдет тоже. Но без оружия. Без надежды на помилования. Понимающий, что его ждет только суд и казнь. Но не сдавшийся, не умоляющий о прощении, и не жалеющий ни о чем. Он оттолкнул женщину – и она отомстила. Он напугал церковника, а испуганный человек мстит. Мстит за свой страх, за свою слабость, за беспомощность. Им надо было не просто убить Рисманда, а уничтожить, унизить, растоптать. Подать другим пример того, что случится с теми, кто пойдет против. Им нужен испуганный, покаявшийся, осознавший свою вину человечек.

Не получат!

Он быстро открыл шкаф и вытащил сложенные гимнастерку и армейские штаны. Переоделся. Встречать гостей в гражданском не позволила честь. Если уже будут судить, то пусть помнят, кто он. Китель надевать не стал. Его будут унижать и бить, а медали и знак ордена не должны валяться в пыли. Вытащив из кофра винтовку, он аккуратно положил ее на пол шкафа и бросил сверху плащ – какое-никакое, а укрытие. Сверху бросил бельё и пустой кофр, как приманку, полумаску – она тоже больше не нужна. Новую трость отставил в угол и взял старую, еще госпитальную палочку.

Ну всё. Уже слышен конский топот. Пора встречать «гостей». Пройдя через кабинет, он мельком оглянулся, - ничто здесь не напоминало о нем. Ни картин, ни радующих глаз безделушек, ни военных трофеев. Гостиная, которая только-только обрела уютный вид и готова была веселить нового хозяина, теперь опять будет заброшена, и хорошо, если усадьбу просто опечатают, а не разворуют. Хотя слава теперь о ней пойдет весьма неприятная. Но ему в ней уже не жить.

Дверь распахнулась от резкого толчка. За порогом стоял Пражес, за которым тянули шеи несколько его подручных. Увидев Рисманда, стоящего посреди гостиной, полицейский не удивился и не отпрянул. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Полицейский понимал, зачем он здесь, и с высоты своего возраста и опыта осознавал, что Рисманд тоже понимает, что участвует в постановочном спектакле. Дальнейшее было уже не в их власти.

- Проходите, городовой!

Спокойствию молодого человека можно было позавидовать. Он знал, что на него вешают убийства, но ни бежать, ни сопротивляться не собирался. Пражес оценил выдержку бывшего офицера.

- Здравствуйте, Рисманд! – Поздоровался он, входя в дом. – Нам сообщили, что в вашем доме были слышны выстрелы. А мы как раз проезжали мимо, и я решил проверить.

Оба знали, что эти слова, от первого до последнего – ложь. Не мог полицейский ехать мимо прямо сейчас, не могли «слышавшие выстрелы» остановить его по дороге, и не было это внезапной проверкой.

- Я понимаю, Пражес. - Понимаю, что эта постановка срежиссирована заранее и ты в ней такой же актёр, как и я. Понимаю, что отказаться от роли ты не можешь, иначе затравят тебя и твою семью. Понимаю, что будет дальше, и не прошу объективности и милосердия. - Выполняйте свою работу.

Городовой кивнул, и полицейские разбежались по дому.

Трупы Миндаса и Фахны не вызвали такого ажиотажа, как ребенок. Оно и понятно. Те были слугами, а мальчик стал безвинной жертвой убитой с особой жестокостью.

Тела стали выносить из дома и складывать на простынях во дворе. К тому времени Рисманд в сопровождении Пражеса вышел на крыльцо и обнаружил почти всё население Видного и несколько мужиков из Проездного. А они-то как успели? Тоже захотелось посмотреть на арест барина? Женщины отворачивались и вытирали слёзы, а мужики смотрели с каменными лицами. Рисманду стало забавно – поверят или не поверят, что капитан убийца? Пока, судя по непонимающим взглядам, не верили. Некоторые бывшие военные сходили с ума или в припадке после ночного кошмара могли стрелять без разбора – такое бывало. Иногда и в людей попадали, и слуг убивали. Контузии еще и не так могли на здоровье повлиять. Но ребенок? Забитый до смерти. Это не укладывалось в их голове.

За спинами мужиков с вытаращенными глазами и в полной прострации стоял Гаст. Вот кто не понимал вообще ничего. Он капитана знал не долго, всего прошло два месяца, но он твердо убедился, что этот человек на подлость не пойдет и убивать без повода не будет. Он не верил своим глазам, которые видели, как полицейские выводят из дома капитана в одной гимнастерке, без кителя, без знаков отличия и без оружия. Его револьвер один из полицейских принес городовому. А вот винтовку никто не выносил. У Гаста закралась мысль, что что-то тут не чисто, и он решил выждать и посмотреть со стороны.

Когда Рисманда повели к повозке, поддерживая с двух сторон под локти, он на секунду остановился и, к неудовольствию конвойных обернулся к селянам.

- Я не убивал! – Произнес он спокойно, обращаясь ко всем, но Гаст понял, что капитан обращается к нему. – Простите за всё! Живите!

Это была последняя команда задержанного ни за что командира и у Гаста навернулись на глаза слёзы. Боясь, что это заметят, он опустил голову и поднял руку в воинском приветствии. Но мужики выпрямились и тоже приложили ладони к виску, так что Гасту не оставалось ничего другого как тоже встать по стойке смирно.

В городском участке полиции тюремные камеры временного содержания располагались в подвале. Их было всего две. Одна с правой стороны от входа, а другая – с левой. С левой стороны кто-то сидел, но его быстро вытащили и пинками погнали наверх. Чуть перепивший вчера местный алкаш думавший, что его освободят только завтра, быстро осознал своё счастье и, не задерживаясь на долгие благодарности, побежал домой. А Рисманда впихнули в освободившуюся. Оказалось, что у правой камеры не закрывалась решетка двери, и она служила как склад.

Камера оказалась выложенной из кирпича с каменным полом, высоко на стене было небольшое узкое окошко, забранное решеткой и выходящее во внутренний двор полицейского участка. В стенах и на потолке на разной высоте были вбиты железные кольца. У стены напротив двери стоял неподъемный даже на вид деревянный топчан, выполненный из толстого бруса и оббитый металлическими уголками. На топчане матраса не было, а верхние доски были отполированы телами многочисленными арестантами. Рисманд тоже не стал брезговать и уселся на него. Скорее всего, суд будет не сразу и не местным судьей. Он хоть и мелкопоместный, но всё-таки дворянин, а для суда над дворянином надо будет вызвать судью не ниже второго ранга из Масдара или дальше. А может за ним уже послали? Скорее всего нет. Надо сделать допрос, опрос свидетелей и только после составления обвинительного заключения, посылать за судьей. Расследовать дело будет Пражес, то есть никто. Свидетелей нет. Фахна, единственная, кто хоть что-то знал, и из-за этого её убили. Бедная Фахна. Чем на нее надавили? Та девушка, с которой она разговаривала на ярмарке, была на нее очень похожа, но без вытянутой челюсти, наверное, её сестра, ради которой она ушла из дома. Но семья, даже брошенная, всё равно семья и они нашли её. Передали через сестру необходимые приказы и предоставили выбор: с одной стороны сестра и семья, а с другой он – чужак. Знала ли она, что будет, или ей рассказали только то, что она должна выпроводить его в определенное время. Фахна просто глупая крестьянка, что с нее взять. Миндаса жалко – если бы знал, что так судьба сложиться, то не лучше было бы его оставить в комендатуре Масдара. Хоть жив бы остался.

Но и он хорош. Знал же, что вдова ударит, но думал, что по нему лично, не затрагивая слуг и приютского мальчика. Думал, что готов ко всему. Но оказался не готов к жизни по-граждански, к тому, что одни люди могут использовать других людей, что ему будут врать в лицо, и убивать безвинных детей. Ради того, чтобы только сломать его. Он был готов к войне, но не подлости. Но откуда бы он мог это знать? К нему всегда относились честно – честно использовали, честно наказывали, честно убивали. И он тоже был честен. Он сжал кулаки и поклялся, что они не заставят его оговорить себя. Пусть делают, что хотят – допрашивают, пытают, судят, казнят, но он не соврет ни единым словом.

Через час его повели на допрос в кабинет на первом этаже. Допрашивал его, как он и предполагал, сам Пражес. Вопросов было два: «Зачем он убил ребенка?» и «Как часто у него бывают неконтролируемые приступы агрессии?».

На первый вопрос Рисманд, ответив два раза подряд «Я не убивал», перестал отвечать вообще. А на второй просто пристально посмотрел городовому в глаза. О да, он помнил свой «приступ агрессии» в первый день их знакомства. И как потребовал сменить мундир. Если они хотят списать это на контузию и военную травму, то не пройдет!

- Всё, что я делал и делаю, я делаю в полном разуме и с полной памятью.

Пражес вздохнул и дал отмашку писарю в уголке внести эти слова в протокол. Рисманд понял, что только что записал себе смертный приговор. Но это его не волновало.

- Очень жаль… - Городовому действительно было жаль, и он не играл, - Вы так молоды и столько еще хорошего можете сделать… Вам же только двадцать пять лет! Почему вы пытаетесь противостоять неизбежному. Покайтесь, покажите сожаление и люди поймут. Вы - боевой офицер, травмированный… вам простят. Наложат штраф и вы дальше будете жить…

«Сдайтесь, и вас ждет еда, вода и наше радушие! Наши доктора осмотрят ваши раны! Вам незачем терпеть! Сдавайтесь! Фарания хорошо относится к военнопленным. Вас не будут унижать, вас накормят и дадут воды! Сдавайтесь…и вы будете жить».

- Спасибо, городовой. Но я этого не делал. Я понимаю вас, но я ни о чем не сожалею и мне не за что каяться.

- Вы упрямый…

- Да. – Рисманд кивает головой. Очень упрямый. На том перевале они держались только на упрямстве. Кто кого переупрямит – фаранийцы или они? Они оказались упрямее.

- Вы можете очень пожалеть… понимаете?

И он опять кивает.

- Да.

Раненные просили пожалеть их. И пристрелить, чтобы прекратить мучения. Их жалели. Он видел, как лейтенант, побледнев как полотно, с шальными глазами, которые от слез ничего не видели, дрожащей рукой наводил револьвер и стрелял. А потом выл, зажав зубами рукав мундира и раскачиваясь взад вперед. Рисманд тоже был ранен в плечо и когда лейтенант перевел на него взгляд, покачал головой – не жалей, не надо мне жалости, я выстою. Именно в этом бою он понял, что такое истинное милосердие.

- Подумайте…

- Пражес, - Рисманд горько усмехнулся, - вызывайте судью. И палача… если у вас нет. Мне не о чем больше с вами разговаривать.

И встав сам вышел из кабинета.

В камере он пробыл в одиночестве недолго. Сначала к нему спустились двое полицейских и связали руки спереди. Потом в камеру зашел еще один человек. Он не был огромным, но в широком развороте плеч и короткой, перевитой жилами шее была заложена сила, способная руками согнуть гвоздь. Грубое, будто вырезанное из бруса лицо с глубоко посаженными глазами не вызывало желание вести долгие разговоры. Мужчина примериваясь осмотрел Рисманда и скомандовал:

- Сюда!

Указав на кольцо на уровне плеч. Полицейские подняли арестованного и, поставив на колени лицом к стене, привязали руки к кольцу. Рисманд опустил голову между рук. Сзади послышались мелкие шаги и шуршание бумаги – писарь тоже спустился и, сидя на топчане, пристраивал на маленьком переносном столике протокол. Полицейские отошли к противоположной стене и замерли там.

Диспозиция была выстроена, и атака не заставила себя ждать.

- Зачем ты убил ребенка?

Удар толстой плети ожег плечи и спину. Рисманд сжал зубы.

- Давно ты балуешься с детьми?

Второй удар.

- Отвечай!

Удар. Удар.

- Говори! Зачем ты убил их!

Его били и раньше. За малейшую провинность наказывали тонкой плёткой по ногам и бедрам. Герцогиня любила бить длинным хлыстом, подвешивая за руки так, что он едва касался пальчиками ног пола и от этого мышцы напрягались и любой удар становился очень чувствительным. Его били ради забавы и наслаждения, выщелкивая кнутами грудь – эти удары не оставляли шрамы, но доставляли страшную боль. Он знал, как молчать под ударами и не собирался кричать и теперь.

По лицу тек пот, а перед глазами стояло удивленное испуганное лицо Фахны с красной дырочкой между бровей, мертвое лицо Миндаса – Рисманд увидел его, когда тело вынесли из дома и положили перед ним, белобрысая головка ребенка, который просил не приходить больше, иначе их не будут кормить ужином, а за ними всеми вставала улыбающаяся фигура графини. И Рисманд сжимал зубы, чтобы не выдохнуть в разукрашенное лицо: «Сука!».

Удары неожиданно прекратились и его потащили к топчану. Бросив на спину, завели руки за голову и вставили в рот палочку.

- Держите его! – Донеслась сверху команда и на почти потерявшего сознание Рисманда полилась вода.

Сначала он обрадовался воде, дернулся, но его ухватили за волосы и заставили поднять лицо. Воды стало много. Она лилась в рот, в нос, заливала глаза, уши. Он пытался отвернуться, но держали крепко. Когда он почти захлебнулся, его отпустили, и он смог повернуть голову и выплюнуть палочку, судорожно пытаясь отдышаться. Но через секунду руки опять зажали его голову, и полилась вода.

Ему казалось, что он вот-вот умрет, захлебнется, но этого не происходило. Каждый раз, доведя до грани, его возвращали, не давая переступить черту, за которой смерть. Лёгкие разрывались от боли, а сознание не воспринимало, где реальность.

- Зачем ты убил того ребенка?

Он хочет сказать «Я не убивал!», но попытка исторгнуть звук вызывает кашель и рвоту. Ему дают время отдохнуть пока он давится кашлем, и опять укладывают.

- Скажи, ты ведь не специально их убил?

Рисманд крутит головой, отрицая, но еще больше пытаясь уйти от палочки, которую пытаются вставить между зубов. Но подбородок жестко сдавливают, разжимая челюсти и вставляя палку между ними. Сверху опять льется вода.

В какой-то момент сознание покинуло его окончательно. Очнулся он от того, что сидит на мокром топчане с поднятыми и закрепленными руками. Тело судорожно пыталось надышаться, и от этих конвульсий он пришел в себя.

- Зачем ты убил ребенка?

Надоедливый вопрос – зачем…ты… убил…ребенка…? Зачем…я…убил… Я - убийца. Я убил стольких, что не могу всех вспомнить. Я убивал… моя винтовка… моя лАСТочка. Почему они спрашивают только про одного? Мальчик в разорванной шинели шатаясь идет к ним, в его глазах страх и ненависть. Левая рука за отворотом такой большой для него шинели. Не доходя до них десяти метров, он падает на колени, он ранен и ноги больше не держат. Тогда он улыбается и протягивает им на ладони гранату. Без чеки. И Рисманд одним движением вскидывает винтовку и стреляет. В мальчика. Надеясь, что удар тяжелой тупоносой десятимиллиметровой пули перевернет подростка и граната вылетит из детской ладошки. Рука действительно дернулась, перебрасывая гранату через себя, и осколки прошли над головой. Их было много – мальчиков на этой войне. Спросил бы что попроще…

- Смотри сюда!

Перед глазами всё плывет. Рисманд не сразу понимает куда смотреть. Но палач дает ему время. Не торопит. Только держит перед глазами веревочку. «Он что, собирается бить его вот этой веревочкой? Смешно!»

Палач, увидев, что арестант пришел в себя, начал медленно закручивать на веревочке узелки. «Зачем это?» - не понимает Рисманд: «Что он делает?».

- Это будет больно… - Обещает палач. – Очень больно. Но тебе только стоит сказать, зачем ты убил мальчика и я перестану. И до суда тебя не тронут. Скажи: «Я убил мальчика из ненависти!». Я обещаю тебя – я больше пальцем тебя не трону.

В их роте был солдат. Он пять месяцев пробыл в плену фаранийцев. Сидя у костра и поедая кашу из общего котла, он рассказывал: «Не верьте, когда говорят, что отпустят, если вы скажете, что они хотят знать. Это не правда. Когда вы ответите, они зададут следующий вопрос и следующий, пока не вывернут наизнанку. Меня пытали неделю, перед тем как отправить в лагерь. Я ничего не знал – я рядовой солдат. Но они задавали много вопросов и били. Когда не били – жгли. Вот тут. Я очень боялся. Когда говорят, что кто-то не боится боли – это ложь. Но верить им тоже нельзя! Ложь везде. Даже твое тело – это ложь. Оно обманывает тебя, говоря, что больше не выдержит. Твой разум, который готов сдаться – тоже лжет тебе. Никому не верьте. А палачу в особенности!». Рисманд сидит тихо, он еще рядовой и он думает, что этот мужик даже не знает, что такое настоящие плети и просто испугался. А он переживет любую боль, он знает, он уже прошел через такое, что этим солдатом и не снилось. Но молчит, не желая перечить.

Он молчит и теперь. И будет молчать, потому, что тот солдат прав. Всё ложь!

Палач, как бы сочувствуя ему, тяжело вздыхает. Но работа – есть работа. Веревочка с узелками ложится вокруг головы.

- Кричи… - советует он и медленно начинает скручивать концы веревочки, поворачивая между ними палочку.

Рисманд не кричит только потому, что не может набрать достаточно воздуха для крика. Иначе бы забыл и гордость, и упрямство. Он даже не представлял сколько боли может доставить одна веревочка! Голова раскалывалась на сотни кусков, и каждый кусок умолял сдаться. Сказать, всё, что они просят и убрать с головы эту садистскую веревочку.

Всё-таки он потерял сознание раньше, чем успел произнести позорные слова.

Откачивать его не стали. Отвязали руки, позволив безвольному телу упасть на топчан, и ушли. Было уже за полночь, а надо было еще отдохнуть перед завтрашним днем.

Городовой положил пять монет в широкую ладонь палача и вопросительно вскинул брови: «Ну как?». Тот покачал головой:

- Он военный…с ними всегда тяжело. Ранения, фронт… а этот боли не боится… Вряд ли.

- А завтра?

- Сильно обработаю – он до суда не доживет. Слабо – ему как медведю дробинка. Тем более – он калека, не угадаю чего и труп.

- Я думал – ты мастер.

- Мастер… - протянул тот с пренебрежением, - Как на практику парочку арестантов дать, так ты зажимаешь, а как без практики сложную работу делать, так – мастер!

- Ты не выкобенивайся! – Добавил суровости в голос городовой. – Он на суде должен быть в состоянии тряпки, не то, чтобы отвечать на вопросы судьи. Но так, чтобы судья не заметил, что ты с ним поработал. Веревочки свои вяжи, иглы куда хочешь вставляй… не мне тебя учить.

- Вот именно. Не тебе. Хочешь сам иди с ним работай! – Обиженно надулся палач.

- Ладно, ладно. – Сразу присмирел Пражес. – Я тебе доверяю.

- А у тебя выбора нет!

Пражес хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой – иди, уж! Выбора действительно не было. Графиня держит тут всех за горло. После бегства герцога многие вздохнули с облегчением, надеясь, что новое правительство урежет аппетиты аристократии, но те прислали всего лишь мелкого помещичка, солдатика. А надо было сразу ставить тут своего главу. Полгода после войны, а графиня уже подмяла под себя поместных дворян, его, Пражеса, и других, которые понимают, что Гэссэнд далеко, а графиня с её подручными – вот она. Рядом.

Рисманд пришел в сознание рывком, но егеря сразу не вскакивают, и сейчас он продолжал лежать, впитывая звуки и запахи. В камере он один. Рядом людей не чувствуется. Холодно. Ночь. Топчан мокрый, но вода давно впиталась в дерево. Значит, лежит давно. Съестным не пахнет, да и не видно на полу никаких мисок с едой. Тогда смысл вставать? Он расслабился, позволяя телу удобнее устроиться на лежаке. Боль отошла на задний план, разрешая телу отдохнуть и набраться сил. А силы на завтра понадобятся – он впервые в жизни столкнулся с профессиональным палачом. И даже не высшей категории, а какого-то маленького городишки, где работы раз в год и то, если повезет. Но даже этой малости хватило, чтобы почувствовать себя мясом. Самонадеянный щенок! Думал, что в жизни прошел и испробовал всё? А жизнь тебя раз и по морде: «Смотри, как я разнообразна! Попробуй-ка еще вот это!». А что он видел в свои двадцать пять? Сколько граней? Приют, публичный дворянский дом, аристократку-герцогиню с её маразмом, ту девушку и армию. Всё! Другие солдаты, судя по их разговорам у костра, столько всего видели, через столько прошли... Куда там ему!

Снаружи возле окна заскреблись и тихий голос позвал:

- Господин капитан! Господин капитан!

Вот Гаст неуёмный! Что ему здесь надо?

- Гаст! - Откликнулся он и закашлялся.

- Господин капитан! – Голос обрадовался его кашлю. – Вы живы!

А вот Рисманд тому, что жив, был совсем не рад.

- Уходи отсюда, Гаст! – Попробовал приказать он, но вышло так тихо, что тот не расслышал. Пришлось напрячься и отцепить себя от лежака. С трудом добредя до окна, он встал под ним и оперся на холодную стену.

- Гаст!

На этот раз его услышали.

- Да, господин капитан! Это я!

- Уходи! Уходи отсюда!

- Не волнуйтесь за меня! Я охраннику деньгу дал, и он в другую сторону до конца смены смотреть будет. Вы как?

- Всё нормально! Что там?

Но у Гаста были другие новости:

- Господин капитан! Я вашу винтовку нашел и забрал! Они дом опечатали, а я через окно в вашей спальне. Они кофр забрали, а плащ не тронули. Ну я, зная вас, понял, что вы не хотели, чтобы им «Божья кара» досталась!

- Гаст, ты и это знаешь?

- А как же, капитан! Ну… вообще-то это Миндас вас по винтовке узнал. Я и подумать не мог!

У Рисманда стало тепло на душе. Хотя бы лАСТочка не попадет в чужие жирные руки. «Божья кара» - вот выдумщики. Он же божий круг набил чисто из красоты, и из-за того, что перед выстрелом было удобно проводить по головкам гвоздиков большим пальцем, совершая молитву.

- Гаст!

- Слушаю, господин капитан!

- Ты винтовку спрячь! Но не у себя дома, тебя еще могут заподозрить и допрашивать…

- А меня уже допрашивали! – Похвастался Гаст, - Я им всё рассказал. Как мы встретились, как вы нас из комендатуры забрали. Мне же скрывать нечего. Они бы и так всё выяснили. А потом, когда про ребенка и про трупы спрашивать стали, то я сказал, что давно у вас отпросился с женой жить и не служу больше. Так что не знаю. А раньше такого не замечал… Ну, в общем, они меня отпустили. Сказали только никуда не уезжать…

Значит Гаст вне подозрений. Хорошо. Жалко было если бы и его втянули.

- Где винтовка? – Перебил капрала капитан.

- Я её в плащ завернул и между камней спрятал. Помните камни возле дубравы. Вы еще сказали, что на алтарь похожи. Я под них и сунул. Там никто не найдет.

- Спасибо, Гаст! Слушай сюда! Как меня осудят...

- Капитан!

- Молчи и слушай! Это приказ! Когда меня осудят и казнят, ты, Гаст, ничего предпринимать не будешь!

- Но как так?... Мы с ребятами…

- Тем более с ребятами! Ты понимаешь, что это будет бунт? Хочешь, чтобы бабы опять вдовами стали? И твоя в том числе?

- Командир… – В голосе Гаста слышались слёзы.

- Приказываю - никаких попыток помешать суду или освободить меня не предпринимать! Через месяц или два напишешь начальнику комендатуры Люсдота подполковнику Лэрсу – он приедет и заберет винтовку. Я ему её давно подарить хотел. Пусть у него будет память обо мне. Заодно он и пошуршит тут. Думаю после его приезда многие лишаться своих мест или даже голов.

- Так давайте я сразу напишу, может он успеет?!

- Нет! Во-первых – не успеет. А во-вторых - сейчас за любыми письмами и почтовыми отправлениями будет особый контроль. Ты только себя подставишь, а меня не спасешь. Делай, как я приказываю!

- Есть, капитан! – Через слёзы произнес Гаст.

- У меня никого больше кроме тебя и Лэрса не осталось. Расскажешь ему всё.

- Слушаюсь, капитан…

- И… Гаст…

- Да, капитан…

- Спасибо за всё!

Из-за стены донеслись сдерживаемые рыдания. Наверное, сидит возле стены и зажимает кулаком рот, чтобы командир не услышал. Только тот слышит…

- Уходи, Гаст!

- Так точно, господин капитан!

- Ты всё понял? Выполнишь?

- Так точно… Простите, меня, командир…

Шум, как будто тесанули стенку и тишина. Рисманд остался один. Постояв еще немного у стены, он понял, что дойти до топчана ему не хватит сил и просто съехал вниз, на пол. Надо немного отдохнуть – завтра будет тяжелый день.

Глава 12. Суд

Утром Рисманда разбудили вежливым постукиванием по решетке. Охранник полицейский выглядел смущенно, но в руках держал поднос. Капитан попытался подняться, но с первого раза не получилось – тело от ночевки на полу закоченело, а после вчерашних избиений не слушалось. Но полицейский ждал, когда заключенный поднимется, не выказывая нетерпения.

Рисманд подошел и тот протянул ему с подноса сначала одну тарелку с наваристой кашей с мясом, а потом вторую – с куском пирога.

- Это Храстив сказал передать…

Капитан улыбнулся:

- Скажи спасибо. Рассчитаться, увы, не смогу.

- Да не надо!

Уже дойдя до топчана и поставив тарелки, Рисманд понял, что тот еще стоит и чего-то ждет.

- Что еще?

Не очень вежливо, но попробуй быть вежливым, когда все тело ломит, спросил капитан.

- Вы не серчайте… Я просить хотел… Пока другие не забрали… отдайте мне ваши сапоги!

Однако запросы у солдатика!

- С чего бы это? – недобро прищурился арестант.

- Так сейчас палач придет… а потом вам ноги в сапоги не засунуть. Я знаю… Ему Пражес приказал до самого приезда судьи с вами работать. Ну чтобы вы совсем плохи стали.

Виновато застрочил полицейский. Ему едва исполнилось двадцать, и профессиональный цинизм делить вещи казненного у него еще вызывал отторжение. Вот с живым поменяться. Ведь когда палач придет, то подсудимый потом мало понимать будет – упустишь свой шанс сейчас и всё. Плакали хорошие сапоги.

- У меня ботинки хорошие… Вам подойдут… Новые почти…

В армии сапоги ценились, а такие хорошие, как были сейчас на Рисманде, и подавно. Рисманд привык подходить ко всему здраво – если палач сегодня займется ногами или руками, то надевать сапоги без посторонней помощи будет трудновато. Ботинки с одной стороны надеть и без рук можно, а с другой – он почти три года в ботинках отходил, привычно даже. А солдат может еще и пригодится, еду от мэра таскать, или его перевязать – как судьба повернется.

- Ну, если хорошие, то давай, посмотрим…

- Я щас! Щас!

И мальчишка обрадовано рванул наверх, пока другие не пришли и не помешали поменяться.

Ботинки оказались новыми, крепкими, с высокими голенищами. Если их и одевали, то по внешнему виду это никак не сказывалось. Рисманд с сожалением стащил свои офицерские сапоги и передал через решетку солдатику. Тот схватил и сразу обмотал холстиной, чтобы не заметили. А капитан, перевязав портянки, надел ботинки. Те не жали и были как раз чуть больше по размеру. Но оно может и к лучшему, если ноги распухнут, то не надо будет разрезать.

Палач пришел ближе к обеду. Посмотрев на арестанта, недовольно крякнул, а капитан усмехнулся про себя: «Что опередили? Спать меньше надо!». Вслед за палачом в камеру внесли небольшую жаровню и саквояж. Тут уже не до шуток. Сегодняшний допрос, вернее уламывание, будет еще жестче вчерашнего, расслабляться не стоит.

Выдержит ли он трое суток? Даже если выдержит, то в каком состоянии он будет к суду? Что же ему делать? Сколько заплатить палачу, чтобы он оставил его в покое? Он понимал, что эта идея даже в теории невыполнима, так как у него нет сейчас при себе ни злотого, а поверит ли палач в его платежеспособность под большим вопросом. Рисманд вынужден был признаться самому себе, что глубоко в душе просто боится повторения вчерашнего. Однако природное упрямство требовало убедиться кто сильнее – он или палач. Навалились сразу вспоминания, как ставили ставки в последнем госпитале - после какой операции он пошлет всех нахер. Ставки, тогда еще старшего лейтенанта, раздражали, а потом стали забавлять. Может это и сыграло роль, что он продержался все необходимые процедуры. Очень хотелось видеть недовольных сокамерников, особенно тех, кто не верил в него. Побиться что ли с палачом? Забавно. Ставку надо поставить такую, что палач согласится.

- Эй, ты на спор забиться не хочешь? Ставки сделать?

Жандармы удивленно переглянулись – они руки арестанту вяжут, а тот спор предлагает. Палач тоже недоверчиво повернулся, посмотрел на пытуемого и внезапно его глаза зажглись азартом:

- А что предложишь?

Глаза капитана тоже полыхнули задором:

- Если меня сегодня уломаешь – я тебе не только скажу, всё что ты хочешь, но и скажу, где моя винтовка спрятана – авторская, настоящий шедевр. Если я смолчу – ты завтра не появишься, и вообще от работы со мной откажешься. По рукам?

В тишине было слышно, как шевелятся мысли в голове палача. С одной стороны оплата двух, а то и трех дней работы, а с другой – авторская, несомненно очень дорогая, винтовка, за которую можно до сотни злотых получить. Этот капитан не прост – вон у помощников из жандармской службы глаза заблестели, они явно уже готовы сделать ставки, да еще другим рассказать… А если арестант-то выиграет? Один день вместо трех, но он будет такой, что поставит его на грань. Или он настолько в себе уверен. Вчера был мешок-мешком, а сегодня настрой совсем другой. Опасный настрой – будто вызов кидает. Эх, не любит он с вояками работать. Прям душа не лежит. Не то, что воры и бандиты – тем пальчик придавишь и уже поют соловьями. А этот, может быть, уже в плену бывал… Тогда вообще бесполезно.

- Тебя уже пытали? В плену был?

- Нет, - четно ответил Рисманд, - впервые сталкиваюсь.

- Тогда отчего так уверен?

- Сними рубаху.

Палач подошел и, развязав руки, сдернул гимнастерку. Посмотрел спереди, потом повернул, и оценил спину.

- Мда…

- Ну так принимаешь вызов?

- А если нет? Ты за три дня всё равно расколешься – всё расскажешь.

- А если нет? – Скопировал его вопрос Рисманд. - Может расколюсь, но про винтовку не скажу. Будь уверен!

- А демон с тобой, солдат! Спорим! Но условие – закричишь, винтовка моя! Мне без разницы убил кого или нет, но после первого крика – колешься по самую задницу! Согласен?!

Рисманд был не уверен, что смог бы сдерживать крики, но раз так, то теперь это дело принципа.

- Согласен!

- Рисковый ты, парень! – Покачал головой палач, вытаскивая на маленький раскладной столик инструменты.

- А ты слишком самоуверен. – Отозвался тот.

Между тем жандармы тоже решили сделать ставки. Один из них побежал наверх, и вскоре оттуда послышались возбужденные голоса.

- Вот сороки! Разнесут теперь по городу! – Выразил недовольство палач. – Ты мне репутацию испортишь… Ох! Ну и работка!

К концу дня Рисманд сто раз пожалел о споре. Тысячу раз, что согласился на условия палача. Пот и кровь заливали глаза и тело. Дрожал и болел каждый мускул, каждая клеточка. Пылали нервы на руках и ногах, куда палач вонзал раскаленные спицы. Он давно разорвал нижнюю губу, впиваясь в нее зубами. Но молчал.

Палач периодически останавливался, вытирал пот со лба, давал пить. Перерывы служили метками между ярусами боли. Хотел – получи! Можешь – терпи, нет – отдавай лАСТочку! «Обойдешься!» - мысленно выл Рисманд и молчал. ЛАСТОчка – это якорь, за который он держится зубами. Тело предатель. Сознание – подводит и всё чаще отключается. Винтовка – никогда не подводила, не врала, не предавала. А он поставил её на кон.

Поэтому молчать.

Молчать!

Как и вчера его просто оставили одного. Бросили. Ушли. Сдались. Проиграли.

Рисманд даже не мог обрадоваться победе. Как тогда в форте. Победа – это смерть. Жив ли он? Госпиталь… Боль… Он выжил. Скоро придет врач… и медсестрички… опять будет больно. Камера… решетка… я выдержал. Палач больше не придет… Больно. Вы где, медсестрички? Мне надо сделать перевязку – я опять поранился. Не ругайте меня, милые, я же выжил… Я сумел выжить. И смолчать! Миленькие, теперь всё будет хорошо, только приходите быстрее, иначе я истеку кровью.

Под утро Рисманд очнулся от холода. Он опять лежал на полу. Но на этот раз без гимнастёрки и без ботинок. Капитан, не поднимая головы, приоткрыл левый глаз и осмотрелся. Сложенная гимнастерка лежала на топчане, на ней аккуратно сложенные лежали портянки, ниже на полу стояли ботинки. Видно палач был не только честным, но и очень опрятным человеком. Не обманул – показал вчера всё своё мастерство, а признав поражение, не стал мстить и даже позаботился об одежде и обуви.

Надо было заставить себя подняться и одеться. Негоже голым торсом щеголять, да и холодно на полу и раздетым. Но тело желало только одного, чтобы его оставили в покое. Где угодно – лишь бы не трогали и не заставляли двигаться.

Рисманд закрыл глаз и решил повременить с одеванием. Кому какое дело – раздет он или одет? Полицейским? Городовому? Графине? Видела бы последняя, как его отделали, точно пришла бы в экстаз. «А может надо было не противится ей? - посетила подлая мыслишка, - Она бы даже десятой доли повторить не смогла?». Но даже мысль о том, чтобы стать любовником вызвала отвращение. Покорись он ей и возненавидел бы сам себя. Вернулся бы в золотую клетку, которую с таким трудом покинул и, будучи счастливым внешне, внутренне умирал бы каждый день, каждый час. Пока не стал бы пустой бесчеловечной оболочкой. Нет! Только не это!

Он вспоминал первый в жизни марш-бросок. Первую драку. Первый бой. Первое ранение. Первый госпиталь. Армия жестко делала из утонченного благовоспитанного мальчика мужчину, и это было больно. Раздирающе больно. Но он пошел в армию чужого государства сознательно, решившись на это, чтобы избавиться от страха и ненависти. Теперь возврата не будет. Он не мальчик. Он солдат. Он – боевой офицер.

До бочонка с водой Рисманд всё-таки добрался. Распухшие подрагивающие от любого прикосновения руки наклонили емкость, и он взахлёб пил, пока воды не стало так мало, что надо было поднимать бочонок. На это сил не было. Он сунул горящие пальцы внутрь и наслаждался, как холодная вода охлаждает пальцы. Еще бы так же остудить обожженную грудь. Бочонок, даже полупустой, ему не поднять. Откинувшись на стену, он взял передышку. Взгляд, бесцельно блуждающий по камере, наткнулся на аккуратную стопку вещей. У Рисманда зародилась идея использовать портянки как тряпку, чтобы обтереть кровь и обожженные раны. Но надо было добраться до лежака, а потом обратно.

Если бы кто сейчас спустился и увидел, как Рисманд ползет на коленях и локтях, он был бы шокирован. Но под утро арестант никого не волновал и капитан, наплевав на гордость и достоинство, дополз до топчана, оперся лбом о холодный метал боковинки, отдышался, схватил портянки, и, так же, растопырясь, ползком добрался обратно.

Ему удалось обтереться и даже, разорвав портянки, перетянуть мокрыми полосами пальцы ног и рук. Стало легче. Придет солдатик и он попросит его принести куски ткани, чтобы перевязать остальные раны.

Замок клацнул, повернувшись, и Рисманд спросонья напрягся: «Опять?!». Но это был вчерашний утренний молоденький жандармчик с завтраком. Хороший кусок мяса, жирная каша и неизменный кусок пирога. Мэр заботится о нём, то ли от доброты душевной, то ли от того, что не поверил наговору. То, что он ему присылает еды по старой дружбе или в счет долга думать было бы смешно. Но сегодня с завтраком он просчитался – ни мясо, ни пирог Рисманд не осилит. Кашу разве что. Да и то – чуть-чуть.

Но горло не пропустило и этого.

- Пусть пришлет на обед чего-то жидкого. – Огласил он просьбу шепотом. Голос не слушался, будто забыл, что он вообще существует и пришлось несколько раз вдохнуть и выдохнуть, чтобы он зазвучал громче. – Мясо забери. Съешь сам. Пирог – тоже.

- Хорошо, передам. – Кивнул паренек, забирая тарелки, и похвастался, - Я на вас вчера двадцать денёг выйграл!

- А что так мало? – Беззлобно поддел его капитан.

- Так я мало поставил. У меня только одна деньга была. Знал бы заранее…

Вот хитер, малец! И сапоги офицерские получил и денёг на нем заработал и, наверно, у Храстива кормиться за то, что ему еду таскает. Такой далеко пойдет.

- Судья еще не приехал? – Поинтересовался Рисманд.

- Нет. Сегодня точно! Скорее всего, послезавтра. Вы не переживайте – он обязательно приедет. Ой! – Рисманд увидел испуг в глазах парня, но только чуть усмехнулся – мальчик сам понял, что сказал. Для арестованного приезд судьи однозначно обозначал смертный приговор и дни до его приезда – это последние дни жизни.

- Иди уже… - Не стал задерживать жандарма капитан. Плохо будет, если их застанут мило беседующими. Для мальчика плохо. – Принеси мне ткань на перевязку и новые портянки. Боюсь, старые я порвал…

Мальчик пообещал все исполнить и убежал.

День прошел на удивление спокойно. Не считая того, что боль никуда не ушла, но смирилась и тихо ныла, как брошенный ребенок, только иногда огрызаясь резкими приступами. Если графиня думала, что на суд его притащат как ничего не соображающее полено, то тут она ошиблась. За выигранные у палача дни Рисманд планировал привести своё состояние если не к удовлетворительному, то весьма сносному. И выйти на суд на своих ногах. Два или три дня у него есть – пока судья приедет, пока ознакомится с делом…

Графиня пришла на следующий день ближе к вечеру. Женщина была одета в блекло-желтое платье с оранжевой юбкой, которое еще больше подчеркивала её далеко не детский возраст.

Она не могла не прийти.

Ей надо было взглянуть на то существо, которое должно было после трех дней уламываний ползать в крови по камере и умолять о прощении.

Просчиталась.

Рисманд встретил её стоя возле решетки полностью одетый, заложив руки за спину. Нечего ей видеть его опухшие пальцы и наслаждаться его болью.

Крушение своих надежд графиня пережила болезненно, было видно, что она не привыкла, чтобы планы рушились. На обиду за прошлое оскорбление наложился гнев. Этот человек играл с ней как с девочкой – сначала поманил, потом оттолкнул, а теперь насмехается, показывая, насколько ему безразлична её злость. Стоит напротив и улыбается кривой, и от этого еще более оскорбительной улыбкой. Но она добрая, она может еще простить, если он попросит.

- Проси… - Попросила она.

С лица молодого человека медленно сошла усмешка. Он опустил взгляд, а за ним и голову. Алисита почувствовала азарт, как гончая, которая, наконец, достигла добычу. Карие глаза с восторгом впились в напряженное и такое прекрасное лицо.

- Прошу. – Произнес Рисманд и сердце Алиситы радостно затрепетало. - Прошу верни к жизни Миндаса, Фахну и того мальчика. К сожалению, не знаю его имени.

- Что? – Уже готовая простить, Алисита не поверила своим ушам. – Как вернуть?

- Прошу, верни к жизни Миндаса, Фахну и мальчика. – Терпеливо повторил Рисманд.

- Но… - Она растерялась. – Это невозможно! Ты не то просишь!

Рисманд поднял глаза – в них не было насмешки, но графине показалось, что над ней издеваются.

- Я прошу то, что мне нужно. Больше мне просить тебя не о чем. Если ты этого не можешь, то зачем ты пришла?

- Я… я пришла… чтобы ты попросил о жизни!

- Я о ней и прошу. – Спокойно, будто ребенку, объяснил мужчина.

- Ты просишь о жизни каких-то Миндасов! – Пришла графиня в ярость. – Ты должен просить о своей! Своей жизни!

- Зачем? Те люди, которых ты убила, были ни в чем не виноваты. Но я виноват… Я знал, что ты захочешь убить меня. Зачем мне просить?

- Ты… не понимаешь! Тебя осудят на смерть! Убьют!

- Да.

Потрясение Алиситы было видно на её холеном лице, но в глазах застыло уродливое выражение растерянности – она не хотела ему смерти, но он сам…сам! её выбрал. Она хотела его только наказать, заставить понять, что она чувствовала, когда он оттолкнул её! Почему он такой глупый?!

- Пожалуйста, - Она вцепилась в прутья решетки, будто не он, а она была пленницей, - попроси меня и я тебя отсюда вытащу. Я дам тебе жизнь!

- А Миндасу и Фахне ты вернешь жизнь?

- Нет! Конечно, нет! – Почти выкрикнула она.

- Тогда… уходи… И не возвращайся.

Алисита в ярости застыла у решетки. Он опять её оттолкнул. Грубо, цинично, презрительно. Она же показала ему, что может быть, если пойти против неё! Его же били, ломали, так почему он опять её оттолкнул. В глубине души она восторгалась им и хотела сокрушить, как непокорного коня, сбрасывавшего её в детстве – она била его, а он опять вставал на дыбы и сбрасывал, пока их противостояние не прекратил отец, убивший непослушного жеребца. Этот жеребец тоже умрет. Она дала ему шанс, а он оказался или слишком глуп или слишком надменен, чтобы понять, где его место.

Графиня развернулась и взбежала по лестнице. Даже стук ее каблучков по камню выдавали крайнюю степень раздражения, и Рисманд усмехнулся уже по-настоящему. Эта женщина не понимала и никогда не поймет, что мир не может быть её игрушкой. А чужие она привыкла ломать. Рисманд мог простить ей свою смерть, но смерти своих людей, а тем более ребенка, стали между ними непреодолимой преградой. Если выпадет шанс – он убьет ее. Без ненависти, без сожаления, без гнева.

Она просто еще одна вдова на его пути.

Молоденького жандармчика звали Тохард и он был сыном сестры Манки, Хастовской жены. Он сам это рассказал Рисманду, перевязывая того и надевая на распухшие ноги ботинки. Капитан морщился, но слушал, так как Торхард болтал не только о себе, но и о том, что вообще происходит в городе. О том, что приехал судья – из гэссэндцев, старый, но не дряхлый и очень недовольный тем, что ему пришлось целый день трястись в карете ради одного дела. О том, что недавно этот судья приговорил к каторге троих бывших помещиков, как раз из наших. То есть из тех, чьи поместья были вокруг Хознани. Они нападали на проезжающие дилижансы, чтобы убивать новых, как они думали, хозяев их земель, а убили вообще непричастную пожилую женщину, которая к сыну ехала. За ними пару месяцев полиция охотилась, а когда их предводителя, сына бывшего герцога убили, то арест банды стал только вопросом времени. Рисманд про себя ухмыльнулся – что бы полицейские сказали, если бы узнали, что главаря убил как раз Миндас? Забавное стечение обстоятельств получается.

Рассказал Тохард и про то, что пока его усадьба опечатана, а солдаты, те, которые из Видного, приходили, чтобы в Пражесом поговорить и что они не верят, что капитан мог убить ребенка, и не просто убить, а запороть до смерти. «И еще говорят, - продолжал Торхард, - что вы героем на войне были, и многие солдаты вас знают. Это правда?». Рисманд поморщился – не умеет Гаст язык держать за зубами, разболтал, а теперь ему что отвечать? Одно дело, когда будут судить за убийство простого военного, а другое дело героя. Сразу другой общественный резонанс! Плохо это. Плохо. Надо было еще тогда Гасту сказать, чтобы держал язык за зубами и мужиков не подбивал. Не успел. Да и был не в том состоянии, чтобы всё просчитать, но это не оправдание. Состояние – не оправдание. Тохард пообещал привести Гаста ночью, когда в городе увидит, или через Храстива передать. Тот тоже извинялся, что помочь ничем не может и клялся, что не верит ни одному слову. Скорее всего, просто знал повадки местных аристократок, но не предупредил. Теперь мается совестью.

Мир маленького городка накладывает свой отпечаток. Всё всех знают и новый человек – это вызов обществу. А такой как Рисманд – вдвойне. Он расслабился. Уверовал, что с ним, героем войны, ничего хуже, чем было на фронте быть не может. Общество любит военных, когда они их защищают, а когда настает мирное время, то солдат становится ненужным и даже опасным элементом. Человек, умеющий убивать, для них, никогда не державших оружие в руках, представляется дикой собакой в ошейнике армии. После войны армия сняла со зверей ошейники и выпустила этих отравленных кровью животных в мирные города. Собака может есть с руки, но, если ей в голову что-то ударит, может без повода укусить дающую руку. Люди боялись и этот страх делал их ещё злее и непримиримее. Он мог бы это понять уже в Масдаре, когда познакомился с Миндасом и Гастом, но тоже предпочел закрыть на правду глаза. Приличное общество не любит говорить о своих проблемах, и он, как часть этого «приличного» общества, забыл, что он и есть эта проблема.

О том, что сегодня будет суд, Рисманд узнал ранним утра по уличному шуму. Во двор полицейского участка, а оттуда в окошко камеры доносилась громкая речь толпы, собирающейся с раннего утра, чтобы занять лучшие места. Местом суда определили главную площадь Хознани. На нее натаскали столов для судьи и помощников, скамеек для горожан и стульев из Храстивской столовой – для дворян. Тем, кому не досталось сидячих мест, а таких было подавляющее большинство, расположились вокруг площади, взяв место действие в людское кольцо.

За Рисмандом пришли вскоре после завтрака, который в этот раз состоял из двух вчерашних пирожков с потрохами. В единственной городской гостинице у Храстива был полный аншлаг и Рисманд не думал, что в суете мэр вспомнит о заключенном, но тот вспомнил и прислал что мог. И за то спасибо.

По ступенькам капитану подняться помогли, подхватив под мышки, два дюжих конвоира, предварительно надев на руки кандалы с недлинной цепью. Это было неприятно. Рисманд покрутил запястьями внутри зажимов и удостоверился, что цепь не волочится, когда он опускает руки. Выйдя на улицу, Рисманд остановился и позволил себе глубоко вдохнуть. Но, как говорил его бывший капрал «перед смертью не надышишься» и только сейчас бывший рядовой понял, что стоит за этими простыми словами. От дальнейшей помощи капитан отказался. То, что он хромой калека это и так все знают, а жалость такой малостью не вызовешь.

Выйдя из калитки внутреннего двора полицейского участка, они оказались в толпе, которая тут же замолкла. На них устремились сотни осуждающих глаз, порицающих само существование таких, как Рисманд – сумасшедших военных, от которых ничего хорошего ждать не приходиться. Конвоир подтолкнул под руку, но Рисманд дернул плечом и сам пошел в направлении главного стола. Люди расступились, создав коридор позора, по которому ему предстояло пройти. Они ждали от него раскаяния, сожаления, но капитан сожалел только об одном, что не убил первым. Но не собирался говорить об этом.

Судья действительно оказался седым, но не старым гэссэндцем, смотрящим на приближающегося арестанта холодным профессиональным взглядом. Перед таким играть было рискованно, да и Рисманд никогда не играл хорошо чужие роли. Он понимал, что милосердие ему не светит и не собирался оправдываться. Весь этот суд для него был просто фарсом, который надо пережить и достойно встретить приговор, который, как он был уверен, будет смерть.

На площадке перед судьей поставили табуретку, как небольшое послабление для инвалида-ветерана. Конвоиры встали за спиной. Рисманд затылком ощущал въедливый взгляд графини, но не позволил себе обернуться. Не до нее сейчас. И даже не до Гаста, который пристроился с боку крайней передней скамейки. Лишь бы глупость не совершил – взрослый же мужик, а носом хлюпает как дитя малое…

Спектакль начинался.

Судья, как дирижерской палочкой, взмахнул молоточком и толпа опала. Над площадью застыла тишина. Даже вездесущие дети притаились.

- Мы сегодня, - спокойным, хорошо поставленным голосом, начал судья, - разбираем дело об убийстве трех человек бывшим капитаном гэссендской армии помещиком Тенистого Лога Рисмандом. Жертвы убийства – сирота из приюта девяти лет Кландив, служащий усадьбы Тенистый Лог бывший солдат Миндас и незамужняя крестьянская девка Фахна, работавшая кухаркой в Тенистом Логе. Убийство всех троих произошло пять дней назад в доме усадьбы Тенистый Лог. Правильно?

Пражес, сидящий за боковым столом, утвердительно закивал головой.

- Вы, - обратился теперь он к Рисманду, - являетесь Рисмандом, помещиком Тенистого Лога и бывшим капитаном гэссэндской армии?

- Да. Капитан в отставке.

- Хорошо.

Судья на несколько секунд уставился в лежащие перед ним бумаги. Толпа, не способная долго хранить молчание, стала потихоньку шуметь, переговариваясь и обсуждая. Наконец, судья поднял голову и поинтересовался:

- Кто обнаружил тела?

- Я, господин судья! – Тут же отозвался Пражес, будто боялся, что Рисманд его опередит.

- Расскажите, как было дело.

Пражес поправил горловину мундира, будто ложь сдавила горло, и начал:

- Я ехал в церковь на Ярморочном лугу. Дорога туда идет недалеко от Тенистого Лога и через Проездное. Недалеко от Тенистого Лога меня остановила девушка и сказала, что она проходила мимо усадьбы и услышала выстрелы. Я свернул к дому и когда зашел, увидел хозяина, а в столовой и на кухне лежали тела убитых. Я приказал проверить и другие комнаты. В спальне мои люди обнаружили мальчика. Мертвого. Запоротого плетью. Я сразу арестовал хозяина усадьбы и привез в полицейский участок.

- Скажите, а какая девушка вас остановила?

- Я не знаю, господин судья. Я не придал этому значению. Для меня было важно проверить её слова и предотвратить убийства. Но я опоздал.

«Красиво врет, - подумал про себя Рисманд, - был бы тут профессиональный следователь он был быстро вывел тебя на чистую воду».

- А скажите, господин городовой, почему вы не усомнились, что убитые были убиты именно хозяином поместья.

Городовой недовольно скривился:

- А кто же ещё? В доме никого не было, а хозяин дома, как вы уже знаете, бывший военный. Да и револьвер нашли. А там как раз трех патронов не хватало.

- Револьвер вот этот?

Судья показал на лежащий на столе револьвер, который подарили Рисманду однополчане.

- Да, господин судья. Он часто с ним ходил. Да и люди из села говорили, что он стрелял из него на заднем дворе…

- Подождите, - перебил судья городового, - вы говорите, что он иногда стрелял на заднем дворе своей усадьбы? Но когда вам сказали про выстрелы, вы не могли подумать, что господин военный опять просто упражняется?

Пражес почувствовал, что по вискам потек пот. Он судорожно оглянулся на стулья, где сидели помещики и графиня. Она приподняла точеную бровь с интересом наблюдая, как он будет выкручиваться.

- Я подумал, господин судья… подумал, что выстрелы надо проверить. Если бы он стрелял просто, то я бы извинился и уехал. Просто… просто я ехал в ту сторону, и мне было не сложно… Я всё равно мимо ехал…

- Понятно. – Протянул судья. Ему сразу показалось это дело наигранным. Арестанта явно допрашивали с применением пыток, чтобы он сознался добровольно. Но доказать обратное, пока не представлялось возможным. Следователем выступал всё тот же городовой.

- Господин подозреваемый, - судья решил спросить и вторую сторону, - скажите честно, вы убили своих домочадцев и ребенка?

- Никак нет, господин судья. – Рисманд решил не вставать, но не из неуважения, а потому, что опасался, что не устоит на ногах.

- А вы часто стреляли?

- Когда? В усадьбе? Нет. Не часто. Можно сказать всего пару раз. Только чтобы выставить руку. Видите ли, у меня правый глаз после ранения не видит, а левым глазом я целиться не привык. Вот пытался и… знаете, получалось очень плохо.

- То есть, вы хотите сказать, что у вас были трудности со стрельбой?

- Так точно.

Толпа недоуменно и растерянно зашумела.

- Скажите, кто это может подтвердить?

Рисманд пожалел, что в тот день, когда он вышел потренироваться во двор, он отпустил Гаста. Сейчас бы слово капрала очень пригодилось.

- К сожалению, в тот день дома были только Миндас и Фахна.

- Это те, которых убили?

- Да.

Судья поджал губы. Если бы можно было доказать, что капитан плохо видел и стрелял, то можно было его вытащить, но единственные свидетели мертвы.

- Расскажите, пожалуйста, тогда вашу версию событий! Тихо! Тихо! – Постучал он молоточком, успокаивая слишком расшумевшуюся площадь.

- В тот день я гулял. А когда вернулся, то увидел убитых и ребенка. Почти сразу приехал городовой.

- Это всё?

- Так точно.

А что он хотел ещё? Чтобы Рисманд расписал, как послал графиню, как она пообещала отомстить, как нахамил святому отцу и тот подослал мальчика, как Фахна соврала, что Гаст ждет на рыбалке? Тот, кто убил, делал это быстро, а мальчика забили заранее и не у него дома. Привезли и положили уже мертвого или умирающего, рассчитав время, когда он будет ходить к речке. Все было спланировано и расписано по минутам. С такой подготовкой убийцы не только не оставили следы, но и постарались, чтобы все кто мог что-либо видеть исчезли и не могли дать показаний.

- У вас есть свидетели, что вы гуляли? Может кто-то вас видел, или вы кого встретили?

- Нет. К сожалению. – Он действительно сожалел. Как правило, на дорогах и тропинках летом можно было встретить собиравшую грибы и ягоды детвору, или баб, а на реке удил рыбу кто-то из мужиков. Но в тот день лес как вымер. Тоже специально или случайно? Это не докажешь.

- Вы понимаете, что у вас нет свидетелей и все улики против вас?

- Понимаю, господин судья.

Еще бы не понять?! Он даже знает, кто приказал это сделать… но это значит вытащить на свет грязное нижнее бельё. Как своё так и её. А Рисманд такое позволить себе не может.

Судья пересмотрел бумаги и решил вызвать заявленных свидетелей. Сразу несколько человек подтвердили, что видели, как на ярмарке Рисманд разговаривал с мальчиком. Еще несколько подтвердило, что помещик часто гулял с револьвером на боку. «Нет, как стрелял не видели, но если он его носил, то значит и стрелять умел! Иначе, зачем таскать его с собой постоянно?». Потом судье рассказали, что помещик был самодуром. «О!» – удивился Рисманд, он такое про себя не знал. Самодурство выражалось, что он сам колол дрова, косил траву, а главное выдал повторно замуж вдов! Судья на такое только хмыкнул, не заостряя внимание, что местные суеверия и традиции на них основанные, судебному рассмотрению не подлежат. Тем более что нарушения законодательства тут нет.

В том, как свидетели всеми силами пытались очернить подозреваемого и то, как быстро и отвратительно велось следствие, виделась властная рука кого-то из местных дворян – в этом у судьи не возникало сомнений, но доказательств не было. Тем более, совсем недавно в Масдаре один офицер прилюдно застрелил изменившую ему любовницу. После этого общественность зорко следила за всеми делами, касающимися бывших военных. Военные привыкли решать дела, как во время войны – с помощью оружия, но война закончена. Король Гэссэнда и фаранийская королева скоро поженятся, но некоторые военные этого не понимают, в их сознании враги всегда остаются врагами – они до сих пор воюют. Особенно на фаранийской территории. Каждый такой случай вызывает общественный резонанс и судья чувствовал, что спустить на тормозах это дело ему не позволят. И даже не местные царьки, а его же собственное начальство, которое особенно придирчиво в последнее время ко всем резонансным судам. Жалко мальчика, но ничего не поделаешь. Герой войны, поднявшийся из рядовых до капитана, получивший «Звезду Героя» и личное поместье не заслуживает такой участи.

Судья посмотрел на подозреваемого – тот прекрасно осознавал свой приговор, на дворян – те жаждали крови, на толпу – ей хотелось зрелища, и ощутил себя пешкой в руках законодательства. Выхода не было, но ему не хотелось, чтобы всё шло по написанному неизвестно кем сценарию.

- Оглашается приговор! Всем встать!

Рисманд тоже встал. Сзади поднялись дворяне и, конечно, графиня. Она улыбалась, и Рисманд чувствовал эту радость всей измочаленной спиной.

- Признать капитана в отставке помещика Тенистого Лога Рисманда виновным в убийстве трех человек.

Толпа возбужденно загудела. Где-то охнула женщина, и раздался плач. Сбоку сдавлено прошептали: «Капитан!». Но судья привычно постучал молоточком и люди послушно замолчали.

Рисманд был готов к тому, что его признают виновным, но сердце предательски дало сбой.

- В связи с этим лишить капитана в отставке Рисманда дворянского звания и поместья Тенистый Лог и осудить на десять лет каторги.

Сзади расстроено хлопнул веер. Рисманд усмехнулся – судья всё же поломал под конец графине всю партию. Каторга не смерть. Она ничем не хуже чем строительство укрепрайона в пыльной и душной степи. Хотя некоторые солдаты считали даже рытьё окопов каторгой.

Очень захотелось обернуться и показать графине неприличный армейский жест. Пришлось подавить это желание. Были бы наедине – не удержался. А так на него смотрит вся площадь, и ронять лицо перед ними было бы неприятно.

- Вам понятен приговор, Рисманд?

- Так точно, господин судья!

- У вас есть, что сказать напоследок?

- Никак нет, господин судья.

Говорить прощальные слова? Кому? Гасту? С ним он уже попрощался. Солдатам? Военные не прощаются. Помещикам и горожанам? С первыми он так и не сошелся, а вторые его никогда и не интересовали. Храстиву? Разве что… но не при всех. Мисаманду с отцом? Но Рисманд не знает, есть ли они на площади. Старосты селений, наверное, тоже не пришли и своих удержали – нечем им смотреть, как барина грязью поливать будут. Спасибо им за это. Вот и все, с кем он успел за эти пару месяцев познакомиться. Не много. Успел ли сделать кому-то добро? Или зло? Пусть будет это на их совести. Он не хочет ни прощать, ни просить прощение.

- Вашу «Звезду», - судья поднял коробочку с орденом, и Рисманд замер, - я отошлю по военному ведомству в архив. А там как они решат. Остальные медали тоже…

Рисманду оставалось только кивнуть. Его не лишают наград, просто отсылают их туда, где они будут храниться. Без права возвращения владельцу.

Камера приняла его как родная. Здесь, по крайней мере, было тихо и не было людей. Он хотел осмыслить все в одиночестве, и клацнувший замок помог ему в этом.

Глава 13. Мышеловка

Судебные исполнители прибыли через день. Эти вороны всегда прибывают после суда. Или до. Если сами поймали преступника. Сутки после суда Рисманд провел отлёживаясь на топчане и ожидая незваных гостей, которых могла бы подослать графиня. Но или графиня не рискнула или Пражесу хорошо объяснили, что будет, если осужденный не дождется судебных исполнителей, так что его никто не побеспокоил.

Ночью приходил Гаст. Он рассказал, как похоронили Миндаса и Фахну – на них надели свадебные наряды и похоронили в одной могиле, так как все знали, что они были женихом и невестой. Мальчика забрал святой отец из приюта и похоронил где-то там, возле церкви. Крестьянам объявили, что новый помещик скоро прибудет, но когда это – скоро, не понятно. Пока живут, хлеб жуют, деньгу на налог откладывают, все же понимают, что половинного налога, как им обещал Рисманд, теперь не будет. Он тоже перебрался к Авдонье окончательно, а из усадьбы, куда он еще раз залез через знакомое окно, он украл еще и трость, ту самую, что капитан на ярмарке купил. Больше ничего не брал. Ну деньги только. Те, что в нижнем ящике серванта лежали. На что они новому помещику? Рисманд усмехнулся – Гаст как был пронырливым жуком, так и остался, и бабу заимел, и деньги помещичьи, и трость, которую тоже можно продать с выгодой. В этом он не видел ничего плохого, солдат всегда так – если что можно урвать, всегда урвет.

«А в народе говорят, - продолжал тем временем рассказывать Гаст, - что вас безвинно осудили. Святой отец из приютской церкви, когда проповедь читал, слишком на вашей вине настаивал. Вот некоторые мужики и задумались. Бабы то верят, но то – бабы. Да и я им сказал, что не могли вы женщину убить – не могли и точка! Не такой вы! Кстати, святой отец из городской церкви уехал. Тоже скоро нового пришлют. Говорят, на него донос написали, что он свадьбу вашу, то есть, нашу, благословил. Не, само замужество не отменят, мы как бы не при делах – мол по приказу всё, но вот святого отца отозвали. А вас – судили. Коней ваших Эран забрал – временно, пока барин новый не приедет. За ними же кто-то должен смотреть, животные-то ни в чем не виноваты. Я хотел, но мне Храстив посоветовал сидеть тихо – мол, могут и меня в соучастники записать, так вот я и не рыпаюсь».

В последнюю ночь Гаст принес несколько кусков льняной холстины для перевязок и обмоток под ботинки. В ботинки Тохард вдел тонкие кожаные шнурки, завязав их так, что даже завязанными они позволяли свободно снимать и надевать ботинки, что Рисманду было особенно удобно, так как его пальцы были еще не способны на столь тонкую работу.

Его вывели утром, дали возможность напоследок обмыться в деревянной кадке, поливая себя чуть теплой водой, заменить повязки, вычистить одежду и нормально покушать за столом в полицейской комнате. Потом в комнату вошел молодой парень, лет восемнадцати, одетый в форму младшего помощника судебного исполнителя и поставил на стол бритвенные принадлежности и плошку с водой. Оттащил на середину комнаты табурет и приказал:

- Сядь сюда!

Рисманд послушно сел. Ну да, «господина» или «капитана» он теперь не заслуживает. Заключенный не имеет ни должности, ни звания.

Помощник исполнителя обернул вокруг шеи Рисманда тряпку и взялся за опасную бритву. Каторжнику положено сбрить половину волос на голове.

- Ты мне с левой стороны брей. – Попросил Рисманд.

- Заткнись, - огрызнулся цирюльник, - сам решу!

Но капитан не обиделся и миролюбиво продолжил:

- У меня с правой стороны глаз не видит, если волосы будут на левый падать, то вообще слепым стану.

Цирюльник недоверчиво обошел его, взял пальцами за подбородок и поднял голову. Потом отложил бритву, и правой рукой поднял волосы, грубо зажав их пальцами. Некоторое время вглядывался в лицо. Вдруг его глаза неверующе вспыхнули, и лицо внезапно перекосилось от ненависти. Он с такой силой дернул волосы, что голова капитана чуть не отвалилась. Не понимая такого эмоционального всплеска, Рисманд удивленно смотрел в лицо судебного исполнителя.

Но тот, не говоря ни слова внезапно всё бросил и выбежал из комнаты. Рисманд посмотрел на стол, где лежала бритва, и у него зародилось желание покончить с собой. Недостойное и столь отвратительное, что бывший солдат почувствовал омерзение. После всего, что он перенес просто покончить жизнь банальным самоубийством? Чтобы потом его же сослуживцы, услышав его имя, говорили, что «герой Саюмана» испугался расплаты и просто сбежал от жизни? И кто он после этого будет?

Тем временем дверь снова открылась, и в комнату вошли трое. Мужчина сорока лет в черном мундире судебного исполнителя, его младший помощник, которым оказался тот молоденький цирюльник, выглядевший в этот раз не возмущенно, а виновато, и конвоир – лысый мужик в мундире сержанта конвойной службы департамента исполнения наказаний.

Судебный исполнитель одним взглядом охватил и арестанта, сидящего в метре от стола, на котором небрежно брошенная лежала опасная бритва, армейскую гимнастерку и шаровары, в которые тот одет, насмешливую полуулыбку, обращенную ко всем сразу, но в большей степени к молоденькому помощнику. И ему отчаянно захотелось повторно влепить затрещину пацану. Первую он уже влепил, когда тот прибежал и заорал, что нашел убийцу, а вторую – сейчас, представив, что только добрая воля каторжника спасла сейчас его и помощников от смерти – опасная бритва в умелых руках, даже закованных в кандалы, может убить ничуть не хуже ножа, а этот бывший военный, судя по его взгляду, умел такой вещью пользоваться. Парень тоже это понял и, ахнув, подскочил к столу и подхватил бритву.

- Это он! – Зачем-то сказал мальчишка.

- И что? Это повод не выполнить свои обязанности? – Голос судебного исполнителя был сух, но в этой сухости слышалась едва сдерживаемая злость.

Парень сглотнул, но не сдвинулся с места.

- Я приказал побрить заключенного перед выездом! Ты плохо меня слышишь?! Мне еще раз повторить? – Вот теперь в голове прорезался нешуточная ярость. – Выполнишь и доложишься. Выезд через час. Об остальном поговорим позже и не здесь.

И бросив через плечо: «Проконтролируй!», развернулся и ушел.

Остались только лысый и молодой, первый из которых подтащил табуретку к окну и вальяжно на неё уселся, а другой с дрожащими от бессилия руками начал взбивать мыльную пену. Рисманд сразу почувствовал, что бритьё легким не будет и не ошибся. Парень не брил, а вырывал волосы кусками, не заботясь о том, что лезвие оставляет на голове кровоточащие царапины. Брил он, вопреки просьбе капитана, правую сторону. Рисманд представил красоту открывающегося зрелища и хмыкнул про себя – вот уж будет уродец.

Так же грубо было выбрита правая щека, а недавно отросшая щетина осталась только на левой.

Во дворе было тесно от полиции и судебных служащих. Посередине маленького дворика, никак не рассчитанного на такое столпотворение возвышалась карета самого судьи, а возле нее небольшой возок с зарешеченной дверкой – для осужденного. К возку прилагались те самые судебные исполнители, с которыми Рисманд уже имел честь познакомиться. Как военный, Рисманд сразу оценил дальнобойные нарезные винтовки, которыми были вооружены конвоиры, не такого конечно класса, как его лАСТочка, но весьма качественные, скорее всего спецзаказ, если можно было посмотреть поближе и увидеть маркировки, то он мог бы сказать и чьё производство. Помимо винтовок, охрана и судебные исполнители были вооружены длинноствольными револьверами и длинными ножами, называемыми в армии ковырялками – когда-то какой-то умник сострил, что ими можно доковырять до позвоночника прямо через брюхо, так потом это название и прицепилось.

Внутри возка оказались два деревянных сидения, довольно широкие, так что для негабаритного капитана оказалось очень много места. Ножные кандалы зацепили за напольное кольцо, а ручные пристегнули к небольшой цепи, свисавшей сверху. Между внешней и внутренней тонкой обивкой в проёме двери, привычный всё подмечать глаз, увидел металлическую основу возка. Если у кого-то из заключенных и были какие-то надежды на побег в дороге, то даже отбив возок с преступников, вытащить его оттуда было бы затруднительно.

- Тронулись!

Раздалась команда и до слуха капитана сначала донесся осуждающий скрип больших внешних ворот, потом топот коней, устремившихся из замкнутого тесного пространства на волю городской улицы и, наконец, неспешное «Но!» возницы, сказанное скорее для проформы, чем для лошади, которая нетерпеливо сама устремилась вслед за собратьями.

Неторопливая поступь лошадки, мерное покачивание нагретого летним солнцем возка вскоре разморило Рисманда, и он задремал. Снились бескрайние южные степи, где можно ехать днями, а перед тобой и по бокам будет такая же ровная, как стол земля. Почему ему приснилась именно степь? Наверное, потому, что для местных степь обозначала волю, свободу. Они не любили города, а поселки были широко раскиданы вдоль неглубоких речушек так, что от одного дома до другого легче было доехать на коне, чем дойти пешком. Поэтому все, от мала до велика, имели собственного коня, а детей садили в седло раньше, чем он начинал ходить. Ни северные пустоши, ни леса средней полосы, ни горы не могли сравниться с вольным духом степей, а удалые степные всадники для Рисманда навсегда остались в памяти, как символы безудержной свободы, для которой нет ни преград, ни расстояний. Сами жители приморских степей называли себя яришники, ведя свой род от далёких яриев, малая капля которых присутствовала и в гэссэндцах. Так как и ярии они были ярыми на бой, драку, и танец, также яростно ругались и торговались, эмоционально размахивая руками. Рисманду не сразу к такому привык, будучи по характеру сдержанным, а по воспитанию обходительным. Но ему нравились буйные яришники, и если бы у него был выбор куда уехать после армии, то он несомненно выбрал бы южные степи. Но выбор ему не дали. Решив за него куда и в каком качестве он должен ехать и кем быть. Он не жаловался на судьбу, давшую ему пару месяцев отдыха, но в глубине души, как червячок яблоко, точила обида – почему одни свободны в поведении, выборе, в жизни, а другие следуют по написанным чужим правилам?

Обратная дорога в Масдар заняла полтора дня. Вернее не в сам Масдар – туда они не доехали, расставшись с судьёй и его охраной в двадцати километрах от города, свернув на небольшую дорожку в сторону бывшего фаранийского, а потом гэссендского лагеря для военнопленных. «Масдарскую мышеловку» Рисманд знал только по рассказам. Фаранийцы выбрали для лагеря военнопленных засушливую долину между трех холмов, на которых построили укрепленные позиции со станковыми пулеметами, между холмами проложили минные поля и несколько рядов колючей проволоки. С четвертой стороны лагерь прикрывали тяжелые кованные ворота, которые открывались только для новой партии заключенных. При этом фаранийцы любили выпускать военнопленных на поле перед холмами, а потом начинать стрелять из пулеметов. Толпа бежала в единственную, как они думали безопасную сторону, к холмам и сами забегали в ворота лагеря, как в мышеловку. Еще одна версия названия лагеря гласила, что скудный паёк арестанты дополняли мышами-полёвками, которых в лагере вначале было множество. Их ловили чуть ли не руками, но такая версия скорее была лагерной байкой, чем реальным фактом. Фаранийцы построили руками лагерников деревянные бараки, а гэссэндцы, отбив его, не стали разрушать, а приспособили под то же самое, но уже для фаранийцев. После войны «Масдарская мышеловка» стала пересылочным местом для каторжников и других заключенных, идущих по этапу с юга или на юг. Сейчас Рисманду предстояло выяснить, что из армейских басен про «Масдарскую мышеловку» было правдой, а что выдумками.

Лагерь представлял собой три ряда по двенадцать деревянных бараков, рассчитанных на сто двадцать человек каждый. Между рядами стояли заборы с колючей проволокой – каждый ряд бараков был предназначен для определенного направления арестантов. Рисманда повели в самый левый ряд. Два первых занимала кухня и обслуга, что было видно по большим белым знакам на торце барака, остальные были пронумерованы такими же белыми большими цифрами – с первого по восьмой. Каторжники первых бараков свободно ходили по территории своего блока, многие сидели возле бараков, разговаривали и даже играли в расчерченные прямо в пыли крестики-нолики. Ставками были щелбаны, которые выдавались под дружный хохот наблюдавших за игрой. Рисманд не заметил уныния и обреченности, которая, по его мнению, обязана была сопровождать арестантов в таких местах и, если честно, которые он чувствовал сам. Начиная с четвертого местность вокруг бараков пустела.

Конвоиры, под внимательные, но аккуратные взгляды «стариков», провели Рисманда до пятого барака и завели внутрь. После яркого света полумрак помещения показался темнотой, и пришлось остановиться на пороге, чтобы дать возможность глазам привыкнуть и рассмотреть внутренности его временного обиталища. Вдоль центрального прохода шли двухъярусные нары, справа от дверей стоял широкий стол для раздачи пищи, в конце барака невысокой перегородкой отгорожены помойные места. Всё это походило на стандартную армейскую казарму, разве что попроще и позловонее.

Пока он рассматривал помещение, обитатели барака рассматривали его. Стоило конвоирам закрыть дверь за его спиной, как с ближайшей к проходу лежанки спрыгнул маленький мужичок. Он вальяжной походкой подошел к новенькому и, дернув запястьями так, что кандалы издали звон, показал в глубь барака:

- Что ж ты не здоровкаешься с честным народом, а служивый? Аль брезгуешь?

Рисманд действительно брезговал. Оказавшись в окружении убийц и воров, он чувствовал непреодолимое омерзение к этим преступникам. Здороваться с ними, желать им «доброго дня» или, еще хуже «приветствовать», это поставить себя на один уровень с ними, а это было отвратительно. Но идти на конфликт в первую же минуту пребывания, тоже был не выход.

- Оставь меня в покое! – Глухо, попытавшись, чтобы его голос звучал с угрозой, проговорил Рисманд. – Я не из вашей честной компании.

- Так оно и видно, солдатик! – Заржал тот. – Первый раз замужем?

- Что? – Не понял Рисманд.

- Говорю – первый раз по приговору идёшь! Первый раз он за тобой, а потом – ты за ним.

Рисманд ничего не понял и решил промолчать. Солдатский юмор он понимал, но осваивать тюремный не собирался.

- Оставь его, Кукша! – С дальних нар поднялся широкоплечий мужик, одетый как и Рисманд в гимнастёрку. – А ты иди сюда! Нечего с уголовниками шашни разводить! Они тебя вмиг оприходуют!

Бывшие военные держались отдельной группкой из пяти человек, занимавшей три соседних нары. Капитан оказался шестым и ему досталось верхнее место на крайних из занимаемых нар. Наверх шла небольшая лесенка, хлипкая даже на вид, что не внушило Рисманду уверенности, что он сможет резво забираться и спускаться по этим тоненьким ступенькам. Особенно с его больной ногой. Но выбора особо не было. Все нижние места были уже заняты и, чтобы расположиться на нижнем ярусе, надо было бы кого-то оттуда потеснить. Рисманд пока был не готов к такому противостоянию.

- Садись, садись! – Похлопал по месту рядом с собой пригласивший его в компанию мужик. – Я Вентас. Это Карнод, Люсм, Авенд и Маст.

Представил всех остальных Вентас и те по очереди пожали руку капитану.

- Рисманд.

- За что тебя?

О настоящих мотивах говорить не стоило – это было его личное дело, так что Рисманд ответил так, как звучал его приговор:

- За убийство.

- Не новость. – Это озвучил Люсм. Единственный из всей компании в кителе, но без воротника, на котором располагалась вышитые позументы звания. Офицер, но почему-то первое слово было не за ним, а за Вентасом, на котором была простая рядовая гимнастёрка. – Я тоже за убийство. Напился, а они напали в переулке – я по привычке и отстрелялся. Пять трупов. Превышение самообороны. Глупость, а пять лет каторги дали.

У Люсма было располагающее к себе лицо с открытым взглядом. Светло-русые волосы были коротко подстрижены изначально, поэтому бритая половина головы не давала сильного контраста с нестриженной, а при слабом освещении из узких окон-щелей барака, и вовсе была не заметна. В отличие от самого Рисманда, волосы которого за время госпиталя, а потом барствования изрядно отросли.

- Кандольд и Маст за кражи. Как вдвоем попались, так и по этапу идут. – Продолжал Люсм, - Я им говорю: «Чего вы на тот склад полезли?», а они до сих пор не знают, что их туда дернуло.

Названные мужики ухмыльнулись и синхронно пожали плечами. Даже по их коротким взглядам, который они бросили на друг друга можно было прочесть, что если они и знают, что их дернуло на склад, то другим это знать излишне.

- Авенд у нас исключение! – Молодой, не старше двадцати лет, парень, смущенно улыбнулся, - Он дал в морду герцогу.

Смотря на невысокого субтильного паренька с задорно загнутым черным вихрем, норовившем залезть на бритую половину головы, невозможно было сказать, что он способен с кем-то подраться.

Но Авенд закивал в подтверждение головой.

- Я же не знал, что он герцог! Думал – просто жирный боров, который к дамам пристает, ну и, как учил нас сержант, ознакомил его с правилами поведения в приличном обществе.

Рисманд помимо воли тоже улыбнулся в ответ на бесхитростную цитату солдатика. Правила поведения для «приличного общества» звучали у всех сержантов почти одинаково: правило первое – если в обществе есть дама, то оно приличное, правило второе – если дама не хочет пить или танцевать с тобой – отстань и не маячь больше у нее на горизонте, правило третье – если к даме пристает какой-то ублюдок, который не соблюдает первое и второе правило, то разрешается дать ему в морду, чтобы отвадить от дамы и дать ей возможность выбора между ублюдком и тобой в героической ипостаси. Видно у мальчика «дать в морду» получилось, а вот «предстать в героической ипостаси» - нет. Пришлось представать перед судом.

- И сколько дали? – Поинтересовался Рисманд.

- Троячок! Пустяк! Так – пересидеть, пока гнев герцогский стихнет.

- Действительно – фигня! – Подтвердил Люсм. – Он молодой, крепкий. Три года как один день пролетят – не заметишь.

- А ты, Вентас? За что ты здесь? – Повернул голову к предводителю маленького отряда преступников капитан. Вентас был единственным, кто пока ничего не сказал о себе кроме имени. И Рисманд счел это несправедливым.

- Я? – Вентас поиграл лицом изображая по очереди задумчивость, грусть и обиду, - Я за собственную глупость – полюбил, думал и она меня любит, а она – предала. Хорошенькая была, ну я и надеялся, что у нас с ней всё заладится, несмотря на то, что она фаранийка. А она предала. Знаешь, что с предателями делают по закону военного времени?

Рисманд знал. Но война кончилась, о чем он и сказал.

- Кончилась. Да. Для политиков кончилась. Для людей кончилась. Для нас – нет. Наша война продолжается. С ними. С этими проклятыми фаранийцами. Они улыбаются и тут же наносят удар в спину. Я бы их всех убил. Знаешь, в чем моя вина? В том, что я поверил, что эта чертова война кончилась! Что я поверил, что она меня любит! Чертова сучка!

- Вентас! – Люсм успокаивающе положил руку тому на плечо, но Вентас скинул её и отвернулся.

- Прости его… - Попытался сгладить выплеск бывший офицер. – Ты же понимаешь…

Рисманд кивнул – понимаю. Синдром войны. Слишком мало времени прошло, чтобы уничтожить пропасть в сто восемьдесят лет между гэссэндцами и фараницами и бесконечную пропасть между женщиной и мужчиной.

Этим летом дождей в окрестностях Масдара было мало. Как, впрочем, и всегда. Сухая пыль пыталась поймать ветер в охапку, закручиваясь на пустом плацу, куда выходили окна административного здания – единственного каменного барака во всей «мышеловке». За узким, девственно чистым столом восседал грузный человек в синем кителе Департамента исполнения наказаний. Его недовольство было направлено на посетителя, но внешне он казался абсолютно спокойной глыбой. Начальник пересылочного лагеря, больше известного как «Масдарская мышеловка» майор Санад терпеть не мог, когда люди, посвятившие себя служению стране, решают за счет этой страны свои личные проблемы. Это было его кредо. Ты должен государству, но государство ничего не должно тебе. Слишком много прошло перед его глазами тех, которые считали, что Родина, и король лично, ему что-то там должны – должны сделать так, чтобы не было бедных, что золото и деньги, которые украл вор, это то, что ему недодали в детстве и теперь он имеет на них полное право. Любой уголовник считает виноватым в том, что он сделал, не себя, а общество, страну, аристократию, государство. У них всегда найдется куча причин для того, чтобы оправдать себя – сложное детство, трудная юность, неудавшаяся любовь, а попросту – наглость, зависть и хамство. Но когда человек, которому власть доверила быть исполнителем её воли, начинает подменять волю короля на свою – это Санад ненавидел больше всего.

- Я знаю твою историю, Кораст. Наверное, всё внутреннее управление знает… не надо мне по новой её рассказывать…

- Да… но…

Человек, сидящий напротив, набычился, будто пытаясь переиграть в гляделки майора Санада. Потом, поняв, что весовые категории у них разные, понурился и насупился.

- Вот скажи, - продолжил майор, - что ты будешь делать, если это всё-таки он? Представим, что ты его нашел. И что дальше?

Судебный исполнитель вздохнул:

- Не знаю… Хочу посмотреть в его глаза. Я понимаю, что ничего не изменить, но вот тут… , - он постучал себя по груди, - всё еще есть угли. Я хочу понять, почему он это сделал? Он ведь не уголовник. Почему он это сделал? Почему он убил её?

Санад покачал лобастой головой.

- Тебе ведь ответили давно – это ошибка. И не его. А того, кто это приказал давно уже нет в живых. Зачем тебе это? Тебе… твоему сыну…

- Именно сыну! – Ухватился за произнесенное слово Кораст, - Это он его узнал. И теперь бесится. Я хочу поставить точку. Понимаешь? Чтобы Фазирд смог уже успокоиться…

- Зря… Честно скажу – зря. Я не позволю тебе и пальцем его тронуть.

- Не надо… Просто позволь его спросить…

Начальник лагеря молчал долго, сцепив пальцы рук на объемном животе и глядя на пустой плац. Что лучше – пожалеть о том, что сделал? Или о том, что не сделал? Кораст ведь не успокоится – не тот характер, но приказ не нарушит. Главное не давать ему возможность нарушить этот приказ. Он так или иначе попытается поговорить с заключенным, но лучше пусть это сделает под его надзором. Кораст способен выкрасть или устроить побег и только ради того, чтобы выполнить свою старую клятву, даденную сыну. И кто тогда будет виноват в одном трупе и двух убийцах? Конечно же он, Санад, который мог это предотвратить одним единственным разговором.

- Хорошо, Кораст. Но ваш допрос состоится здесь, при мне.

- Не вопрос, Санад. Ты меня знаешь… Я прошу только три вопроса. Только три! Клянусь, ни слова лишнего!

- Договорились. После ужина – жду вас. Заключенного я прикажу привести сам.

- Спасибо, Санад. Я буду должен.

«Лучше бы ты это не говорил!» - подумал, уже отворачиваясь майор, чтобы не видеть неуместной радости на лице старого, слишком старого и совсем не нужного ему, друга.

Барак жил своей, не зависимой от желания каждого отдельного заключенного, жизнью. Время коротали разговорами, играми на щелбаны, грубыми шутка над друг другом и молдняком. Постоянный гул голосов, и постоянное жужжание мух сливались в один, играющий на нервах, оркестр. Как всегда «общество» делилось по интересам: бывшие военные, уголовники, убийцы и бандиты. Хотя Рисманд не сильно разбирался в «мастях», но по разнице во внешнем виде, разговорах и поведении он выделил для себя три группы: наиболее шумная и наглая – бандиты и убийцы, более степенная, но не менее хамская – воры, и третья – все остальные, периодически сходившиеся и расходившиеся, будто независимые друг от друга – состав этой группы он еще не определил.

Легкий завтрак из двух кусков хлеба и кружки чая был давно, обед Рисманд пропустил, поэтому ужин ждал с нетерпением. Организм с тоской вспоминал горячие сдобные булочки Фахны и мясное жаркое Храстива, теперь такого разносола вряд ли удастся покушать – привыкай, капитан, опять к простой пище. Живот в ответ грустно заурчал, соглашаясь, что да – зажрался, но теперь готов на всё – и на подгоревшую кашу и на твердые, как подошва армейского сапога, лепешки. Главное, чтобы накормили.

Как в ответ на желания Рисманда, во дворе гулко ударил металлический звон. Обитатели барака радостно возбудились и начали вставать, выстраиваясь в две шеренги. Рисманд тоже встал за молодым Авендом, но тот быстренько перестроился назад, за капитаном. Мальчишка разбирается уже в местных порядках, и устанавливать свои с первого дня пребывания Рисманд не собирался – пусть пока всё идет как идет.

Дверь открылась, и заключенные враз замолчали. В наступившей тишине в барак вошли двое охранников и за ними пятеро раздатчиков, двое из которых тащили бак, еще двое корзину с мисками и последний, высокий толстый мужик, единственный в засаленном переднике, водрузил на стол мешок с хлебом. Пока раздатчики вытаскивали миски и темно-коричневый хлеб, заранее порезанный на толстые куски, охранники прошлись вдоль строя, пересчитав и сверив заключенных.

- Все?

Прогрохотал главный повар. Его голос был ему под стать – грубый и громкий.

- Плюс один! – Отозвался охранник.

- Да хоть десять! Кому не хватит – пусть идут жрать к начальнику!

Толпа заключенных привычно подхихикнула, видно шутка была старой и привычной и отвечать на нее нужно было смехом, но смех смеху рознь и этот больше напоминал подтявкивание шакалов. Но повар остался доволен, он расплылся в такой же шакальей улыбке и милостиво налил первую миску.

Первые шли «высокая масть» - уголовники-убийцы и бандиты, им наливали полную миску и они кивали повару:

- Благодарю!

За ними шли воры – тех уже обслуживал другой раздатчик. Повар отошел от стола к охранникам, но продолжая внимательно смотреть за раздачей, готовый словом или делом вмешаться в любой момент.

- Благодарствую!

Поклоны пошли глубже, а речь заключенных раболепнее.

Пока очередь дошла до группы Рисманда, в баке оставалось меньше половины. Вентас, получавший порцию первым, тоже поклонился и повторил «Премного благодарен!». У Рисманда от такого унижения внутри всё перевернулось. Заключенных за людей не считают, но унижаться за еду, благодарить за жидкую, едва теплую кашу, было противно его натуре. Получив миску, он коротко, по-военному кивнул, и уже собирался отойти, как на сзади на шею легла широкая сильная ладонь.

- Тебя вежливости не учили? – Прогрохотал над ухом голос повара.

Учили как раз, но пересилить себя и униженно раболепствовать за миску каши, он не считал вежливостью.

Рисманд напрягся, противостоя натиску руки. Захотелось эту кашу размазать по морде повара или хлопнуть о стол, так чтобы и миска, и стол разлетелись к чертовой матери, но тело предательски напомнило урчанием, что оно хочет есть. И Рисманд сдался, расслабился, позволив согнуть себя в глубоком поклоне.

- Говори: «Премного благодарен, господин повар!»

Согнуть его согнули, но заставить раболепно высказывать благодарность его никто не сможет.

- Ну?!

Его тряхнули как щенка, почти ударив лбом о край стола.

- Пошел ты! – прохрипел Рисманд.

Напрячься он не успел и со всего размаха впечатался головой в доски. Лежащие на столе ложки звякнули, а сзади кто-то шумно выдохнул.

- Ну?!

Повторил повар с угрозой и Рисманд понял, что его сейчас лишат ужина. С трудом подавив злость, прохрипел:

- Спасибо…

- То-то же! – Довольно произнес повар, забирая из рук униженного Рисманда миску. – А чтобы помнил мою доброту…

Повар наклонил миску над баком и медленно вылил половину содержимого обратно.

- Прощаю на первый раз!

Каши осталось в миске на самом донышке. Туда же повар собственноручно кинул полкуска хлеба и ложку.

- Вечно с вами, военными, тяжело! Учи вас, учи, а вы, неблагодарные скотины, так и норовите нахамить! Еще раз такое повториться – будешь жрать землю!

Наконец, рука с шеи убралась и Рисманд, тяжело дыша, поспешил к своему месту. Есть расхотелось, но организм требовал, и, давясь каждой ложкой, пришлось через силу впихивать в себя еду.

- Давай я тебе дам чуть-чуть?

Рисманд, поглощенный своими эмоциями, не сразу понял, что к нему обращается Авенд. Тот сидел справа и протягивал Рисманду свою миску.

- Спасибо, не надо. – Ответ, несмотря на все старания, получился грубым, и мальчишка обижено насупился. Наверное, подумал, что Рисманд срывает свою злость на нём, а ведь он от чистого сердца предложил.

- Извини… - Попробовал сгладить неловкость Рисманд, - Мне действительно не надо…

Но мальчишка уже отвернулся.

Рисманд испытал раздражение – почему он вечно находит повод для конфликта на ровном месте? Что ему стоило поклониться и поблагодарить? Или принять искренность мальчишки? Почему он вечно ставит себя против всех – это его долбанное воспитание? Но там, наоборот, их приучали к вежливости. Или его характер, который ни под какой благовоспитанностью не спрячешь? Из-за него он сюда и попал. Да, уж, легкие пути – это не для него…

После ужина за ним пришли.

И Рисманд, приняв этот приход за продолжение конфликта с поваром, настроился на очередное унижение, сжав внутри себя пружину чувств.

Но войдя в кабинет с единственным столом и тремя ожидающими его мужчинами, он оторопело замер. Повара не было в помине, а напротив сидел, положив на стол мясистые руки с короткими волосатыми пальцами начальник лагеря. Этот человек превосходил по габаритам всех, кого Рисманд знал до этого – даже сидя за столом он казался огромным. Лицо с грубыми прямыми чертами завершало образ нависающей скалы, и от всей его фигуры исходило ощущения неизбежности возмездия.

Раздавленный исходящей от начальника лагеря силой, Рисманд не сразу пришел в себя и увидел сидящих в стороне от стола еще двоих людей. Но когда обратил внимание, сердце дало сбой – он сразу вспомнил непонятные слова про «это он!» и злость, с которой его брил младший помощник судебного исполнителя. На протяжении всего пути он чувствовал направленную на него ненависть, но причины её так и не смог вспомнить. Ни старший судебный исполнитель, смотрящий на него с едва сдерживаемой яростью, ни его молодой коллега не вызывал у него никаких ассоциаций.

Не понимая причину вызова, Рисманд сделал единственно возможное в данной ситуации – встал посередине кабинета, расставив ноги и расправив плечи. Кандалы не позволили заложить руки за спину в привычной позе «вольно», так что пришлось их просто опустить, сжав в кулаки.

- Итак, - Голос начальника лагеря был ему под стать – как будто человек пытался сдержать громовые раскаты, но они всё равно пробивались наружу, - ты - Рисманд?

- Так точно, господин начальник. – Не стал отпираться он.

- Тогда у господина Кораста к тебе будет пару вопросов.

Рисманд перевел взгляд на старшего судебного исполнителя, которого назвали господином Корастом. Худощавый, но не худой, с вытянутым лицом и тяжелым подбородком, выдающим упрямых характер, каштановые прямые волосы обрезаны чуть выше уровня бровей, с светло-карыми напряженными глазами – такой тип лица можно было отнести и к фаранийской и к гэссендской крови – и те, и другие одинаково увидели бы в нем своего соплеменника.

Кораст между тем видел перед собой молодого мужчину, выше среднего роста, но не достаточно высокого, чтобы смотреть на него сверху вниз, с широким разворотом плеч, на которых висела поношенная гимнастерка. Узкое благородное лицо с острым подбородком и прямой открытый взгляд зеленовато-серых глаз никак не мог принадлежать матерому убийце, образ которого он нарисовал в своём сознании четыре года назад. Но сын был уверен, и ради сына надо было поставить все точки над «i».

- Задавайте свои вопросы, господин Кораст. – Звук голоса начальника лагеря прервал взаимное рассматривание.

Кораст кивнул и, будто прыгнув с обрыва в воду, спросил:

- Ты служил в четвертой роте сто тринадцатого пехотного полка второго пехотного корпуса?

- Да. – Произнеся это, Рисманд уже понял, какой вопрос будет следующим: «Грефт».

- Ты служил в августе двенадцатого года в Грефте?

Солгать? Отказаться? Его личная каторга, личная пытка, избавление от которой он никогда не получит.

И вдруг он понял, что глаза того мальчика и этого молодого помощника очень похожи. И лицо, и даже голос, который он слышал на протяжении всего пути от Хознани. Как же он раньше не сопоставил…

Что ж, пришло время рассчитаться по долгам, а ведь каторга была так близко…

- Да.

- Это он! Я говорил – это он! – Мальчишка вскочил и с размаху ударил Рисманда по лицу. Тот ждал этого и не сопротивлялся. Щеку ожег второй удар.

- Прекрати, Фазирд!

- Но отец!

Значит, еще и отец. А они похожи. Все втроём. Сын, отец и… мать.

- Сядь! – Скомандовал налитый свинцом голос. Молокосос подчинился и сел, но не успокоился.

- Утихомирь своего мальца. – Начальник лагеря недовольно покосился на старого знакомого, но тот уже положил ладонь на плечо сына и сжал так, что тот перекосился лицом.

А отец, помедлив, видно было, как ему тяжело задать следующий вопрос, все же произнес:

- Ты был тем сержантом, который расстрелял Назирну?

Рисманд почувствовал себя мышью, которую коты загоняют в мышеловку, выхода из которой нет. Можно было бы еще вильнуть в сторону, сказать, что они ошиблись, но… сука-совесть глянула на него голубыми, широко открытыми глазами стоящей у расстрельной стены женщины…

- Да.

Глава 14. Смысл слова "приказ".

В тот летний, такой же пыльный и душный день, было всё как всегда, - одуревший от жары и безделья полк стоял второй месяц в резерве в маленьком городишке Грефт. Кабаков в городе было всего пятнадцать и ползать по ним круг за кругом уже всем надоело. Велись вялые разговоры, что скоро будет наступление, но их ни дергали ни пополнением, ни учениями. Офицеры оккупировали стоящий чуть выше по склону реки старый замок, у которого одна башня была разрушена, а две других показывали миру и Богу неприличный жест, упираясь остроносыми башенками в небо. Рисмандовское отделение в тот день было назначено в наряд в замке, и солдаты тупо мерили шагами размер тени, отбрасываемой каптеркой и двухэтажным жилым корпусом. На солнце стоять было глупо, и он дал распоряжение ходить взад вперед в тени, чтобы не размориться и не уснуть на посту. Сам он, в таком же расслабленном состоянии ходил от одного поста к другому, мечтая, как вечером выпьет бокал другой холодного пива в пивнушке у «Папы Кано».

Крики и визгливый голос майора всколыхнули сонное болото, как раз в то время когда Рисманд хотел пойти на полчасика отдохнуть. Но оказалось не суждено.

- Старшего дежурного отделения, ко мне!

Рисманд подбежал и вытянулся:

- Сержант Рисманд, старший дежурного отделения к вашим услугам, господин майор!

- Отлично! Собирай своё отделение – мне нужна расстрельная команда!

- Что? – Не понял Рисманд.

За спиной у майора он увидел своего лейтенанта и вопросительно поднял на него глаза: «Майор опять чудит?», но тот только кивнул: «Выполняй!».

- Ты плохо слышишь, сержант! Можешь рядовым будешь лучше слышать?! – Разорялся тем временем майор.

- Никак нет, господин майор!

Тот повел длинным носом, больше похожим на клюв, будто принюхиваясь, и махнул рукой на заросший травой внутренний дворик.

- Вот туда!

- Слушаюсь, господин майор!

- Бегом, сержант!

- Есть!

Влетев в казарму, Рисманд поднял отдыхающую смену.

- Подъем! Привести себя в порядок. Взять оружие.

- Сержант? – Пять пар глаз вопросительно и возмущенно уставились на сержанта.

- Приказ майора. Наш лейтенант там же, так что все вопросы – к начальству.

- Вот придурок! – Это высказался прямолинейный Ховс.

Действительно майор чудил. Если солдаты просто напивались и дрались, или ходили по бабам, то у майора вечно оказывались «высокие» запросы – то бал устроит и заставит солдат с горожанками вальс отплясывать, а то, что ни те, ни другие в танцах высшего общества ни в зуб ногой, то это мелочи. То купание полковое ночью под светом луны. То смотры. То заставлял бегать по городу шпионов искать. И ведь находили – пьяницу местного только на прошлой неделе расстреляли. Сегодня наверняка очередного бедолагу нашли, вот подполковник и решил любимую забаву устроить, а отделение Рисманда как раз в наряде оказалось. Не повезло.

Но оказалось еще хуже, чем Рисманд мог себе представить. Майор вытащил во двор женщину. Её платье было разорвано и она, сжав лиф кулачками, придерживала его от полного распада. На лице фиолетовым цветом наливались два синяка – тяжелую руку майора знали все и Рисманд не был исключением, но чтобы женщину?! Было что-то неправдоподобно отвратительное в том, что молчал ротный лейтенант, что так же молчаливо стояли другие лейтенанты и капитаны. Тесным безгласным кружком наблюдая за сержантом и майором.

- Господин, старший лейтенант! Господин капитан! – Оглядывался Рисманд в смятении, не понимая, что ему делать.

Майор был выпивший, но это не изменяло того, что он является командиром полка, пока не приедет подполковник, а того никак не могли прислать. Все ждали его и новое пополнение, а то, стыдно сказать – полк в четыре сотни человек! Но пока майор был здесь самой главной жабой в местном болоте. Отвратительной, если честно, жабой.

Он выволок женщину к полуразвалившейся стене и толкнул так, что она ударилась спиной о камни.

- Эта шпионка! – Завопил майор, указывая пальцем на женщину, - Шпионка! Она…! Её… расстрелять!

Капитан, два старших и трое младших лейтенантов выжидательно смотрели на Рисманда, будто зрители в театре, а он, майор и женщина – актеры непонятной драмы. Лейтенант хмурился, а капитан растягивал тонкие губы в сладострастную улыбку, наблюдая за напрасными попытками женщины спрятать грудь.

- Сержант!

- Так точно, господин майор!

- Построить команду! – Пьяный, то он пьяный, но всё прекрасно соображает. А может дело не в алкоголе?

Подумать Рисманду не дали.

- Сержант!

- Есть! Солдаты, - он повернулся к своим, - слушай мою команду! На расстрельный рубеж шагом марш!

Они вышили. Ошарашенные, побледневшие, перепуганные. Одно дело воевать, а другое дело женщину… Это было выше их сил.

- Я не буду… - Самый молодой с длинной худой шеей восемнадцатилетний Ивинс ошалело затряс головой, отказываясь участвовать в представлении.

За ним, закусив губу и побледнев как выбеленное полотно, покачал головой Ховс. Рисманд в тревоге стиснул приклад винтовки. Остальные тоже опустили головы и отворачивались, не спеша поднимать оружие.

- Сержант… - Голос майора изменился, он уже не кричал, а мягко звал, но это был зов змеи.

Рисманд стиснул зубы и повернулся, чтобы увидеть маленький черный зрачок револьверного ствола, который показался ему таким огромным, что можно было рассмотреть нарезку внутри. Ствол медленно переместился за спину Рисманда.

- Сержант, если ты сейчас не скомандуешь, а объявлю вас изменниками и начну расстреливать. По одному. Начну с этого рядового.

Рисманд с ужасом увидел, как напрягся палец майора на спусковом крючке и, не раздумывая, сделал шаг вправо, под ствол.

- Прошу вас, господин майор! Прошу, не стреляйте…

- Измена? – Как то очень по-доброму поинтересовался майор и скомандовал уже другим, визгливым голосом, - Капитан, арестуйте этих солдат! Невыполнение приказа в боевой обстановке! Завтра на рассвете их расстрелять перед строем!

- Слушаюсь, господин майор!

- Господин майор! – Понимая, что майора никто и ничто не остановит, а капитан и лейтенанты с ним заодно, Рисманд решился. – Господин майор, позвольте мне! Лично! Расстрелять шпионку…

Спиной он чувствовал возмущенные, удивленные и испуганные взгляды, но выхода не было. Или он возьмет всё на себя или они все завтра встанут с другой стороны расстрельного рва. Никто из пацанов не виноват, что у них такой командир полка и может, в следующем первом же бою они погибнут, но быть расстрелянными своими – это неправильно. Так не должно быть!

Майор смотрел с насмешливым интересом, а у Рисманда дрожали руки. Женщина стояла возле стены и не просила ни пощады, ни милосердия. Её светлое платье было прекрасной контрастной мишенью на фоне почерневшей от времени стены.

Первый патрон у Рисманда упал в траву, но он не решился наклониться и поднять. Вытащил второй. Заставил себя успокоиться. Зарядил. Поднял ствол. Но выстрелить не смог. Это было труднее, чем впервые убить врага. Она не была врагом. Шпионка? А если была? Если она настоящая шпионка и он только оттягивает неизбежное?

Женщина была красива. У нее были голубые глаза и темно-русые густые волосы, рассыпавшиеся по плечам, тонкий аристократический носик и полукруглые, будто крылья чайки, брови. Она стояла и смотрела ему в глаза, и он был готов поменяться с ней местами.

Но за его спиной стояли еще пятеро. Солдат. Тех, за кого он отвечал, кому приказывал и за кого должен нести ответственность.

- Стреляй, сержант! – Донеслось сзади. – Считаю до пяти. Раз!

На пять он выстрелит в крайнего Ивинса – в этом сержант не сомневался.

- Два!

Ствол винтовки поднялся, и женщина сжала руки еще сильнее, прикрывая локтями грудь.

- Три!

Куда стрелять? В это прекрасное и застывшее в маске обреченности лицо?

- Четыре!

Рисманд прошептал губами «прости!» и выстрелил в правое плечо. Женщина вскрикнула, дернулась, и сержант на автомате перезарядил винтовку и выстрелил в грудь. У женщины подогнулись ноги и опустились руки, но была еще жива - он промахнулся. Еще одна перезарядка. Рисман прицелился и выстрелил в сердце. Шпионка коротко всхлипнула и упала.

- Молодец, сержант! Далеко пойдешь!

Похвалил его майор и махнул рукой, мол, представление окончено, пошли пить дальше.

Рисманд стоял долго. Смотрел. Потом сидел на корточках, положив винтовку на колени.

Все давно разошлись. Его солдаты ушли тоже. Пора было менять посты, но Рисманду было не до этого.

Потом он закинул винтовку за плечи, взял женщину на руки и понес в сторону кладбища. Там он, никому не доверяя, вырыл могилу и похоронил незнакомку. Один. Молча.

Вечером в городе на него налетел мальчишка лет тринадцати-четырнадцати с яростными криками: «Палач! Убийца! Я убью тебя!». Рисманд посмотрел в голубые глаза, а потом с размаху залепил пощечину. Когда мальчишка в слезах и соплях отодрал себя от мостовой, Рисманд хмуро посмотрел и сказал:

- Вырастишь - убьёшь! А сейчас, если не хочешь лечь рядом с матерью, катись отсюда!

И пошел дальше.

Мальчишка вырос.

Стал мужчиной. Очень похожим на отца.

Те же ровные брови, упрямый, чуть выступающий подбородок, мясистый нос с маленькой горбинкой. А вот рот и глаза – мамины.

Глаза, которые снились ему, теперь смотрели на него с той же ненавистью. Ответить на неё было нечем.

- Я… сожалею. – Рисманд сказал это, глядя в глаза отца. На сына он старался не смотреть.

- Это всё, что ты можешь сказать? – Закричал мальчишка. Вернее, уже не мальчишка, а младший помощник судебного исполнителя.

- У меня был приказ.

Слова прозвучали как оправдание, и Рисманд уже произнося их, понял, что они ждали и ждут не их. Но нужные слова застряли в горле и никак не хотели выходить. Да и зачем? Их потерю не вернуть никакими словами. Ни оправданиями, что была война, ни его извинениями, ни перекладыванием вины на майора. Он сам сказал: «Вырастишь – убьёшь!». И вот мальчик вырос.

Сожалеть о том, что можно было что-то поменять в его жизни, и, скорее всего, он делал кучу глупостей, не использовал многие возможности, не сумел стать кем-то? Жалко. Но его время кончилось – мышь вошла в мышеловку.

Опустив голову, он ждал.

- Отец?!

В этом возмущенном вопле чувствовалось непонимание и юношеский максимализм: «Отец, убийца, наконец, в наших руках! Почему ты сидишь и не убиваешь его? Почему держишь меня?!».

Старший следователь с трудом сдерживал себя, глядя на человека, убившего его жену. Четыре года назад он отправился выполнять задание в Фаранию, оставив дома жену и сына. А когда через три месяца вернулся, то не застал ни жены, ни сына. Сын обнаружился у его матери, куда он сбежал из Грефта. И он же рассказал отцу о расстреле матери. Кораст сначала не поверил. Ведь свои же? Какая к чертям шпионка. Шпионом был он. Гэссэндским шпионом, работавшим под прикрытием. Он нажал на начальство, но те только подтвердили и принесли извинения. Человеческий фактор, понимаешь? Майор слишком рьяно искал предателей. Нашел. Расстрелял. Извини. Очень жаль, что это была твоя жена. Но ты должен понять, война…

Он понял. Но не простил. Очередное задание он чуть не сорвал. Очень боялся за оставшегося с его матерью сына. Пришлось написать рапорт. Его тоже поняли и перевели на работу внутри страны. Стране нужны были судебные исполнители, а он подходил по всем статьям – был честен, ответственен, не боялся дезертиров, преступников, шпионов. На полевую работу он больше не подходил, часто срывался, везде таскал сына – опасался, что тот может попасть в неприятности, если его не будет рядом. Но на канцелярскую должность перейти тоже отказывался. Среди бумажек убийцу его жены не найдешь. А вот среди военных преступников такой ублюдок может оказаться.

Долгие четыре года. Кораст может быть уже и сдался, но сын помнил и надеялся. И ради этой надежды он до сих пор не опустил руки. Сначала прошерстили стотринадцатый пехотный полк, но такой сержант там не числился. Его уже перевели. Куда? Никто не знал. Искал по другим пехотным полкам, благо знакомств и должников за долгую службу во внешней разведке хватало. Но загадочный сержант как сквозь воду провалился. Потом началось наступление фронта и второй армейский корпус был переброшен на юг, в степи. Было глупо надеяться, что за три с половиной года войны этот сержант сможет уцелеть, да еще каким-то образом пересечься с ними. Кораст не верил. Верил Фазирд и вот… Стоящий перед ним каторжник оказался тем самым сержантом. Стоит воспеть Хвалу Богу за такое совпадение. И укорить – Бог пошутил, отдав в его руки того, кого он не может убить.

Через окно было прекрасно видно плац. И двоих судебных исполнителей идущих через него к служебному бараку. Младший размахивал руками, кричал и всячески пытался добиться от старшего ответа. Раздражение старшего выливалось в том, что он останавливался, рявкал на младшего и даже пытался схватить его за шкирку, чтобы быстрее протащить через открытое пространство. На них смотрел не только начальник лагеря. Охрана и заключенные провожали парочку с подчеркнуто праздным любопытством.

Это было плохо. Репутация Кораста и так держалась только на прошлых заслугах, а тут еще и ссора с подчиненным на глазах у всех. Теряет хватку старый друг, а с хваткой и уважение. О мальчишке и говорить не приходится – поменял мамкину юбку на папкины брюки и до сих пор сам думать не научился. Рано или поздно выйдет из-под опеки, что тогда с ним будет. Дурак Кораст, раз всюду его с собой тягает. Даже в управление устроил. Санад помнил, как тот бегал умолял всех взять мальца без обучения и экзаменов, мол сам обучу, и что? Обучил? Профессии может и обучил, а вот сдержанности и пониманию – нет.

Пару дней еще Санад их тут подержит, присмотрит, чтобы глупостей не наделали, а потом, если не уедут добровольно, или попытаются достать заключенного, надо будет отправить, а вслед маляву кинуть о неполном служебном соответствии. Жалко Кораста, не заслужил он подобного, хороший был человек, а вот не справился с эмоциями, с воспитанием, дал слабину, а на слабине людей и ловят. Слабость уголовники чуют как звери страх и нападают. Человек со слабостью не должен быть судебным исполнителем или вся система полетит к черту. «Хороший ты человек был, Кораст, - подумал в очередной раз Санад, планируя как исправить ситуацию, - но твоя слабость – это сын, и ты её показал».

Барак просыпался медленно, неохотно, вклинивая человеческий шум и звон кандалов в жужжание мух, которые недовольно взлетали с вонючих сральных бадеек. Рисманд давно проснулся, но лежал, бессмысленно глядя в потолок. Еще неделю назад он был помещиком, барином, офицером, а теперь – бесправный каторжник. Пожил в своё удовольствие – и хватит. На кого обижаться? На графиню? Это как обижаться на снаряд, который послали из орудия, а он, волей судьбы попал в тебя. Правы были предки, запретившие общаться с вдовами. А он – не прав. Думал, что система не добралась до глухой провинции? Или что гэссендские законы смогли враз поменять и менталитет дворянок, так же как поменяли у крестьянок? Нет. Он виноват. И его наказание за собственную глупость здесь. Но, даже приняв реальность, вживаться в эту реальность не хотелось. Поэтому он лежал, глядел в потолок, слушал голоса и жужжание и не спешил спускаться.

Но отлежаться не дали.

- Эй, спускайся! - На уровне лица замаячила недовольная щекастая физиономия Авенда, - Сейчас Старшой проверять будет! Лежать днем нельзя!

Рисманд поднялся. Тело уже не отдавало на каждое движение резкими прострелами, но постоянный зуд заживающих ожогов и ран приходилось терпеть. В целом он мог охарактеризовать своё состояние как удовлетворительное – переломов и непоправимых травм нет, а всё остальное временное и не требует особых условий для лечения. Палач работал жестко, но аккуратно и за это, вопреки здравому смыслу, Рисманд не держал на него злости.

На нижнем ярусе его приветствовал Люсм, который сдвинулся, давая место рядом с собой. Рисманд кивнул, но не сел, а повернулся, чтобы дойти до уборной.

- Стой!

Люсм поманил его рукой, вынуждая подойти и наклониться.

- Не иди сейчас…

- Почему?

- Там сейчас эти… В общем – тут всё по мастям. Понимаешь… Масть – это как принадлежность к рангу. Вот сейчас там типа генералы, потом пойдут офицеры, а потом все уже остальные…

- Рядовые, что ли?

Люсм вздохнул и кивнул.

- Точно. Рядовые…

Рисманд понял, что бывший офицер, уже смирился с подобной системой.

В армию, помниться, тоже попадали уголовники. Сначала были борзые, пытались доказывать, что они «другой масти», но для сержантов было всё равно масть-не масть, они очень быстро и иногда болезненно, ставили этих маститых на своё место. Вернее в строй.

Тут же была своя система и уже армейцы, попав в неё, должны были соблюдать правила игры.

- А мы какой масти? – Рисманд сел рядом с Люсмом в ожидании того, когда настанет их очередь.

- Мы как бы псы. Это ниже «волков», но выше «шакалов». Есть еще «сявки». Есть «уважаемые люди», но их в этот барак не садят. Они в первых живут.

Вспомнились люди у первых бараков. Некоторые были без цепей, в хорошей одежде. Значит – это уважаемые люди. Остальные – животные. Волки, псы, шакалы. В целом система понятная.

- А сявки – это кто?

Люсм в ответ показал на нескольких людей, сидящий на нарах практически возле отхожего места.

- У нас их бы «падальщиками» назвали, но это еще хуже. У них нет права голоса. Они должны делать всё, что им прикажут. Причем все. Сявки не имеют своего мнения. Это низший уровень. Стать сявкой – это позор.

- А мы, значит, чуть выше?

- Псы – это те же прихвостни, но как бы «под кем-то». Под хозяином.

- И кто же «наш» хозяин?

- Король.

- В общем верно – Кивнул, соглашаясь, Рисманд. – Мы королевские псы!

- Не смейся! – С осуждением помотал головой офицер. – Тут к королю относятся без подобострастия. Как я понял, у бандитов свои «короли», только спрашивать об этом…

- Не «по масти»?

Люсм грустно усмехнулся:

- Видишь, сам всё понимаешь… У волков не спросишь, а с шакалами и сявками лучше не иметь дело. Ответ-то может быть и получишь, но станешь на их «уровень».

- А почему к волкам не присоединиться? Что мешает?

- Потому что – съедят!

Они не заметили, как к их разговору подключился, перебравшись на соседние нары, Вентас. Все пять пуговиц его гимнастерки были расстегнуты, открывая мускулистую волосатую грудь, из распахнутого воротника поднималась короткая мощная шея, которую Вентас непроизвольно всё время протирал ладонью. Возле правого уха, уходя практически на затылок, тянулся длинный тонкий старый шрам, будто кто-то пытался снять с него скальп, да только не дорезал. Обычно шрам закрывали волосы, но теперь бритая часть головы открывала его на всеобщее обозрение.

- Волки – это хищники… - Добавил он и замолчал.

Рисманд посмотрел на Люсма, который тоже молчал и не спешил продолжать, и переключил внимание на Вентаса. Если Люсм, бывший офицер, в присутствии того замолкает, то какое же звание у Вентаса?

- Я знаю, что волки – это хищники. И что?

- То, - нехотя, потерев в очередной раз шею, отозвался Вентас, - что едят они таких как мы. А нас мало, чтобы дать им отпор. Это стая. Понимаешь? Если волки скажут фас, то и шавки и сявки набросятся. Посмотри, - Рисманд проследил за взглядом Вентаса, чтобы увидеть как «волки» идут по проходу. Каждый из них смотрел на окружающих с настороженным превосходством, будто испытывая чувства окружающих. Один из них, сухощавый, поджарый, опасный даже с виду, мужик, наткнулся взглядом на Рисманда. Остановился. С интересом оглядел бывшего капитана, и усмехнулся. Рисманд почувствовал, что его не только срисовали и оценили, но и бросили вызов. Ответить на этот вызов Рисманд, к своему стыду, был не готов, и поэтому медленно перевел взгляд сначала на пол, а потом и вовсе наклонил голову. Волк хмыкнул и продолжил свой путь.

- Вот поэтому мы – псы, а не волки.

Произнес едва слышно Люсм, воспользовавшись повисшим молчанием.

После происшедшего короткого инцидента Рисманд чувствовал себя униженным. Причем то, что он сам отвел глаза и сам признал своё место, заставляло чувствовать себя еще паршивее. Разумом он понимал, что в драке ему против волка не выстоять, но эмоции заставляли злиться и беспомощно сжимать зубы.

В очереди за завтраком он уже четко выделил «масти». Пятеро волков - вальяжных, наглых, готовых ответить на вызов и сами его бросить. Шакалы – серьезные, хамовитые, отыгрывающиеся, в основном, на сявках, но боящиеся задеть волка, держались отдельной кучкой из двенадцати человек. Эти тоже готовы драть, но не поодиночке, а сворой. Хотя каждый сам по себе не казался опасным, но все вместе они представляли собой серьезного противника.

Построение и выдача завтрака была один в один, как и вчерашний ужин. Стоящий перед Рисмандом Люсм получил свою тарелку с какой-то мутной жидкостью, поклонился, поблагодарил и уступил место капитану. Рисманд опустил глаза – так легче, не глядя на дающего, кланяться. Но выдача затягивалась. Повар, увидев, кто будет получать еду следующим, обрадовался и сам занял место выдающего. Взял тарелку, налил еды и собственноручно протянул заключенному.

Рисманд автоматически взял. Суп в тарелке было налит так, что едва покрывал донышко. С таким мизером не то, что наесться, а даже на одну ложку не хватит.

Это было уже слишком! Пусть он не способен сейчас ответить на вызов волка, но выплеснуть жижу в лицо повару – это ему под силу. Повар не успел среагировать, когда заключенный, вдруг улыбнулся и одним движением кисти выплеснул еду ему в лицо.

Воцарилась тишина, нарушившаяся звоном брошенной на стол миски и чьим-то сдавленным охом.

Потом тишина взорвалась. Кричал повар, орали охранники. Рисманда подхватили под локти, согнули, ударили зачем-то по спине и потащили наружу, в карцер.

Карцер в армии и карцер в лагере – это две разные вещи. Рисманд это осознал на своей шкуре. Если армейский карцер всегда был отдельно стоящим домиком с лежаком и караульным, то лагерный был ему полной противоположностью. Это была наклонная яма, напоминающая погреб в основании одного из холмов, закрывающаяся решетчатой плитой, без всякой охраны. А зачем? Если пятачок перед карцером не только хорошо просматривается, но и был неплохо пристрелян. Под землей было прохладно, сыро и чувствовался гнилостный запах. Солнце сюда заглядывало на короткое время во второй половине дня. Перед тем, как уйти за западный холм.

Самое главное, что срок ему не определили. Сколько придется сидеть в этой тухлой яме – сутки или двое, Рисманд не имел понятия. Он сел на землю, поставил на колени локти, сцепил пальцы и уткнулся в них лбом.

Обидно не было. Была какая-то веселая злость, заставляющая раз за разом прокручивать в голове ошарашенную морду повара и удивленные лица раздатчиков. О сделанном он не жалел. Но снова и снова анализировал ситуацию, пытаясь понять, было ли другое решение или нет.

Ни завтрак, ни обед не принесли. Воды, правда, дали. И кусок хлеба. Так что совсем голодным не оставили.

Ближе к вечеру, когда солнце задело краешком темноту ямы, чья-то темная фигура перекрыла свет. Рисманд поднял голову.

Перед ним, за решеткой двери, сидел на корточках старший судебный исполнитель. Как его там, Кораст? Захотел поговорить без свидетелей? Скорее всего. Пусть говорит. Рисманд выслушает, всё равно заткнуть рот не получится.

За день карцер так и не прогрелся и Рисманд чувствовал озноб, но холодная ненависть этого человека чувствовалась даже здесь, в сыром подвале. В черном мундире, нахохлившийся и сидящий на корточках тот напоминал озлобленную готовую заклевать ворону

- Я знал, что когда-нибудь тебя встречу. Такой как ты не мог жить по-человечески и рано или поздно твоя тяга к убийству привела бы тебя ко мне. Я читал твое дело – ты теперь еще и детоубийца. Что, понравилось в беспомощных стрелять? Убийцам надо всегда кого-нибудь убивать. Если раньше это можно было списать на войну, то сейчас тебя ничто не прикрывает. Знаешь, сколько я тебя искал? Сколько я писал запросов? Тебя перевели из пехоты. Куда?

Вопрос был из чистого любопытства, но Рисманд ответил:

- В егеря.

В глазах мужчины сверкнуло понимание.

- Вот что! Егеря! Хорошо тебя спрятали. Егерские подразделения свой состав не раскрывают. А ты выслужился аж до капитана. Хорошо служил? Да? Многим задницы вылизал? Только не говори, что тебя с сержантов до капитана просто так подняли. Без протекций так не подняться. Когда умеешь лизать большие задницы, то они тоже бывают благодарны. Так ведь?

Рисманду очень хотелось сказать, что не так. Что он получил старшего лейтенанта вполне заслужено, а капитана ему дали при комиссовании по ранению. Но молчал. Человеку с таким взглядом ничего не докажешь. Еще глупее будет оправдываться.

- Моя жена была прекрасной женщиной. А ваши её изнасиловали и расстреляли. Объявили шпионкой. Замарали её честное имя… И ты один из тех, кто это сделал. Убил её. Насиловал тоже ты?

- Нет.

- Врешь! – Лицо мужчины перекосилось от злобы. – Врешь! У тебя на лица даже сожаления нет! Ты должен раскаиваться и просить прощения! Перед моим сыном, передо мной! Ты лишил ребенка матери! Ты избил его! А теперь только лыбишься?!

Рисманд не улыбался и не веселился, глядя на беснующегося человека, ему было досадно слушать эту клевету, и обида на всю эту ложь заставляла кривить губы, сдерживая рвущиеся наружу оправдания.

- Я не мог по-другому… - Слова получились жалкими и Рисманд возненавидел сам себе за них.

- Что? Ты понимаешь, что ты сделал?! Да тебя тысячу раз расстрелять мало!

- Ну, так расстреляй! – Выдохнул в озлобленное лицо капитан. – Давай! Мне действительно жаль, что так получилось! Ты в своём праве! Убей!

- Это ты так просишь прощение?

- Как я еще должен просить прощение?! – разозлился Рисманд. – Я сказал: «Мне жаль!». Я выполнял приказ! Понятно! Приказ!

Но мужичина внезапно успокоился. Он встал. Отряхнул штаны и потрясённо произнес:

- Мой сын прав – ты моральный урод. Мне даже незачем тебя убивать. Нет. Я сделаю по-другому. Я уничтожу тебя не физически, я уничтожу твою репутацию, твоё достоинство. И всё, что тебе дорого.

И тогда Рисманд рассмеялся. Смеяться было больно, но он хрипел, задыхался, но смеялся. Репутация! Достоинство! То, что дорого! Какие громкие слова. У него нет ни того, ни другого, ни третьего. Больше нет. Есть только эта физическая оболочка, которую ему совершенно не жаль.

Судебный исполнитель презрительно плюнул и ушел в казарму. А Рисманд продолжал смеяться. Хрипло, отчаянно, до слёз из глаз. Уткнувшись в сжатые кулаки, он вздрагивал всем телом уже сам не разбираясь, смеётся он или плачет.

- Кораст!

Судебный исполнитель вздрогнул и остановился. Он знал, что его передвижения не останутся незамеченными, но кто успел донести информацию до Санада так быстро?

Повернулся. Сзади, возле угла административного здания, действительно возвышался скалой начальник лагеря.

- Зачем ты ходил к карцеру?

- Поговорить. Просто поговорить. Сказать пару слов.

- Сказал?

- Сказал!

- Тогда собирайся и уезжай!

Кораст набычился:

- Что выгоняешь прямо сейчас? Дай хоть переночевать.

- Дам. Но утром чтобы тебя здесь не было.

- Ты стал жестоким, Санад. В разведшколе ты был другим…

- Мы все были другими. Ты тоже.

- Да, - согласился Кораст, - были… А что если я не уеду? Ты мне не имеешь права приказывать!

- Не имею. Ты прав. Но ты мне должен – не забыл? Так вот – ты должен завтра отсюда уехать. Это не приказ и не просьба. Это моё требование.

- Вот как! – Протянул с досадой в голосе Кораст. – Значит требование! Что ж, ты прав – я тебе должен. И я уеду. Только запомни, Санад, теперь между нами ничего не будет.

- Между нами и не было, если ты не забыл. Убирайся.

Кораст посмотрел долгим взглядом в лицо Санаду, будто пытаясь там что-то высмотреть, но только разочаровано сплюнул и отвернулся, чтобы продолжить путь в охранную казарму.

Санад постоял еще минуту, глядя вслед школьному другу, и тоже повернулся, чтобы зайти обратно в дом. Сделал он это тяжело подволакивая ноги, но палочку или, еще хуже – костыли, он принципиально не использовал. Не хватало, чтобы заключенные увидели, что он с каждым днем ходит всё хуже и хуже.

Глава 15. История искусства

Холод пронизывал до мозга, заставляя свернуться в клубок и замереть. Рисманд замерзал не только телом, но и душой. Он отчаянно, так же как раньше хотел выжить, теперь хотел умереть. В глубине обожженной груди болело. И эта новая боль не шла ни в какое сравнение с той, что терзала его тело. Она рождалась мыслью, что его жизнь до сегодняшнего дня казалась бессмысленной, что он жил только по привычке бросать жизни вызов и отвечать на её вызовы. Но здесь, в этой холодной, вонючей яме, олицетворяющей всю его беспомощность и бесполезность, он утратил веру в себя. Пришедшее на смену героическому лихачеству болезненное прозрение, что на самом деле он является ничего не стоящим мальчиком для утех и обычным рядовым солдатом наравне с тысячами таких же безымянных солдат. Бесполезным пушечным мясом, которое легко заменить таким же шматом.

Его душу раздавливало чувство вины. Перед Назирной, перед Миндасом, Фахной и тем ребенком. И перед сотнями, жизни которых он так же бездумно забрал на войне. У них тоже были матери, отцы, дети, жены. Как после этого существовать? Пусть этот Кораст и его сын придут и убьют его – это будет справедливо. Но они не придут, а жить ненавидя себя он не сможет. «Герой войны» - какая глупость и пафос. Кто только сделал его «героем»? Его – проститутку и убийцу.

Рисманд съеживался от ненависти к себе всё больше и больше, лёжа на холодном полу, вымерзшей в ночном холоде ямы и заставлял себя умереть. К утру тело закоченело, раны уже отболели и он погрузился в состояние близкое к смерти, которой так жаждал.

Ночь для Санада тоже выдалась бессонной. Он тоже желал смерти, но это желание не было спонтанным, как у Рисманда, а давним, сравнимым с непочатой бутылкой, стоящей в шкафу у пьяницы, которую он бережно хранит ради одного единственного дня. Этот день, день его смерти, такой желанный и такой недостижимый, будет еще не скоро. К сожалению не скоро.

Санад встал со скрипнувшей кровати и подошел к узкому окну, выходящему на противоположную сторону от лагеря. Единственное окно, пробитое как бойница и обращенное в сторону самого крайнего холма. Там на вершине холма, почти рядом с пулеметным гнездом был маленький бугорок, заросший травой и цветами. Успокоиться рядом с маленьким, почти незаметным холмиком без таблички и похоронного знака было его единственным и страстным желанием.

В безымянной могиле лежал его единственный, горячо любимый сын.

В кабинет начальника лагеря тихонько постучали. Если бы дверь была бы музыкальным инструментом, то можно было бы сказать, что на ней филигранно поиграли.

Санад усмехнулся про себя – вор-щипач, даже оставивший давно свой промысел, всё равно играл пальцами, это не отнимешь.

- Заходи…

Позвал он.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить невысокого юркого человека с растрепанной шапкой темных волос и хитрой физиономией, глядя на которую хотелось или улыбнуться в ответ или дать в морду.

- Что там?

- Вы как всегда правы, господин начальничек! – Вошедший широко улыбнулся и подняв руку схватил кулаком воздух, изобразив подсечку удочкой. – Младший ищет «специалиста».

- Резвый…

- А то ж! Ну как, дать ему поводок?

- Не лезь. Но присмотри на кого выйдет. Это в хорошем деле помогать надо, а в дурном – он сам справится. Но предупреди там – мне жмуры не нужны.

- Ладненько. – Мужичок кивнул и тут же спросил: - А может этого солдатика – того?

- Ну, нет! Я чужими игрушками не балуюсь. Мне он без толку. Однако проверь его в карцере. Думаю, суток на первый раз хватит. Тем более, что наживка не должна быть недосягаема.

У охранника было отвратительное настроение. Какой-то конкретной причины для этого не было, а было общее состояние, которое можно было списать и на недосып, и отвратительную утреннюю жрачку, и на державшуюся уже неделю безветренную жару, от которой невозможно было укрыться даже в тени. Бесили преступники, которые сидели в своих бараках, в теньке, в холодке, и не должны были ходить по отвратительному солнцу чтобы выполнять работу. Бесил даже флегматичный и неразговорчивый напарник, который и сейчас, не обращая внимание на пекло, спокойно шел от бараков к карцерам. Но больше всего охранник злился на идущего следом замначальника пересылочного пункта – вот уж кто бесил, что повадками, что своей постоянной ухмылочкой. То, что заместитель сам из бывших преступников было известно и из официальных, и не официальных источников. И хотя охранник давно уже смирился с тем, что над ним, законопослушным солдатом, верховодит бывший вор, но в душе никак не мог избавиться от обиды на такую несправедливость, и это тоже злило.

Трава на площадке перед карцерами без дождей выгорела, превратившись в коричневые сухие стебельки, между которыми разошлась трещинками сухая земля. Пыль, поднятая ботинками, оседала на штанах и рубахе, а когда охранник присел возле железной решетки карцера, ударила в нос, заставив расчихаться. Это не прибавило мужчине радости, и он обозленно выругался, когда прочихался.

Наконец, решетка была отодвинута, и охранник рявкнул внутрь ямы:

- Вылезай!

Ответом ему была полная тишина.

- Эй! – Нагнувшись, закричал внутрь опять. – Вылезай! Слышишь!

Даже на такой громкий крик изнутри ему никто не ответил.

- Сдох? – Второй охранник флегматично пожевал губу и равнодушно скосил глаза на замначальника. Если арестант сдох, то пусть начальство разбирается.

Начальству идея получить из карцера жмура очень не понравилась по причине того, что у него был четкий и не двусмысленный приказ этого не допустить. Смерть преступника могла нарушить планы Санада, а этого было бы не хорошо. Но могло быть и так, что арестант затаился, чтобы напасть на охранника, когда тот полезет за ним. Такое тоже случалось.

Два охранника ожидали его решения. Надо было выбирать – или рискнуть и вытащить, или стрельнуть внутрь, чтобы уже наверняка. Первое было более проблематично, но доведется именно этот вариант осуществлять. Бонкас невольно потер ладони, - он не любил иметь дело с оружием, но сейчас придется.

- Нисой, давай мне винтовку и спускайся.

Охранник, названый Нисоем, выругался. К отвратительному настроению прибавилось злость на заключенного, за которым теперь еще и надо было залезать внутрь ямы, но винтовку передал. Бонкас взял винтовку и отошел на несколько метров, второй охранник тоже отошел в противоположную сторону, чтобы не пересекать линию обстрела как замначальника, так и охраны периметра, которые по взмаху Бонкаса направили оружие на карцер. Прошлый слишком прыткий арестант сумел пробежать четыре метра пока его не пристрелили вскладчину с двух постов и оставшийся в карауле охранник. Правда перед этим сумел почти придушить полезшего за ним, но почти – это не совсем, и потому инцидент сочли рядовым.

Нисоя, несмотря на страховку со стороны коллег, не сильно радовала возможность получить цепью кандалов по башке, и он насупившись стоя смотрел в темную дыру, пытаясь определить, что его там ждет – труп, который вытаскивать тоже не очень весело, или готовый к нападению арестант. По его разумению надо было выстрелить внутрь и не мучатся с неопределенностью. Но начальству виднее, и к злости на жару и заключенного прибавилась еще озлобленность на тупого замначальника.

- Эй! – Присев возле края, закричал он внутрь опять. – Если не вылезешь сам, я сейчас спущусь и таких пинков отвешу, что неделю на животе спать будешь! Вылезай, козел!

Выслушав в ответ тишину, охранник досадно сплюнул и пообещал себе, что если арестант всё-таки живой, то сделать его на пару шагов ближе к более спокойному состоянию.

После яркого света внутри ямы ничего не было видно. На это и рассчитывал нападающий, и Нисой напрягая слух пытался предугадать мгновение атаки. Постепенно его глаза привыкли к полумраку ямы, и он рассмотрел на полу скрючившийся труп. Ткнув ногой в тело и не дождавшись реакции, охранник переместился поближе и дотронулся рукой. Тело было холодным.

- Тут труп! – Крикнул он наверх.

Наверху нецензурно выругались. Нисой с удовольствием повторил бы сказанное, так как вытаскивать жмура из ямы предстояло именно ему. Ну, в любом случае, это лучше, чем быть полузадушенным.

Вытаскивать легче всего было за цепь кандалов и пытаясь перевернуть жмура, Нисою показалось, что тело шевельнулось. Он на секунду застыл, но видно и вправду показалось, тем более, если умер недавно, то мышцы еще не совсем одеревенели. Подняться в полный рост не позволял размер ямы и охраннику пришлось пятится согнувшись, подтягивая труп к выходу. Подтянув как можно ближе, он, согнувшись, вылез наверх и уже снаружи, упираясь одной рукой в решетку, потянул цепь на себя.

- Помогайте, мать вашу! Чего стали! – Рявкнул он, забывшись, что его крик обращен не только к напарнику, но и к начальству.

Второй охранник забросил винтовку за спину и тоже потянул за цепь. Бонкас помогать не спешил – во-первых не по статусу ему жмурей тягать, а во-вторых «жмур» может только прикидываться мертвецом. Так что безопаснее для жизни и репутации постоять в сторонке не опуская ствол винтовки.

Совместными усилиями охранников тело, наконец, вытянули и перевернули на спину. Арестант и вправду не подавал признаки жизни, безвольно запрокинув голову и закрыв глаза.

- Ну чо? Тащим в морг? Или сразу закапывать?

Бонкасу вопросы почему-то не понравились. Тело вызывало у него необъяснимое беспокойство. Вроде бы труп как труп, но стоит проверить.

- Держи свою винтовку. – Сказал он, передавая оружие обратно охраннику, который счастливо вцепился в цевьё. – Подожди. Проверю.

Приложенные к шее пальцы сначала ничего кроме холода не ощутили, и когда бывший вор уже хотел отнять руку, чувствительные подушечки пальцев уловили слабый намек на толчок пульса. Арестант был жив и замначальника, сдерживая внутри радость, закричал:

- Лекаря, идиоты! Мать вашу! Быстрее!

- Ну что тут у тебя?

Тонкие пальцы, держащие полотенце, чуть дрогнули. Ивер не любил, когда его беспокоили до конца процедур, но Садад имел на это право и поэтому доктор повесил полотенце и обернувшись спокойно ответил.

- Смотри сам.

Садад на фамильярность никак не отреагировал. Подошел к распростертому на операционном столе голому телу и медленно провел взглядом от лица до ног.

- В таком состоянии его нельзя было в карцер. – Доктор встал за спиной у начальника лагеря и оказался на полголовы выше того. Сухая высокая фигура доктора с вытянутым черепом и длинными руками напоминала вырезанную из дерева фигуру клоуна, к которой привязывали ниточки и на праздниках забавляли детишек. Двигался он также несуразно поддергивая сначала колено, потом перебрасывая вперед стопу и только затем ставя ногу, будто кто-то и вправду дергал за невидимые ниточки.

- Ты осматривал? – Снова спросил Санад.

- Нет.

Все арестанты при попадании в лагерь должны были пройти медицинский осмотр, но в этот раз заключенного привез Кодаст и стандартные процедуры были выполнены не в полном объеме.

- Думаешь он?

Садад покачал крупной лобастой головой.

- Нет. Кодаст, конечно, может при необходимости провести допрос, но тут скорее не допрос, а обработка. Тем более что если бы это был Кодаст, он бы не приходил ко мне с просьбами.

- Логично. – Голова доктора дернулась вперед и тут же назад обозначив кивок согласия. – Возможно он даже не знал об обработке.

- Он не знал. Но ты тоже допустил, что новенького провели мимо тебя.

Доктор резко дернул плечом:

- Извини. Был занят. – И не дожидаясь выговора начальства, отвернулся и пошел вдоль стола. – Я тебе другое показать хочу.

Санад заинтересовано наблюдал за действиями врача. Ивер у него работал добровольно и выговаривать ему за мелкие недочеты лишний раз не стоило. Тем более они были больше, чем друзья.

Между тем Ивер ухватил безвольное тело пациента за плечо и перевернул на бок.

У Санада перехватило дыхание.

- Ну как? Знакомо?

Это уже была не просто знакомые шрамы, а даже тот самый почерк, та же самая рука… Ровные, отмерянные с точностью до миллиметра параллельные линии рубцов и завершающая, перечеркивающая их диагональ под сорок пять градусов. «Сетка Машана» - коронная роспись масдарского палача. Значит, эта сволочь еще жива.

У Санада сразу появилось к арестанту куча вопросов, но, чтобы тот на них ответил надо сначала главное – чтобы он выжил.

- Он выживет?

Несколько секунд доктор и начальник лагеря смотрели друг другу в глаза. Ивер понимал, что показал Санаду, а тот, в свою очередь осознавал, что если бы Ивер не был уверен в том, что пациент сможет ответить на возникшие вопросы, то смысла травить старые раны не было. Легче было бы просто скрыть.

- Я сделал всё возможное. Поспит и придет в себе. Главное, чтобы у него было желание выжить. Большего я сделать не могу.

Санад вздохнул. Расспрашивать Кодаста поздно – тот уже уехал, да и бессмысленно. Тот или будет выкобениваться или условия ставить. Или захочет всё знать, а на это Санад не пойдет. Хватит, что Ивер и Бронкас знают. Свои секреты Санад предпочитал закапывать в могилы. Иногда в прямом смысле.

- Выставь возле него дежурного. Или лучше… помести в палату к Дедушке.

- Санад? – Впервые с начала разговора на худом безэмоциональном лице доктора проступило удивление.

- Я знаю… масть… Насрать! Он мне нужен! – Воскликнул Санад и вдруг потупился, вцепившись побелевшими пальцами в край стола и тяжело дыша. – Верните его к жизни. Ты и Дед. Пожалуйста, Ивер.

Доктор угловато поднял кисть руки и положил на плечо другу.

- Я сделаю всё возможное.

Санад похлопал по руке Ивера и сгорбившись вышел из операционной. На его губах расплылась грустная улыбка, - ну вот он и на один шаг ближе к тому, чтобы исполнить своё обещание сыну. А после можно и умереть. И так зажился, слишком зажился на этом свете.

Гордое звание «опрятный палач» Машан получил за аккуратность. Для него исполнение своих обязанностей было искусством, которое он возводил в ранг творчества, ни на секунду не забывая о том, что холст может от лишнего усилия порваться, а кисточки, если их недостаточно умело использовать – сломаться. Холстами он называл тела, а красками – боль. Он действительно любил своё искусство развязывания языков и когда работа была сделана, испытывал ни с чем не сравнимый восторг. На холсте мог быть один мазок или целая картина, но она должна быть завершена и подписана. Знаменитая «сетка Машана» стала визитной карточкой хорошо выполненной и достойной, на его взгляд, работы.

Но однажды арестант умер прямо на рабочем столе. Это был удар не только по репутации, но и знак того, что он теряет квалификацию. Всё это было бы не так страшно и унизительно, как то, что арестованный был дальним родственником его высочества графа Усманда, на тот момент занимающего значительную должность Главы департамента внутренних расследований. Но даже родственные связи в этом случае были не важны, а то, что граф потерял с его смертью очень важную нить расследования, проводимого в интересах короны. Чтобы замять скандал и не пойти на эшафот вместо арестанта, Машан был вынужден согласиться на перевод в далёкую, находящуюся недалеко от границы с Гэссэндом Масдарскую тюрьму. Городок, после столицы, представлял сборище отвратительных хибарок, а привычные к каменным дорогам изящные туфли пришлось сменить на высокие сапоги, не боящиеся ни грязи центральных улиц, ни вонючих луж переулков. Тюрьма была под стать городу. Убогое двухэтажное здание с давно не мытыми окнами, ржавыми решетками и отвратительным запахом прелого лука и испражнений.

Через месяц Машан понял, что работать в таких условиях невозможно. «Холсты» рвались, старые чужие «кисти» ломались и «картины» получались такого отвратительного качества, что их нельзя было назвать не только произведениями искусства, а даже техническим исполнением. Он на собственные деньги нанял когорту уборщиков, отмыл подвалы, камеры, окна и даже, несмотря на ошарашенных сослуживцев и начальство – их кабинеты. Это было дело принципа и отступать от звания «опрятный» он не собирался. Начальство покрутило у виска пальцем, но ввиду того, что из обеспечительных денег было не взято ни копейки, махнуло рукой. Столичный хлыщ хочет тратить деньги на чистоту, пусть тратит.

Война пришла в Масдар так же неожиданно, как и во всю Фаранию. Начавшаяся где-то далеко на севере с бессмысленных пограничных стычек в один прекрасный день полыхнула громогласным воззванием короля к «своих верноподданным гражданам великой и прекрасной страны» на которую напал вероломный Гэссэнд. Способные держать оружие мужчины призывались на военную службу, а его необременительная и такая спокойная работа в одночасье перешла на военный режим. Теперь от него требовали работать быстро, результат выдавать положительный даже в тех случаях, когда «холсты» были в непригодном для работы состоянии. Об «искусстве» пришлось забыть, а быть работником конвейера Машан был не способен. Но ему повезло познакомиться с офицером, который выслушав пьяный и не очень связный бред про «искусство» и «холсты» понимающе улыбнулся и через неделю Машана вызвали к начальству, чтобы вручить перевод в лагерь для военнопленных на должность заместителя начальника лагеря по вопросам исполнения наказаний. Приехав на новое место службы Машан с удивлением узнал в начальнике лагеря своего собутыльника.

Работа на новом месте не требовала так бесившей Машана спешки. Можно было взять любой «холст» и долго, тщательно, с предельной концентрацией его выписывать. Особое удовольствие Машан получил, когда подполковник лично попросил его заняться двумя мужчинами-диверсантами. Это были отец и сын. Вернее диверсантом был тот, который помладше, а старший, после провала сына пытался организовать его спасение, но неудачно. Даже после недели в застенках масдарской тюрьмы «холсты» выглядели качественными. Потрепанными конечно, но что можно было ожидать от бездарных конвейерных ремесленников. Выждав, когда заключенные оклемаются, Машан предложил начальнику лагеря, с которым они теперь стали постоянными собутыльниками, «поработать» по индивидуальной программе. Ведь если диверсанты заговорят, то подполковнику дадут медаль, а ему благодарность.

Работать с парными «холстами» было увлекательно. Требовался определенный подход, чтобы раскрыть весь потенциал, как физический, так и моральный. Машан восхищался, творил и был на седьмом небе от счастья.

Приближение армии Гэссэнда стало неприятным событием, ставившим завершение творчества под угрозу. И не только с упрямыми «холстами», но и со всеми другими заключенными. Приказ о ликвидации лагеря был на руку всем, кроме тех, которых собирались ликвидировать. Надо было спешить, но натура заместителя начальника по исполнению наказаний требовала аккуратности даже в таком деле. Он хотел всё тщательно подготовить, чтобы ни один заключенный из пяти с половиной тысяч не остался в живых. Как об этом прознали заключенные для Машана осталось непонятным. Такой же неожиданностью для него оказалось то, что уже на протяжении нескольких месяцев в лагере готовился тщательно спланированный побег, инициатором и организатором которого были его «холсты». Как спелись в один тесный клубок воры, бандиты, военнопленные и гражданские оказалось за пределами его понимания. Тем более из разных зон и бараков. Он бы не поверил, если бы ему сказали, что связным между бараками был трусливый нескладный гражданский доктор, основной поддержкой стали воры под предводительством хлипенького улыбчивого вора-щипача, а на прорыв, через три ряда колючей проволоки и пулеметный огонь отчаянных людей повел младший «холст». Старший остался прикрывать, так как к этому времени уже почти не ходил из-за переломанных ступней.

Побег удался. Не полностью, но почти тысяче заключенных удалось вырваться. С оставшимися решили разобраться на следующий день. А к утру дня массовой казни в Масдарскую мышеловку ворвались передовые штурмовики Гэссэнда. Но Машана к этому времени в лагере уже не было. Он предпочел дезертировать, чем остаться и руководить казнью. Это его и спасло. Искали его долго, но никто не мог представить, что «масдарский творец» затаится буквально под крылом орла.

Санад никому не рассказывал, как промотавшись по госпиталям с четырьмя сквозными ранениями и переломанными костями, он подал прошение вернуть его на действительную службу по Департаменту внутренней безопасности в лагерь для военнопленных возле Масдара. Почему именно туда он не слишком рассказывал. Но потребовался еще год реабилитации и службы в разных других тюрьмах, чтобы получить заветную должность.

Мышеловка приняла его как родного. И тогда он понял её суть – она не выпуска из своей ловушки никого, даже тех, кто сумел вырваться. Она оставалась в человеке, один раз поймав в свой капкан часть его души.

Война заканчивалась и вместо лагеря для военнопленных, теперь уже фаранийских, его переквалифицировали в фильтрационный, а несколько месяцев назад – в пересылочный лагерь. Вот тогда к нему неизвестно откуда пришли сначала Ивер, а потом в форме Департамента исполнения наказаний Бонкас, протянувший опешившему Санаду приказ о назначении его заместителем. Через что для этого пришлось пройти бывшему вору и кому продать душу Санад тактично не стал спрашивать, обняв как родного брата.

Они втроем организовали перезахоронение погибших заключенных из общей могилы в отдельные, над которыми провели службы специально приглашенные из Масдара священники. А в одну могилу, на вершине холма, тайно захоронили еще один труп, опознанный Ивером и молча оплаканный Санадом. Единственную могилу без холмика и именной таблички. Такое было решение Санада и ни Ивер, ни Бонкас не стали его оспаривать. Отношения между отцом и сыном, прошедших пытки на глазах друг друга, организовавших побег и расставшихся для того, чтобы его осуществить, были выше и глубже, чем доктор и вор могли постигнуть. А значит им остается только держаться рядом, чтобы подставить плечо человеку спасшему их жизни ценой жизни собственного сына.

Глава 16. Отбросы войны

Рисманд очнулся внезапно. Не было долгого перехода от сна к яви, просто в один момент он понял, что он снова жив и смотрит на бледно-зеленую стену, находящуюся на расстоянии нескольких сантиметров от лица. Стена была ровная, гладкая, окрашенная краской, с которой так удобно смывать кровь и другие нечистоты и которую именно за это свойство любили в больницах и тюрьмах.

Тело совсем не чувствовалось. Даже ставшего привычным зуда от подживших ран и ожогов не ощущалось. Это можно было объяснить только в двух случаях: или он уже умер, или его обкололи чем-то обезболивающим. В пользу второй версии говорило то, что в чистилище вряд ли кто-то будет красить стены в такой отвратительный цвет, к тому же он смутно помнил, как кто-то дергал и тянул его, а потом над самым ухом крикнули: «Доктора!». Значит, его вытащили, не дали как следует умереть, притащили в больницу, уложили на кровать и даже забинтовали. Подозрительная забота о заключенном. Как правило, если кто-то делает вид, что умер, то в чувства его приводят ведром ледяной воды в морду и парой ударов кованым носком сапога под ребра – и человек сразу же жив, здоров и радуется добрым лицам вокруг себя. С ним так не поступили и это было странно. Наивно было думать, что охранники были так добры, что принесли его в больницу, обработали его раны, сняли кандалы, а заодно и всю одежду и уложили под белую простынку отдыхать и набираться сил. Особого статуса за собой он тоже не замечал. Единственное предположение, это то, что он кому-то зачем-то нужен и этот кто-то занимает в данном лагере не маленькую должность.

Сзади донесся сухой кашель. Рисманд отвлёкся от своих мыслей и повернул голову влево. Палата была маленькая, рассчитанная на две койки, стоявшие у стен, в середине два стула и небольшой столик между ними. Дверь палаты была без внутренних ручек и с небольшим оконцем, которое открывалось в сторону. Свет в палату проникал черед узкое длинное окно почти под потолком, скорее всего забранное снаружи решеткой. В палате не чувствовалась одуряющая жара, стоявшая снаружи и Рисманд понял, что находится в кирпичном здании. Так как такое строение на территории лагеря было только одно – административный корпус, значит и больница была расположена там же. Или это были палаты для «уважаемых людей»? Тогда какого черта он здесь?

- О! Пришел в себя?

Рисманд перевел взгляд на соседа по палате. Им оказался сухенький старичок благоприятной внешности с умными голубыми глазами, белой неостриженной шевелюрой и аккуратной белой бородкой. Аристократический прямой нос и высокий лоб указывали на его фаранийское происхождение, но широкие плоские скулы наводили мысль о служанке, удачно прыгнувшей в господскую кровать. Но это были нюансы, которые мог понять только тот, кто вращался в аристократических кругах и разбирался в наследственных линиях. Рисманда хоть и учили, но специалистом в сложном вопросе физиологических родовых черт он не был.

Старик тоже с интересом рассматривал парня.

- Аристократ?! Хм!

Вопрос старика, отзеркаливший рассуждения Рисманда, заставил вздрогнуть и глупо переспросить:

- Что?

- Младший сынок? – Не унимался тот, еще пристальней рассматривая лицо. – Воевал? Так! А потом что? После поражения не смирился, стал мстить… За убийство? Да?

Град вопросов и утверждений не требующих ответов заставил Рисманда поджать губы. Старик был слишком категоричен и явно не спешил давать собеседнику возможность оспорить его выводы. А тот, не давая опомниться, продолжал:

- Где-то прав, но где-то и ошибся… По глазам вижу. То, что воевал не оспоришь… - Глаза старика заблестели азартом, - Фараниец… Младший отпрыск. И где я ошибся?

Рисманд дождался, когда старику надоест угадывать и ответил:

- Я не аристократ.

- А вот оно как! – Протянул старик. – Бастард?

Дальнейшие честные ответы могли навести слишком уж любознательного старика на неприятную правду и поэтому Рисманд предпочел уйти от ответа:

- Где-то так…

- Ох уж мне эти родовые тайны и скелеты в шкафах! – Воодушевился старик, явно довольный, что тем, что вогнал собеседника в растерянность. – Ну давай тогда знакомиться! Меня тут Дедушкой кличут. Ну и ты так зови. Старше меня тут всё равно никого нет. А тебя как?

- Рисманд.

- Будем знакомы, Рисманд. – Взмахнул ладонью Дедушка, но руки не протянул. – За что ты сюда попал?

Старик в своем монологе упоминал «убийство» и Рисманд решил не обманывать ожиданий и, упустив подробности, ответил:

- Убийство.

Он и вправду убийца. Тогда в церкви в споре со священником он задиристо заявил, что гражданских он не убивал, а ведь стоило вспомнить и принять – он убийца. И может быть тогда еще был шанс покаяться, изменить судьбу. Но он соврал себе, соврал священнику, соврал Богу и расплата пришла сразу, пусть и руками людей.

Рисманд сжал зубы и отвернулся к стене. Чувство вины давило на грудь каменной тяжестью и грозило раздавить совсем. Старик что-то там еще говорил, но мысли Рисманда занимали совсем другие слова, последние, которые сказал ему Кораст. Те самые, которые он должен был сказать сам себе раньше, в церкви, - он моральный урод и даже умереть по-человечески не может.

Обед оказался ужином – так долго он спал, и на внесенный поднос с едой живот отозвался глухим урчанием. Вся его решимость умереть, отказавшись от пищи, пошла прахом. Обозленный на собственное предательское тело, Рисманд отвернулся к стене, чтобы не видеть исходивших паром тарелок. Продержаться надо было недолго, он и так ослаб от голода, что нет сил даже поднять руку. День, два и всё решится, а пока просто сделать вид, что спит. Хорошо бы так и умереть во сне ничего не почувствовав, но ведь не дадут.

И вправду – не дали. Дедушка уже присевший за стол позвал:

- Рисманд! Давай, сынок, вставай! Еда на столе. Не заставляй старого Дедушку ждать.

Капитан принципиально сделал вид, что не услышал.

- Ну, что ты как ребенок?! Обидели, в карцер посадили?! Как дитя малое, честное слово! Делает вид, что спит, а у самого вон желваки как ходят. Хоть бы для порядка ответил! Обижаешь старика. Я ведь тебе ничего плохого не сделал… Молодой… Глупый. Что ты кому хочешь доказать? Садись уже, ешь. А то я тоже без тебя не буду!

Старик положил ложку и сложил на груди руки, показывая всем своим видом, что пока Рисманд не сядет рядом, не будет кушать.

- Да как же, Дедушка? - Донесся от двери еще один голос. – Доктор сказал…

- Молчи, дурак! – Резво перебил того дед. – Ты мне доктором не тычь! Не дорос! – И снова переключился на Рисманда. – Ну, так встанешь или нет?! А то эти обормоты точно доктора притащат. Не хочу с ним лишний раз встречаться – он как репей, то выпей лекарство, то давление давай мерять, - всё никак помереть не даст!

Бурчание старика Рисманду живо напомнило одного преподавателя этикета, такого же старого и недовольного, но по-отечески заботливого и внимательного. Даже намеки на начальника детского дома с которым он не хочется встречаться, ибо тот говорит, что они всех кур на балу засмеют своими поклонами. Это детское воспоминание сожгло его решимость, на которой он планировал продержаться до своей голодной смерти.

- Давай, давай! Уважь старика… Я тебя что, упрашивать должен?

Рисманд пошевелил под одеялом рукой и внезапно осознал, что он полностью обнажен.

- Извини, Дедушка, - Как можно миролюбивее проговорил он, - я немного не в том виде, чтобы за стол садится. Кушай сам. Я… не хочу.

Но старик и сам понял.

- Эй, олухи! – Закричал он, обращаясь к двум санитарам, один из которых ждал внутри палаты, а другой стоял в коридоре. – Вы что, человеку даже штанов не дали? Совсем из ума выжили? Как свои задницы так прикрываете, а я вот доктору скажу, так он с вас быстро штаны поснимает и по жопам надает!

Рисманд от неожиданности и удивления как старик-заключенный наорал на санитаров-охранников даже привстал на локтях. Но в еще большее изумление его привел санитар, который действительно выбежал из палаты, а через некоторое время принес короткие хлопчатобумажные кальсоны и даже попытался откинуть простынь, которой был укрыт Рисманд, и помочь их надеть. Но тут немного пришедший в себя капитан успел удержать его:

- Я сам! Сам!

Санитар отошел к двери, а увидев, что старик машет ему рукой, вышел в коридор.

Раз пообещал сам надеть штаны, то пришлось вставать и одеваться. Старик сначала отвернулся, но когда они были надеты, радостно потер руки и провозгласил:

- Ну вот ты и одет! Не смущайся. Остальное эти охальники утром притащат. Давай кушать! Я, если честно, уже проголодался! А ты и подавно!

Живот решил именно в этот момент выдать громогласную руладу и Рисманд засмущался.

- Вот! – Обрадовался Дедушка. – Еда – она всему голова! Ешь давай. Не заставляй себя упрашивать.

Каша была горячей и наваристой, не то, что барачная баланда. Рисманд заставлял себя сдерживаться, но всё равно умял тарелку раньше деда. Отставил, вытер губы и поблагодарил:

- Спасибо, Дедушка.

Благодарил он не за еду, а за теплое участие, на которое его вымороженная душа не надеялась. Этот шебутной дед сумел добиться своего – растормошить его, заставить двигаться и кушать, а значит жить. Рисманд усмехнулся про себя – его решимости хватило ненадолго, а может дед оказался более настойчивым, чем палач. В любом случае умереть от голодной смерти ему теперь не светит.

За ночь раны опять разболелись. Или это кончилось действия обезболивающего – Рисманд не знал, но под утро от ноющей боли пришлось проснуться и до самого завтрака он уже не сомкнул глаз.

Вместе с завтраком в палату санитар принес серую рубашку на двух завязках и Рисманд сразу ощутил себя не заключенным в лагере, а простым больным в лазарете. Дед, одетый подобным образом, к этому времени тоже уже проснулся и жалуясь больше для вида умылся над маленьким ведром и успел в сопровождении санитара сходить облегчиться. Рисманд, как и вчера, лежал до последнего, пока тот не сел за стол и не спросил:

- Ты завтракать собираешься?

Пришлось вставать, одеваться, умываться и садиться за стол. Завтрак состоял из чая с пшеничной кашей, очень похожей на ту, что любили готовить в армии.

После завтрака был осмотр и Рисманд впервые увидев доктора на мгновение остолбенел. Тот вышагивал как цапля, а при повороте головы или движении рук создавалось впечатления, что к запястьям и затылку привязаны невидимые ниточки, за которые кто-то наверху его дергает. У Рисманду на секунду показалось, что он попал на представление Цирка уродов столь любимого в аристократической столице Фарании. Но удивляться долго не дали, санитар ловко усадил его на стул и стал разматывать бинты, освобождая торс арестанта. Доктор по-птичьи нагнулся и придирчиво осмотрел его.

- Болят?

Голос у доктора оказался мелодичным, а не скрипучим, как подсознательно ожидал капитан.

- Нет. – Соврал он.

Доктор, не распрямляясь, как на шарнирах повернул к нему голову, пристально посмотрел в глаза, но ничего не сказал и Рисманд почувствовал себя маленьким вруном.

- Почему я здесь, доктор? – Рискнул спросить он.

- Распоряжение начальника лагеря. – Спокойно ответил доктор.

- Но почему? – Упрямо переспросил Рисманд. – Вы всех заключенных после карцера в лазарет отправляете?

Доктор, уже отвернувшийся к двери, повернулся снова.

- Ты пришел в себя. Хорошо. Я доложу начальнику.

И переставляя ноги как аист вышел за палаты. За ним вышли санитары, закрыв дверь и задвинув наружный засов.

Рисманд пересел на койку, так было удобнее, и откинулся на подушку. Разговор с начальником лагеря ничего хорошего ему принести не мог. Он уже видел этого начальника и, если честно, тот произвел на него неизгладимое впечатление. От такого человека хотелось подсознательно оказаться где-то подальше. Кодаст пообещал уничтожить его достоинство и честь, и начальник с ним, наверное, заодно. Значит, будет ломать. Дал вздохнуть по-человечески, выспаться, перекусить и теперь на контрасте с бараком и карцером заставит делать выбор. Но какой?

В неведении Рисманд пробыл недолго. Дверь снова открылась и на пороге вырисовалась мощная фигура начальника лагеря. Рисманд аж привстал. Он-то ждал, что его опять поведут в кабинет к начальству и никак не ожидал увидеть начальство в камере палаты.

- Сиди! – Скомандовал Санад, ноги Рисманда сами согнулись, и он рухнул обратно на кровать.

Начальник подтянул стул, перевернул спинкой вперед и уселся сверху. Рисманд заметил, что пара шагов до стула далась начальнику не просто и сделал в уме отметку.

- Как ты себя чувствуешь?

Вопрос был формальным и Рисманд также формально ответил:

- Нормально.

Начальник кивнул, принимая ответ, и продолжил:

- Я уже разобрался с поваром, который приказал тебя бросить в карцер. Он превысил свои служебные обязанности и теперь наказан.

Теперь пришла очередь Рисманда кивать. Но внутренне он подобрался – ему не нравилось, что начальник пытается перед ним оправдаться, это выглядело неправильно и таило в себе неприятности.

- Если боишься Кораста, то он тоже уже уехал…

Кораста Рисманд не боялся, но предпочел промолчать об этом и послушать, что еще скажет начальник лагеря.

- Мне интересно, откуда он тебя привез?

Под вопросом явно крылся подвох и Рисманд решил не отвечать напрямую.

- А что? – В свою очередь поинтересовался он.

- Я тебе помочь хочу. Кораст хоть уехал, но может вернуться и убить твоих родственников. Если я буду знать откуда ты, я помогу.

- У меня нет родственников. – Ответил Рисманд и увидел, как разочаровано поджались губы собеседника. Разговор стал походить на проход через минное поле – начальник лагеря аккуратно прощупывал его, а он не понимал еще к чему эти предложения помощи и осторожно отступал за мины.

- Ну у тебя же есть кто-то кто за тебя волнуется, переживает. Я могу позволить написать им.

Вспомнился Гаст. Интересно, какая у него будет реакция если он получит от капитана письмо?

- Спасибо. Меня никто не ждет.

Начальник несколько мгновений сидел молча, пытаясь найти новый подход, но не нашел и решил пойти прямо.

- Слушай тогда сюда. Мне нужен тот, кто тебя так красиво расписал.

- Зачем он тебе? – У Рисманда появилось чувство, что он это уже один раз проходил, и совсем недавно.

- Этот палач хорошо спрятался, но не удержался и поставил на тебе свою «подпись». И ты мне скажешь, где он.

Наконец, карты раскрыты. Начальнику, как и Корасту надо найти очередного «убийцу и палача», чтобы отомстить за то, что тот делал во время войны. В душе поднялась горячая волна злости:

- Тоже хочешь отомстить как твой дружок? А почему бы и нет?! Война закончилась и теперь можно свести счеты. Нас же теперь армия не прикрывает. Мы теперь сами по себе, так почему бы не отомстить? Тогда начинай с меня – я тоже палач и убийца. А потом можно и до остальных добраться – половине армии можно припомнить как они гранаты в окна бросали, а потом оказывалось, что в доме гражданские были или стреляли по пшенице, в которой матери детей прятали. Сам, наверное, чистенький? Ничего за собой не припоминаешь? Так вот, мой ответ – нет! Пусть тот палач и пытал меня, но он был со мной честен, и я его не выдам. Что ты со мной сделаешь? В яму опять кинешь? Так знай – сдохну, но не скажу. Пусть мы моральные уроды, как сказал твой приятель, но лично я не собираюсь потакать таким как вы, пытающимся с помощью власти решить свои собственные мелкие обиды!

- Всё сказал?! – Спокойно и даже насмешливо произнес начальник, глядя в безумные глаза заключенного. – Кончай истерику. Отложим разговор на потом, когда ты малость придешь в себя.

Отвернувшись от обалдевшего Рисманда, вышел. Дверь за ним с насмешливым грохотом закрылась.

Рисманд тяжело дышал, уставившись в за хлопнувшуюся дверь. Он сам от себя не ожидал такой отповеди и даже надеялся, что концом его речи станет смерть, но начальник лагеря его опять удивил тем, что даже накричал, сдержался.

- Ну ты, сынок, даешь! – Раздалось из противоположного угла и Рисманд только сейчас обратил внимание на старика.

- Извини, Дедушка. - Извинился он за то, что тот стал невольным свидетелем его конфликта. Рисманд вздохнул и опустился на кровать. Психанул он знатно. Раньше за ним такого не замечалось. Просто было неприятно осознавать, что он мог стать в дополнение к убийце и палачу еще и предателем. А он никогда и никого не предавал.

Замкнуться в себе и тешить собственное отчаяние не дал опять старик. Как бы невзначай начал рассказывать:

- Знаешь, по чему я больше всего здесь скучаю? По запаху цветов. У нас как распустятся лилии вокруг озера – красота. Дочки мои любили по озеру на лодках кататься и лилии рвать. Принесут охапку, а они только в воде красивые, а сорванные долго не живут, вянут уже к вечеру, слуги и выбрасывали. А запах от них по всему дому! Что голова аж кружится… Теперь у дочек внуков аж шестеро! И две внучки. Девчонки, скажу тебе, загляденье. Вот скоро заберут меня отсюда, приедут они ко мне и давай опять: «Деда, деда!». А у тебя жена есть?

Ответа не было и, ничуть не обидевшийся дед, продолжил:

- У меня была. Но умерла, как родила вторую дочь…

И дальше в таком же темпе. О семье. О родственниках. О доме на озерах с лилиями. Если бы Рисманд мог, он бы рявкнул «заткнись!», но оскорблять ни за что Дедушку не хотелось, поэтому терпел, ждал и проклинал себя за безволие, которое не позволяло ему остановить этот бессмысленный монолог. Он сжал голову руками, закрывая уши и отгораживаясь от всего мира, но равномерно безразличный голос проникал в его оборону, разрушая ее не взрывными криками и выстрелами матерных слов, а исподволь, как невидимая глазу газовая атака.

Начала болеть голова и Рисманд застонал от безысходности и досады на самого себя.

- Что, плохо тебе, сынок? – Тут же забеспокоился Дедушка. – Я сейчас доктора позову!

- Нет! – Рявкнул тот, и завалился на кровать. – Не трогай меня!

- Что ж ты, сынок, никому не доверяешь?... Ладно, поспи… Сон, он говорят, лечит. Даже от дури…

После этих слов стало тихо.

И плохо.

Еще хуже, чем когда старик говорил.

Потому что пришли внутренние демоны, а они жалеть не желали.

Дверь открылась и Рисманд, к тому времени уже проснувшийся, но по-прежнему лежавший на койке, напрягся. Но это всего лишь принесли ужин. В обед не будили и он понадеялся, что и сейчас сочтут спящим. Не тут то было. То ли Дедушке стало скучно, то ли он действительно переживал за физическое состояние сокамерника, но как только дверь за санитаром закрылась, как прозвучало:

- Рисманд! Вставай! Я знаю, что ты не спишь. Хорош притворяться!

Ну откуда он знает – спю я или нет, в сердцах подумал Рисманд, не спеша откликаться.

- Опять решил поиграть в голодовку? – От вальяжного голоса не осталось и следа, теперь в нем отчетливо улавливалось презрение. – Сдохнуть и этим решить все проблемы? Ведешь себя как истеричная баба, а не боевой офицер. Жизнь – эта та же самая война, в ней и победы есть и поражения. Но в большинстве – это грязь, вонь и работа на пределе, или за пределом человеческих возможностей. Или ты каждый раз, когда падал, сопли размазывал? Ну, а теперь что? Война закончилась, можно делить всех на светлых и добрых, и на остальное говно? Себя, наверное, к светлым причисляешь? А! Забыл, забыл! К «моральным уродам», которым в жизни делать нечего. Только таким отношением ты сам себя ставишь на пьедестал мученика. Мол, смотрите как я могу – «сдохну, но ничего не скажу». Ты не «урод», ты идиот! Сопляк! Умеешь жить только по приказу? А без приказа? По совести! Эх! Трудно с вами, военными! Думаете, если полжизни сражаетесь, то и жизнь знаете… Смерть вы знаете, а жизнь даже не видели! Вставай, давай, глупый ребенок! Вставай и не смей больше строить из себя обиженного на весь мир! Подъем!

Последнее слово было отдано командирским голосом, совсем не похожим на вчерашнего милого дедка. Рисманд сдернул одеяло и возмущенно уставился на «командира». Перед ним сидел не старый маразматик, а человек, знающий как отдавать приказы и не один раз делавший это раньше.

Рисманд сжал зубы – он уже приготовил отповедь на обидные стариковские высказывания, но увидев стальные глаза, в которых плескалось только презрение и властность, замер. «Идиот! Я и вправду идиот! – мысли сталкивались, но одна всплывала рефреном – Идиот!». Идиот, что решил принять мнение Кораста как своё, идиот, что сдался так просто, будто новичок после первого отступления, что забыл о том, что в одиночку сражения не выигрываются, идиот, что нагрубил ни за что начальнику лагеря, а самой крупной ошибкой было подумать, что сможешь спорить с этим «милым старичком». Кругом идиот! Старик прав, сто раз прав! Надо засунуть своё возмущение и обиду и жить. Падать, ползти по грязи под свист пуль над головой, но двигаться вперед. Преодолеть себя, свою неуверенность, отчаяние, обиду. Жить, как бы наотмашь эта жизнь не била. Иначе он просто желторотый новобранец, что в первом бою воет и мочится в штаны от страха.

Он криво усмехнулся, поднимаясь и садясь за стол. Вчера он жалел, что не дали под ребра, когда вытаскивали из карцера, так вот – получил. Пусть не под ребра сапогом, а по морде, не кулаком, а словами, но не менее чувствительно.

Старик ответил такой же ухмылкой, наблюдая, как в глазах мальчишки разгорается злой, но живой огонь. Можно было сказать ещё, но зачем? Парню хватило, а что надо – сам додумал и решил для себя. Дальнейшие слова могут оказаться лишними, а Дедушка знал, когда стоит говорить, а когда молчать, но в его молчании было одобрение, и Рисманд благодарно кивнул.

- Давай есть, Дедушка… - Сказал, как ни в чем не бывало.

Дед сел за стол и, принимая нового возрожденного человека за столом, так же спокойно кивнул:

- Давай, сынок. Еда – она и в армии на первом месте…

Глава 17. Разговоры о жизни

Когда два человека оказываются в замкнутом пространстве, то рано или поздно они начинают разговаривать. Рисманд мог бы и молчать, но старику было скучно и постепенно, сам того не заметив, под чашку чая, расслабился, перестал накручивать себя и беседа потекла в заранее спланированное Дедушкой русло.

- А служил ты долго?

- С начала войны.

- Получается всю сознательную жизнь?

- Получается.

- А в каком ты сейчас звании?

- Капитан.

- У-у! Капитан! Ничего себе. Выслужился! При штабе небось?

- Не… Это я капитана уже после войны получил, а так – от рядового до старшего лейтенанта. Пехота, егеря, снайпера.

- Вот даже как! Я знаю, что снайперам давали лейтенантов, чтобы была возможность их перебрасывать по подразделениям, но не ставить под общее командование. Да?

- Ты тоже был военным?

- Был… Давно… Куда ж мы, аристократы, без выслуги? По молодости отдал несколько лет на благо Родины. Как все… как все.

- А в эту войну?

- Куда мне?! Стар я для призыва… Пусть молодые сражаются. А ты в Сажарах воевал?

- Было такое. Ты тоже там был?

- Приезжал пару раз… по делам. Там как раз егеря стояли, вот я и спросил, может даже рядом ходили.

- В Сажарах я был уже снайпером. Егерей у нас там не было.

- А…

Дедушка вдруг резко умолк. Отвернувшись, сделал вид, что очень занят завариванием нового чая из почти остывшего чайника. Рисманд счел перерыв между вопросами как возможность тоже сходить оправиться после двух чашек чая и не видел, как пристально дед посмотрел в спину.

Потирая незаметно грудь, старик пытался успокоиться. Хотел побольше узнать про мальчишку и вот, узнал. Только не то, что хотел, а то, что не хотел. Сажары – бешеная молотилка с обоих сторон, едва не стоившая ему жизни, единственный раз, когда он пожалел о том, что выехал на передовую посмотреть всё своими глазами перед разработкой операции. Но не увидев собственными глазами татры, планировать было бы невозможно. В Фарании татр нет, а когда ровная как стол местность внезапно распахивается провалами в которых растет густой лес со своей флорой и фауной, с реками и озерами и глубокими пещерными городами, заброшенными к этому времени, но не менее опасными. Гэссэндская пехота, усиленная снайперами, чувствовала себя в этих татрах, как у себя дома в восточных лесах, а им, южанам, было непривычно, когда под ногами внезапно оказываются кроны деревьев. Гэссэнд мог позволить затяжную войну, а им нужна была быстрая победа и фаранийский штаб привлек его, как лучшего стратега. Кто ж мог предвидеть, что наилучшие егеря не могут обеспечить ему стопроцентную защиту и пропустят вражеского снайпера на дистанцию выстрела? После этого грудь в дождливую погоду иногда побаливала, но сейчас же не дождь? Почему же старая рана тревожно запульсировала глухой болью? И какого хрена он решил, что мальчишка воевал за Фаранию? Только потому, что тот похож на одного давнего знакомого фаранийца? Ну похож, и что? Сердце опять болезненно сжалось…

- Дедушка, тебе плохо? – Обеспокоенно спросил голос за спиной, и старик поспешил нацепить на лицо привычную маску добродушного старичка.

- Нет, нет. Нормально всё! Садись! Я тебе свеженького налью…

- Дедушка, можно вопрос?

- А чего бы нет? Спрашивай. Ты же не на допросе, чтобы я всё время только тебе вопросы задавал.

- А что ты наделал, что попал сюда?

Старик, присаживаясь на секунду замедлился, но потом всё же огладил пышную бороду и ответил:

- Если сократить получасовую речь судьи, то коротко – за кражу.

- Это что ты такое должен был украсть, чтобы тебя в тюрьму посадили? – искренне удивился Рисманд.

- Что… кого… не суть важно… Чаёк пей, а то остынет и опять заваривать придется. Санитары уже, наверное, спать пошли. Неудобно будет их ради кипятка дергать.

Рисманд согласно кивнул, понимая, что эта тема стариком закрыта.

- Ты лучше мне скажи, чего ты, такой бравый офицер, чуть руки на себя не наложил? Что это за история с подписью Машана и каким боком сюда начальник лагеря?

- Понятия не имею, – Честно признался Рисманд и, оставив стакан, уставился пустым взглядом в стену, - сам понять хочу.

- А ты расскажи, может я тебе помогу понять. Со стороны-то оно виднее…

- Может… - неожиданно для себя согласился Рисманд. Ему действительно надо было кому-то рассказать, разложить всё по полочкам. Надоело крутиться в бессмысленном водовороте без возможности вынырнуть. Может быть Дедушка станет той веревкой, ухватившись за которую он сможет вытащить себя из воронки. – Даже не знаю с чего начать…

С утра их не трогали, дав поспать лишний час или даже два. Время до завтрака проследить было невозможно – часов в камере не наблюдалось, а если судить по внешним признакам, то солнце еще не заглядывало в их окошко, так что определенно можно было сказать только одно – середина дня еще не наступила, а значит пока еще утро. Вчера они затрепались почти до рассвета.

Когда дверь открылась, Рисманд был готов, но вызвали не его…

Санитар терпеливо ждал, пока Дедушка притворно кряхтя и изображая старческую немощь, поднимется с кровати, расчешет длинную, не по тюремным правилам, цельную шевелюру, огладит привычно бороду и милостиво кивнет охраннику:

- Идем, милок. Доктор уже поди заждался…

Дверь за стариком затворилась, лязгнул засов и Рисманд остался один.

В досмотровой, она же операционная и она же перевязочная, находились, помимо приведшего Дедушку санитара-охранника два человека. Старик недовольно поджал губы и сел на ближайшую кушетку дожидаться, когда доктор закончит перевязывать ноги начальника лагеря. Смотреть на перекрученные обгорелые ступни не было никакой радости.

- Мог бы так быстро не звать… Я бы и в камере подождал. – Недовольно пробурчал он.

- Это я приказал тебя привести. – Перебил старика Санад.

- Ага, совместить неприятное с бесполезным. – Не меняя тона, огрызнулся старик. – Что тебе доложить?

- Ты говорил с мальчишкой?

- Говорил… И знаешь что? Я с ним согласен. Личная месть ни к чему хорошему не приведет.

- Это не месть…

- Да ладно… Мне-то не ври! Я уже стар для этого. Даже то, что мы проиграли и капитулировали, а вы победили не дает право победителям сводить счеты с нами. Я тебе вот что скажу – может этот Машан в чем-то и не прав и перегнул где-то палку, но если бы мне пришлось в своё время колоть такого как ты, то я бы и не на такое пошел. Ты же понимаешь меня?

- Понимаю. – Санад криво усмехнулся. – И ты пойми, что только доброе слово одного известного мне гэссэндского генерала позволяет тебе здесь находиться. Иначе бы я совсем по- другому с тобой разговаривал…несмотря на твою старость. Понимаешь меня?

Два стальных взгляда скрестились как перекрестье прицелов.

- Ладно. – Сдался первым старик. – Понял я. Вы победители… А я только бесправный узник.

Санад возмущенно хмыкнул. Узник. Бесправный. Кто бы говорил! Любит Дедушка притворяться. Но это не его дело – наверху идет своя игра, одной из центральных фигур которой является как раз этот милый улыбчивый Дедушка, которого попросили на время спрятать очень серьёзные люди из внешней и внутренней разведки Гэссэнда с надеждой, что известнейшего фаранийского стратега не будут искать в маленьком пересылочном лагере для уголовников.

- Дедушка, - миролюбиво произнес Санад, - мы ведь взрослые люди… Давай без детских обид.

- Взрослые… Только детство в жопе что у тебя, что у него…

Санад понял, что старик начал говорить про Рисманда и промолчал. А тот продолжил:

- Он действительно не знает про этого Машана почти ничего. Вернее вообще его не знает. Тот только день над ним поработал и всё. Так что знакомство достаточно поверхностное. Где этот городок мальчишка даже от меня скрывает – он вообще знает как говорить не раскрывая лишнего, но по некоторым обмолвкам могу сказать тебе одно – во-первых, это где-то в районе Масдара, а во-вторых – одной из центральных фигур в его истории была некая фаранийская графиня, вдова. Мальчишка её «старой сукой» назвал, так что возраст примерно за пятьдесят. Не думаю, что в масдарском округе много таких осталось. Так что есть за что зацепиться. Надеюсь в дворянском архиве Масдара информацию по ней найти можно. Не мне тебя учить, разведчик. А в третьих – подумай сам, даже если ты найдешь этого Машана, то что ты ему предъявишь? Он выполнял свою работу. Ты ведь за сына отомстить хочешь?

- Нет… - Поспешил ответить Санад, но под жестким взглядом старика, отступил, - Да. Месть. Ты прав. Предъявить я ему ничего не могу, но забыть тоже… И простить… Не смерть сына, нет. Мой сын был солдатом… как и я. Смерть не играет никакой роли. Но забыть то, как день за днем этот садист получал удовольствие, видя наши страдания, как он смеялся, спрашивая кто из нас сегодня будет смотреть, а кого пытать – это не забыть и не простить. Знаешь, когда сын сказал, что Машану не нужна информация, а нужно наше отчаяние, он был прав. Я сам не раз допрашивал, но тут другое… когда кидают монетку… кричать, просить бесполезно… говорить тоже… этого палача не интересовало ничего… кроме наших мучений… Я хочу просто посмотреть в его глаза и спросить, человек ли он... Осталось ли в нем еще человеческое?… Ради сына…

Санад замолчал. Молчал старик. Доктор тоже неподвижно молчаливо стоял у стенки, почти слившись с ней.

Наконец, начальник лагеря пошевелился и посмотрел на доктора:

- А ты чего встал? Закончил бинтовать? Тогда я пойду. – Перевел взгляд на старика, - Спасибо… Дедушка. А с Рисмандом я говорить не буду. Не вижу смысла. Всё что надо ты мне сказал. Ивер, сделаешь Рисманду перевязку и можешь отправлять обратно в барак. В общем, смотри сам – сочтешь нужным подержать еще пару дней, на свое усмотрение, держи. Но не передерживай. Со дня на день распределение придет.

Зайдя в камеру, старик остановился и долгим взглядом уставился на Рисманда, что тот даже забеспокоился:

- Дедушка, что случилось?

- Да ничего, сынок, ничего. Ничего… о чем стоило бы беспокоиться… Всё в порядке. Ты смотри, обед принесли! Как я у доктора задержался… Ты чего не ел? Опять без команды за стол не садишься? Или очередная блажь с голодовкой?

- Нет, Дед! С голодовкой закончил. Просто тебя ждал.

- А! Ну тогда садимся!

Он ободряюще улыбнулся Рисманду, и, потирая руки, направился к столу, срывая под внешней беззаботностью мучившее со вчерашнего дня смутное беспокойство, которое после разговора с Санадом усилилось еще больше. Было такое чувство, что в карточную колоду кто-то вкинул еще одну карту, но какую и кто? И зачем? И знает ли сама карта в какой Игре её используют? Или это просто случайность и глупые старческие переживания? Дедушка глубоко вздохнул, пытаясь сбросить лишние мысли и кивнул Рисманду:

- Приятного аппетита, сынок! Давай кушать.

Маленькому, затерянном среди пыльных холмов лагерю не было никакого дела до празднования Дня Коронования королевы, который пышно справляли в столице Фарании Лавии. День, который в Фарании посчитали днем надежд на укрепление армии и переход в наступление по всем фронтам. А буквально через два месяца молодая королева, вопреки чаяниям военных и двора подписала капитуляцию. Её не остановило то, что генералы грозили переворотом, а дворяне строили планы убийства прямо во дворце. Армия Гэссэнда стояла в трех днях пути от Лавии и все крики о величии и несокрушимости Фарании становились громче, но бесполезнее. Солдаты бежали, голод наступал в большинстве провинций и только в столице, среди ярких огней и балов делали вид, что не замечают этого. Генералы произносили речи, смысл которых сводился к восхвалению их заслуг и очернению своих конкурентов, проигрывавших одно сражение за другим. И никто не хотел видеть реальных причин поражений. Фарания умерла не на поле боя, а в залах дворцов.

Молодая королева грустно усмехнулась. Ей пришлось ломать гордыню аристократии, чтобы эти аристократы выжили. Какая ирония – она, спасшая страну, стала в этой стране изгоем и торжество заглушал только глухой ропот толпы, проклинающей её. Личная Сеть была еще слишком мала чтобы быть задействованной, но – королева усмехнулась – скоро в неё попадется очень крупная рыба, которая станет самой большой добычей за всю историю Фарании.

Отпустив перила, королева шагнула между гвардейцами в коридор ведущий в парадную залу. Присланные королем Гэссэнда подарки своей невесте ждали пока королева их осмотрит и выразит послам благодарность и признательность победителю за милость к побежденным. И не надо тешить себя надеждой, что король пошел на уступки только из любви к ней – в политике понятие любви не существует, просто так было легче склонить к капитуляции, если пообещать, что не он станет королем Фарании, а их сын. Фарания и Гэссэнд объединяться в единое государство Лангар, как было в старые добрые года, но на законодательной базе Гэссэнда. Она согласилась, забыв пообещать, что фаранийские Сети тоже перейдут под контроль гэссэндским дворянам. Сеть – это то, что ни одна из фараниек никогда не выпустит из рук. А пока система Сетей существует, править будут они, а не официальные власти. Если хочешь, чтобы лодка плыла, всегда должен быть мощный, срытый от глаз постороннего киль.

- Дедушка, можно у тебя спросить?

Задумавшийся старик резко дернулся:

- А? Да что ты как не родной: «можно, можно». Бабу за ляжку можно, а хочешь спрашивать, так спрашивай, а не сантименты разводи!

- Дед, а ты точно аристократ? А то выражаешься как портовый грузчик.

- Тьфу на тебя, - разозлился старик, - Я тебе что должен только высоким слогом выражаться? Поживи с моё – я на тебя посмотрю где и как ты разговаривать будешь! Ну, ты ж не это хотел спросить?

Рисманд, удивленный реакцией старика, пожалел, что начал этот разговор, но никуда не денешься с минного поля – ступил, так иди.

- Дедушка, скажи, вот ты говоришь – жить. А зачем жить? В чем смысл жизни?

Старик сел на кровати и с интересом уставился на сокамерника.

- С чего бы ты такие философские вопросы вдруг начал задавать? Опять к смерти потянуло?

- Да нет. Просто хочу понять. Я раньше не задумывался, зачем я живу.

- Мда… - Дед задумчиво почесал затылок, - как бы тебе ответить… Вот у тебя дети есть?

- Откуда, Дедушка?

- Ну, я не знаю! Тебе лет двадцать пять – двадцать семь?

- Двадцать пять.

- Вот! А в некоторых семьях к этому времени и не по одному чаду бегает! У меня уже старшая дочь к этому времени родилась. Есть люди, которые ради детей живут. Ради семьи, жены. В мире нет большей ценности, чем женская любовь. Она и крылья дарит и в бездну скинуть может. Моя вторая жена была ангелом во плоти. Пока она родами не умерла, я пылинки с нее сдувал. Думал, что умрем вместе, в один день, знаешь как в сказках, а получилось, как… в жизни. Знаешь, как это любимую потерять? Вот тогда действительно жить не хочешь, только и мечтаешь, чтобы тебя в гроб рядом с ней положили. Я дочь из-за этого невзлюбил. Потом только, через много лет, понял, какой дурак был. Когда она простила – как на седьмом небе от счастья был. Пришел на могилу жены и впервые от счастья, а не от горя расплакался. Не знаю… Может, если бы детей не было, то и я бы и не жил. По молодости чего только не творил! А как первая дочь родилась, так все свои бесшабашные приключения бросил и возле неё целыми днями просиживал. Жену первую я не сильно любил, мне она по сговору родов досталась, но когда её конь сбросил, тоже сердце не на месте было. Хотя, если честно, когда будущую вторую встретил, порадовался, что первая умерла. Циником был… А ты любил?

Рисманд, лёжа на койке и глядя в потолок, задумался. Можно ли назвать «это» любовью?

- Лет в восемнадцать я действительно влюбился в одну герцогиню. И она тоже меня любила…

- А потом? – Спросил старик, когда молчание Рисманда стало затянутым.

- Знаешь, Дедушка, я только сейчас начал понимать, что я был её игрушкой… Может она меня и не любила? Но это были чудесные два месяца… Мы жили в её охотничьем домике, любили друг друга и ни о чём не думали… до того момента, пока она не сказала, что слуги отца нашли её. А я, как дурак, поверил. Понимаешь, она – герцогиня, а я… я… в общем – никто. Меня рядом с ней не должно было быть. Ну, в общем получалось, что я украл у герцога дочку… Теперь только понимаю, что и герцог, и… еще одна особа которой я в то время служил, и моя любимая просто разыграли меня… как мальчишку. Хм… я и был в то время мальчишкой, не задумывался чьи тогда же были слуги, которые нас обслуживали. Подумал бы – понял, что герцог просто устроил своей дочке отдых на природе с милым мальчиком.

- И что ты сделал? Отомстил?

- Сбежал… Не правда ли героический подвиг? Бросить девчонку на растерзание отцу… Сволочь, да?

- Ну почему? Просто молодой… испугался. А было чего?

- В тот момент я думал, что было… Да и она сказала, что мне лучше бежать. Так что можно сказать – обоюдное решение. Но она только играла, а я поверил…

- И куда ты сбежал?

- В Гэссэнд. Я подумал, что там меня герцог точно не найдет. Записался в армию. Я же ничего не умел – ни работать, ни воровать. Один путь был – в солдаты. Я хлюпиком был, а тут после всего так захотелось стать сильным, чтобы мне всякие герцоги не указ были, что спал и видел, как я генералом стану и приду защитником моей герцогинюшки. А когда война началась, то даже обрадовался – если Гэссэнд победит, то приду к её папаше героем и потребую отдать мне её в жены.

- А чего тогда не пришел?

- Во-первых посмотри не меня – я кому-то с такой мордой нужен? А во-вторых – прошла она, эта детская любовь. Даже если встречу, то только чтобы вспомнить молодость вместе… Да и не думаю, что она меня вспомнит.

- Так что можно сказать, ты воевал из-за любви?

- Сначала – да. А потом – просто воевал. Затянуло…

- Вот так и в жизни, сынок. Сначала живешь ради кого-то, а потом просто живешь. Потому что обрастаешь людьми, связями, обязанностями, планами… Ты вот, наверное, сейчас думаешь – да кому я такой нужен?! А если подумать? Вспомни всех кто ради тебя рисковал жизнью и кого ты прикрывал, кому помог в трудную минуту и кто тебе…Ты живешь не только ради себя и мир крутиться не только вокруг твоей замечательной персоны – эгоизм никому ничего хорошего не принес. Видишь кусочек ткани – представь, что вот эта ниточка ты, смотри сколько ниток проходит через тебя, а они, в свою очередь, связаны с другими. А если твою ниточку выдернуть, смотри, образовалась дырка. Вот так и жизнь – умри ты сейчас и кто знает, что бы ты мог сделать в дальнейшем и какие дырки бы образовались. Так что, пока твоя нить не кончилась, помни, что на ней завязаны другие… А смысл жизни? Наверное, чтобы соткать ткань мироздания. Ты не находишь?

- Ткань мироздания? Это, наверное, еще слишком сложно для меня, Дедушка. Приму пока то, что моя нить, как ты выразился, кого-то да связывает. Интересно бы узнать кого…

- Вот и живи для этого. Чтобы узнать и чтобы найти свою цель. Оно того стоит, сынок, оно того стоит…

Никогда еще в жизни Рисманд так не задумывался. Последняя книга, которую он так и не дочитал – «Мироздание» Эхарда осталась лежать никому не нужная на столе в Тенистом Логе. Надо было сказать Гасту, чтобы святому отцу отдал. Или нет, не сказал бы – просить Гаста еще раз проникать в опечатанный дом не следовало. В этой книге было много непонятного, философские измышлизмы, среди которых он терялся. Одно запомнил, что человек – это основа мироздания. Но как может быть песчинка основой такой огромной сущности, как мир? Как она может влиять на процессы, масштабов которых даже представить не в силах? А ведь всё так просто! Человек не песчинка, она нить! Одна за другой они сплетаются, образовывая целые полотна, огромные полотна истории. Даже если половину нитей вырвать, то останется основа, которая наплетет на себя новые и новые.

Рисманд лежал, уставившись в темный потолок, и думал. Слева доносилось размеренное дыхание старика. Сколько же ему лет? Наверное, уже за семьдесят? В таком возрасте надо сидеть дома и пользоваться заслуженным уважением детей и внуков. Рисманд ему во внуки или даже правнуки годиться. В таком возрасте уже не до краж. И что же можно такого украсть… или кого? Эта стариковская обмолвка или сознательное уточнение? Старик-то очень непрост – скорее всего фаранийский аристократ, не гэссэндский. Но ни словом не обмолвился насчет того кто он и откуда. О прудах с лилиями и доме говорил, но, поди узнай, что за пруд. Таких прудов пруд пруди. Сажары упоминал, но опять – егеря свои или чужие не сказал, думай как хочешь. И командовать умеет и ситуацию чувствует – когда говорить, а когда молчать…

В тишине камеры раздался хриплы вдох. Второй, третий. Будто давился кто.

Рисманд привстал на локте:

- Дедушка! Эй, Дед!

Прислушался. Хрипы затихали, но ровное дыхание не появилось.

Спустив ноги, капитан опять прислушался. Почти не слышно сокамерника.

- Дедушка! – Позвал уже в полный голос.

Тишина.

Вставать не хотелось. Но надо.

Старик лежал на спине. Рисманд протянул руку и дотронулся до плеча. Потряс.

Никакой реакции.

- Эй, Дед! Очнись! – Закричал Рисманд, надеясь, что санитар в коридоре тоже услышит.

Тишина.

Что же делать? Может он умер? Ага, только что дышал и вдруг, взял и умер?

Рисманд слегка надавил на грудь. Старик судорожно вздохнул.

Еще раз. Только не со всей дури, а то он может с перепугу и ребра старческие сломать.

Спокойно, спокойно. Стариковское сердце бьется медленно, не спеша. Ту-дух, ту-дух. На один выдох четыре нажатия. Хорошо, что кровать по тюремному твердая, с деревянной основой, но стоять нагнувшись больно. А перестаешь нажимать, и старик опять замолкает.

- Санитар! – Рисманд уже кричал во всю глотку. Подойти и постучать в дверь он не рисовал. Сердце деда билось только благодаря его нажимам. – Санитар! Твою мать, где этот долбаный санитар! Дед, давай, держись. Дыши! Вот так! Не умирай! Ты меня вытащил, так что давай – долг платежом красен! Только посмей сдохнуть после того что ты мне наговорил! Санитар!

Пот выступил на висках и капли стекали к носу, неприятно щекоча кожу. Рисманд, боясь потерять сознание, встал коленом на край койки. Стало немного легче. Но временно. Все силы уходили на то, чтобы удерживаться и не надавить слишком сильно и считать…

На крики сил уже не было.

Перед глазами темнело. Темнота рассыпалась серебряными звездочками, летевшими по невозможным траекториям.

На минуту Рисманд позволил себе отдых, тяжело опершись руками на койку возле головы старика, чтобы слышать его дыхание. Дед подышал самостоятельно и снова начал затихать.

- Дед, - еле шевеля губами попросил Рисманд, - пожалуйста, не умирай…

И опять положил руки на грудь. Толчок, толчок, толчок, толчок – выдох. Толчок, толчок, толчок, толчок – вдох. Надо было, как когда-то учили, еще и искусственное дыхание делать, но тут уже, старик, извини. Если он нагнется, то завалится. Так что просто дыши сам.

Время остановилось. Может оно где-то там и шло своим чередом, но в камере лазарета пересыльного лагеря для уголовников «Масдарская мышеловка» оно замерло. Минуты, часы здесь не имели никакого значения. Значение имело только слабое стариковское еле слышное дыхание и судорожные хрипы.

Где-то далеко, почти на грани восприятия, щелкнул замок. Кто-то закричал. Рисманда оттолкнули, и он неловко завалился на пол, ударившись о ножку своей кровати. В камере стало тесно. Ноги в тяжелых сапогах стали прямо перед лицом, другие ноги громко топали возле дверей, потом быстрые шаги лакированных ботинок. И команды, команды, команды.

К Рисманду они не относились. Он только лежал на холодном полу, прижавшись к нему щекой и закрыв глаза. Ему мерещилось улыбающееся лицо его любимой графини и за ним почему-то поднималось лицо расстрелянной жены Кораста. Они, растянув рты постоянно менялись.

А потом и их не стало.

Глава 18. Люди, которые играют в игры

Сознание в этот раз приходило медленно. Рисманд подсознательно ждал, когда насмешливый голос Дедушки вклиниться в его дрему, чтобы озадачить очередными вопросами или головоломкой. Но тишина длилась и длилась.

В этой тишине не чувствовалось присутствия постороннего.

Капитан, повернул голову, сразу отдавшуюся болевым спазмом. Перетерпел, прикрыв глаза. Открыл. Посмотрел долгим пустым взглядом на деревянные рейки койки, не засланные матрасом, и опять закрыл.

Где-то под грудью сдавило и пришла тошнота. Он вяло подумал, что на перелом ребер это не похоже, там боль резкая, а тут будто плиту положили, да и палач не бил так сильно, чтобы кости поломать. Прижег пару раз, а болит внутри, в груди. С чего бы?

Мысли текли медленно. Но связно – для начала нужно встать во чтобы не стало, лежать на кровати и изображать умирающего неприемлемо, потом понять где старик. Увезли его в лечебницу или он умер? Смерть на войне – привычна, она заставляет сердце отделяться от горя железной стеной, не сочувствовать, не переживать. Он привык. Он и раньше был не сильно эмоциональный, а война вытравила остатки чувств. Даже сейчас он не так горевал о смерти старика, как хотел точно знать – жив тот, или мертв. Это знание было важнее всего.

Головокружение сопровождало его до отхожего места и обратно, но тошноту удалось сдержать. Когда в форте Саюман его контузило, было хуже. Три недели ходил так, будто в голове расплавленная ртуть. Вернее в основном лежал, но от этого было не лучше.

На стук в дверь долго не реагировали. Рисманд упорно стучал, сначала часто, потом равномерно, неторопливо. Хотя каждый удар отзывался в голове набатом.

«Достучаться!... Дед, ты достучался до меня… плюнувшего на всё, на всех и на себя в том числе… ты стучал в мою запертую на упрямство дверь так долго, что я не выдержал и открыл. Тебе, только тебе одному! А когда я шагнул навстречу, ты взял и ушел! Разве так справедливо, Дедушка?».

Замок провернулся слишком быстро и кулак провалился в распахнутую дверь.

- На выход! Руки за спину! Лицом к стене!

- Где Дедушка?

Тычок под ребра.

- Молчать!

- Дед где, я спрашиваю!

И ожидаемый удар по спине. С оттягом. Так, что грудь врезалась в стену и из нее вылетели остатки воздуха. Но от удара, как не странно, противная вялость прошла.

- Я сказал молчать!

Рисманд понял – не знают. Да и вопрос повторял он скорее из упрямства, чем из необходимости дразнить охранника лишний раз. С первого раза было понятно, что мелкой сошке никто докладывать не будет. А вот тот, к кому сейчас поведут совсем другое дело.

Но лекарь был еще молчаливей, чем охранник-санитар. Делал вид, что вопросы не слышит, а попытки схватить его за руку закончились тем, что санитар скрутил их за спиной и так удерживал, пока тот не закончил осмотр.

- Всё. Отведи его в палату. – Приказал лекарь.

- Стой! Эй, лекарь! Скажи начальнику, что я хочу его видеть! Передай ему, что я отвечу на его вопросы!

Лекарь отвернулся, никак не среагировав, но Рисманд понял, что его услышали и это только усилило его гнев.

- Коновал ты, грёбаный! Ненавижу таких! Перед вами хоть сдыхай, а вы даже полслова не скажите! Наверное, во время войны также молчал и ни хрена не делал?! Или кому-то что-то не там отрезал, если тебя в такую дыру сослали?

Руки лекаря, держащие полотенце, дернулись.

- Заткнись!

- О, это мне уже сегодня говорили! – Пошел в разнос Рисманд. – Но с добавлением по почкам. А ты как меня заткнёшь? Горло перережешь? Вон, скальпель на полочке!

- Я… я, - Рисманд наблюдал, как на вытянутом лице лекаря сменялись, будто в калейдоскопе чувства: злость, обида, боль, но когда он посмотрел в глаза заключенному, там, кроме бесконечного спокойствия уже ничего не отражалось. – Я передам твои слова начальнику лагеря.

Рисманд кивнул и позволил себя отвести обратно. Давить на человека умеющего так хорошо контролировать себя, было бы глупостью. Он добился того, что его слова дойдут до начальника лагеря. Теперь стоит обдумать, как продать свои сведения и получить за них необходимую цену.

Для снайпера умение ждать, это как уметь дышать. Другие люди всегда чего-то хотят – шевелиться, атаковать, быстрее закончить задание. Снайпер не хочет ничего. Всплески адреналина не для него. Может он и обостряет чувства и заставляет быстрее двигаться, но застыть неподвижной ящерицей, готовой как к броску, так и к долгому выжиданию, не способствует.

Рисманд умел ждать. Отключая чувства, желания, ощущения. Помнится, была одна мишень, о которой имелись только предварительные сведения – конкретнее разведке, потерявшей половину своих людей, выяснить не удалось.

Сажарские татры - уникальные неглубокие провалы, скрытые в складках скальных пород. Едешь вроде по холмам и вдруг понимаешь, что склон горы не заканчивается на поверхности, а уходит на десятки метров вниз. Командование предположило, что фаранийский стратег не удержится и захочет осмотреть эти провалы. Самым большим и красивым из оставшихся в руках Фарании был татра Лусьва с домиком у водопада и огромными, многовековыми соснами. Но и самым охраняемым. Решено было провести разведку боем неподалёку от этого провала. А Рисманд, под прикрытием должен был проникнуть в Лусьву и застрелить стратега. Времени его прибытия никто не знал. Как и не знал Рисманд о потерях, которые понесла пехота в ходе отвлекающего манёвра. Он только знал, что люди погибли, чтобы дать ему шанс. Один-единственный.

Лежку выбрал на противоположной стороне водопада. Отсюда до площадки с домиком было метров двести. Сзади позиции находился узкий овраг, наполовину заваленный булыжниками и поваленными деревьями. Среди них Рисманд устроил себе спальное место. На лёжку он взбирался рано утром, пока еще не рассвело, а вечером, когда в темноте уже нельзя было прицельно стрелять, возвращался, чтобы дать уставшему от напряженной неподвижности телу хоть небольшой отдых. Овраг в одну сторону удачно тянулся вдоль всего склона, уводя за речку, к дальней стене, с которой в татру сливался еще один тоненький водопад. А в другую – уходил тонкой змейкой в расщелину, понимавшуюся на поверхность.

Холодная водяная мрязкость достигала укрытия и проникала даже сквозь шинель, забирая из неподвижного тела остатки тепла. Рисманд гадал, что будет раньше – приедет стратег или он умрет от переохлаждения. На четвертый день, когда в татре резко увеличилось количество военных, а егеря стали заглядывать буквально под каждый кустик, Рисманд понял – его время пришло. Стратег приехал.

Утренняя прохлада сводила пальцы. За ночь выспаться не удалось – он допоздна наблюдал домиком, пока последнее окно не погасло, а утром, еще до того, как небо едва засерело, уже был на позиции.

Рисманд не увидел, почуял, что двери дома, где остановился стратег приоткрылись. Из дома вышел егерь и пошел в конюшню. Через пару минут вышло еще несколько и не спеша пошли в лес, сменять секреты. Но в сторону водопада и позиции Рисманда никто даже не смотрел.

Еще через минуту вышли трое – высокий мужчина в сером гражданском плаще, женщина с русой косой, одетая в длинное коричневое пальто и офицер. К ним со стороны конюшни уже вели оседланных коней. Если вчера вечером для выстрела было слишком темно, а количество народа, бегающего между мишенью и стрелком, было слишком большим, то в это тихое утреннее время никто не спешил закрыть собой серую фигуру.

Рисманд потер пальцы, разогревая их, приложил щеку к мокрому холодному прикладу. Беря поправку на водопад и протекавшую внизу реку, - и, как следствие, высокую влажность, влияющую на траекторию тяжелой тупоносой пули, взял прицел чуть выше груди. Если бы он стрелял по группе, можно было с шестисот метров, но для поражения одиночной цели в промозглом сумраке осеннего утра, расстояние и так было приличным. Мишень стояла ровно, в пол-оборота вправо к женщине, не двигалась, не спешила. Идеально!

Выстрел поднял в воздух заспанных птиц, переполошил зверье, если оно тут еще оставалось, и разбудил всех военных в татре, отразившись от стен провала. Рисманд выругался про себя – в момент выстрела мишень чуть довернулась к женщине, но это чуть помешало пуле попасть в сердце. Из домика выбежали егеря, стреляя в его сторону. Пока еще суматошно и неприцельно – цели они пока не видели и вели огонь просто на звук. Драгоценные мгновения ушли на перезарядку винтовки. Второй выстрел он делал вслепую – женщина закрыла обзор, нагнувшись над упавшим, но через нее еще можно было еще достать мишень. Пуля прошла через юбку, заставив женщину тоже упасть. Рисманд надеялся, что даже если задета нога, то остатка силы десятимиллиметровой пули всё же хватит серьезно ранить стратега. А до госпиталя далеко – если он попал удачно, то есть шанс, что того до госпиталя и не довезут.

На третий выстрел не было ни времени, ни возможности. Егеря закрыли собой стратега и женщину, потащили в дом. Пули ложились всё ближе – егеря усмотрели среди листвы маленькое облачко от дымного пороха, быстро придавленное водяной взвесью.

Рисманд откатился назад. Быстро спустился в овраг, уже не заботясь об оставляемых следах. Егеря пока переправятся через быструю речку, пока перелезут через валуны, у него пара минут есть. Он аккуратно протянул тонкий шнур над тропинкой, как раз там, где был единственный удобный перелаз через поваленный ствол, шнур проходил через спусковую скобу однозарядного пистолета, упирающегося коротким толстым стволом прямо в отверстие в боку небольшого бочонка с порохом.

А теперь ходу, ходу. Застоявшаяся кровь с радостью побежала по венам, разгоняя пятидневный холод.

Сзади ударил по ушам грохот. Егеря попались в его ловушку. Раненных теперь прибавилось. А вот желания гнаться за ним дальше – убавилось.

К северному, дальнему от домика, водопаду Рисманд прибежал как призовой рысак – разогретый и потный. Здесь, под тонкой, но оттого не менее яростной струей была небольшая пещерка, оборудованная для одного человека. Местные пастухи не сильно распространялись на её счет, но парочка вырванных ногтей стоили того, чтобы узнать о таком прекрасном укрытии. Сейчас Рисманд не думал ни о методах разведки, ни о начальстве, которому очень не понравится, что операция была провалена, ни о том, что даже самое лучшее убежище могут найти – он просто сидел и смотрел на струи водопада, обещая себе, что если его не найдут егеря, не расстреляют свои, он не сдохнет переохлаждения, то обязательно, сколько бы это ему не стоило, купит самую лучшую многозарядную винтовку, чтобы с этой, казенной однозарядкой, больше никогда не ходить на задания.

Ивер мог бы и сам сказать выжил Дедушка или нет, но лекарь предпочитал сам решения не принимать и ответственность, если это не было связанно жизнями пациентов, не нести. Он вообще старался быть тихим и незаметным, но при его росте и манере двигаться, не получалось. В последнее время его мечта почти осуществилась – он имел собственный лазарет, необременительную практику и отсутствие коллег. Для общения ему вполне хватало Санада и изредка заглядывающего Бонкаса. Сегодняшний пациент доставил ему хлопот – во-первых своим неадекватным поведением, а во-вторых вытребованным обещанием сообщить о нем Санаду. Для этого требовалось покинуть свой уютный кабинет, выйти в административную часть здания, пройти по коридору, где, конечно же, наткнуться на кучу людей и под их насмешливые взгляды дойти до кабинета начальника лагеря.

Здесь людей было еще больше, что привело Ивера в возбужденное состояние, граничащее с паникой. Он в замешательстве остановился. Привычка выполнять все взятые на себя обязательства, если уже пообещал и отвращение к тому, что на него смотрят как на уличного шута, раздирали его. Ивер застыл в дверях не решаясь пройти через полную чужих людей приёмную и попасть под прицелы их глаз и улыбок, которые они не смогут удержать глядя на его походку.

Положение спас Бонкас, вышедший в этот момент из кабинета начальника. Увидев Ивера, в глазах которого смешался страх и растерянность он позвал:

- Господин лекарь, вы по делу?

- А? – Ивер, поднял голову, - Да, да, конечно. Я не вовремя?

Бонкас подошел вплотную.

- Что-то случилось, Ивер?

- Ничего…

- У тебя просьба или жалоба?

- Просьба… но не моя. Пациента.

- Это подождет? Сам видишь, у нас сейчас завал. «Покупатели» приехали.

- Да, да… конечно. – Закивал головой Ивер.

- Кстати, как твой пациент чувствует? Он уже в состоянии вернуться в бараки?

- Он еще слаб, но воспаления сошли… Если надо… то можно.

- Хорошо. Спасибо большое, Ивер. Пойдем, я тебя провожу обратно.

Бонкас прекрасно знал, что если даже просто идти рядом Ивер чувствует себя защищенным и перестает обращать внимание на ухмылки окружающих.

- А что ты хотел? – Спросил он, когда они уже пошли по коридору.

- Пациент этот, который Дедушку спас, спрашивал о нем.

- Ты ничего не сказал? – Насторожился Бонкас.

- Нет. Конечно, нет. – Запаниковал снова Ивер, будто Бонкас мог подумать, что он скажет лишнего.

- Хорошо, хорошо. – Бонкас успокаивающе положил руку на плечо и переспросил, - Так что он просил?

- Встретиться с Санадом. А я… я пообещал, что скажу Санаду… передам его просьбу. Это ведь ничего такого, что я пообещал?

- Всё нормально. – Успокоил Бонкас Ивера, - Я скажу Санаду, что заключенный хочет с ним встретиться.

- Да. – Окончательно успокоился и даже обрадовался Ивер, поняв, что свою роль он выполнил, и тяжелое бремя ответственности переложилось на плечи заместителя начальника.

Они остановились на пороге лазарета. От прежней неуверенности не осталось и следа, будто порог лазарета разделял Ивера-лекаря и Ивера-труса.

- Я пойду. – Произнес он спокойно и даже немного надменно.

- Хорошо, - Уважительно кивнул Бонкас.

Трус, который устроил побег – ни у кого бы такое в голове не уложилось. А вот – человек боящийся сделать лишний шаг, лишнее движение, ненавидящий, когда над ним смеются, эта мышь-затворница, стала их лучшим связным, сумев уговорить, организовать и объединить военнопленных в один кулак, ударивший фаранийских ублюдков в самое неожиданное время.

Даже если бы Санаду передали просьбу Рисманда, то уделить ему время всё равно бы не удалось. Эти «покупатели» с железнорудной компании приехали на два дня раньше, чем было запланировано. Компания была под личным надзором Департамента финансов и промышленности и обеспечивала рудой военные заводы. В списке «покупателей» каторжников они значились, но не на первых местах. Но хитрые дельцы решили обскакать своих конкурентов и приехать до открытия «торгов».

Поэтому Санад сидел и судорожно ломал голову над тем, сколько и кого он может отдать не поругавшись с основными «заказчиками». У некоторых заключенных в карточках уже был проставлены название каторг, куда их определил суд – с этими вообще никаких проблем не было. Но у большинства в судебном решении просто стояло слово «каторга». Вот и за ними и приезжали в перевалочный лагерь представители крупных компаний, которые имели право и возможности использовать на своих предприятиях и шахтах труд каторжан.

Человек, сидевший напротив него, был сух и лыс, у него были неприятные льдистые глаза и фальшивая улыбка, которую он сам считал очаровывающей и всё время демонстрировал её Санаду.

- Господин начальник, мы понимаем ваше затруднение, - Мягко, будто женщину, уговаривал он, - мы профессионалы, как и вы, господин начальник. И понимаем, что ваша служба требует от вас огромных усилий и много времени. Мы ни в коем разе не просим невыполнимого – все наши разрешения и лицензии перед вами, у нас подготовлены все условия для содержания каторжников, нанята дополнительная охрана, проведены все согласования. Это вылилось нам в серьезные злотые. Но не в деньгах дело! Железнодорожная линия, которая свяжет рудники и завод позволит нарастить производство железа для страны, а это приоритетное направление! Хоть война и кончилась, но нужно восстанавливать мосты, города, хозяйство. Департамент финансов и промышленности очень заинтересован в этом строительстве…

Санад, слушал этот надоевший голос, в сотый раз повторяющий одно и то же на разные манеры, а в голове крутились совсем другие расчеты. То, что дать каторжников придется – это было ясно и так, но кого и сколько. У него сейчас во всех зонах три тысячи шестьсот шесть заключенных, двести тридцать шесть идут по приговору, по восемьсот каторжников потребовало Управление военных заводов и Горнодобывающая компания Великого герцога Фергаста – но это их постоянная квота и заключенные для них были отселены отдельно, еще трое постоянных «клиентов» попросили по пятьсот. И эти хотят столько же, а у него в остатке всего тысяча семьсот семьдесят. Если этому уступить и отдать пятьсот, то остальные будут на него сильно обижены не добрав аж сотню каторжников. Ну и как ему быть?

- Я могу вам выделить только двести заключенных. – Произнес Санад, обрывая монолог «покупателя».

Тот вытер в очередной раз лысую башку платком, понимая, что первая часть проблемы решена – заключенных ему дадут, и начинается вторая – торг. А тут он уже, как бизнесмен, в своей тарелке. Он еще раз улыбнулся, стараясь вложить в свою улыбку максимум дружелюбия и признался:

- Меня мой директор убьёт, но…

Через полчаса Санад посмотрел на закрывающуюся за «покупателем» дверь и тоже вытер со лба пот. Торговаться, как базарная бабка он ненавидел всей душой. Это было противно всей его натуре, а торговаться людьми, пусть даже преступниками, было отвратительно.

- Бонкас! – Позвал он, зная, что заместитель стоит под дверью и только ждет, когда он позовет.

- Да, господин начальник! – Тут же откликнулся тот.

- Зайди и закрой дверь.

- Слушаюсь.

Дверь закрылась, и Санад кивнул на освободившийся стул:

- Садись. Чувствую себя работорговцем! – Пожаловался он. – Договорились на четыреста двадцать человек. Заберет сегодня. Подготовь из третьей зоны.

- А остальные покупатели?

- Получат по четыреста пятьдесят. Больше чем этот, поэтому сложностей не будет, всё равно этот тоже был в списке, и я должен был ему выделить.

- В третьей зоне сейчас двое в карцере и один в лазарете. Их куда?

- Ты с Ивером говорил, насчет его пациента?

- Да, он приходил.

- Сюда? – Удивился Санад, помня, что лекаря вытащить из его лазарета очень нелегко. Для этого нужна серьезная причина.

- Да. Я его обратно отвел.

- Хорошо. – Облегченно выдохнул Санад, - Зачем он приходил?

Бонкас вздохнул:

- Да всё насчет этого заключенного. Тот про Дедушку начал расспрашивать…

- Твою ж! И что?

- Попросил встречи с тобой.

- Нет! У меня тут «покупателей» полный лагерь, а я должен какому-то преступнику объясняться. Давай его в эту партию, чтобы поменьше вопросов задавал. Не хватало еще, чтобы это всплыло наружу. И так чуть не раскрылись с этим внезапным приступом…

- Ну, а Машан? – Бонкас удивленно посмотрел на шефа. Так долго искать и когда ниточка попала в руки, отказаться?

- Найду… - Тяжело проговорил Санад, будто перебарывая себя, - Это займет больше времени, но найду. Я теперь знаю где искать. Сейчас всех раздадим, и пока новые не поступят займусь этим…

- Хорошо, господин начальничек!

Санад усмехнулся – как только Бронкас перестает играть сурового замначальника, так сразу из него лезет тюремная привычка «начальничками» обзываться.

- Иди уже, работай, замначальничек. «Покупатели» ждут, если еще не сварились в своих черных костюмах.

Щелчок замка можно было бы назвать неожиданным, если бы ему не предшествовали еле слышимые через дверь шаги. Рисманд поднялся, глядя на открывающуюся дверь. В проеме стояли не знакомые охранники-санитары, а двое солдат из внутренней охраны лагеря. А вот за ними из коридора выглядывала знакомая массивная фигура в белом халате.

Один из охранников зашел в палату. Быстро профессионально осмотрелся и только тогда кивнул санитару:

- Заноси!

В руках у санитара обнаружилась его военная форма и даже ботинки.

- Одевайся!

Опять приказал охранник, но уже Рисманду.

Тот не стал упрямиться и, сбросив рубашку и штаны, одел кальсоны, шаровары, гимнастерку, быстро обмотал ноги портянками и сунул в ботинки.

Охранник внимательно смотрел, чтобы заключенный кроме одежды ничего не трогал. То, что одежду уже просмотрели и прощупали ранее, Рисманд был уверен.

В конце тот же санитар внес кандалы. Вот их надевать не хотелось никак. Но пришлось. Застегнув браслеты цепей на руках и на ногах, охрана, наконец, посчитала первую часть работы выполненной.

- Вперед! – Раздалась следующая команда.

Рисманд был уверен, что его ведут на встречу с начальником лагеря. Но когда они вышли из лазарета, а потом свернули в сторону плаца, где под бдительным оком двух десятков охранников выстроилась колона заключенных, Рисманд не выдержал и оглянулся.

- Иди, иди! – Толкнул его спину один из охранников.

- Подождите! – Рисманд дернул плечом и развернулся. – Мне надо поговорить с начальником лагеря!

- Такого распоряжения нет! Иди!

Рисманд попытался остановиться, но второй охранник предусмотрительно отошел на пару шагов в сторону, снимая с плеча короткоствольную винтовку. На вышке, увидев сопротивление заключенного, развернули в их сторону пулемет.

Капитан мазнул глазами по напрягшимся охранникам, пулеметным вышкам с хищно смотрящими жалами пулеметов, группе людей в черных костюмах, стоящих возле входа в административное здание и понял, что его провели как ребенка. Никто не собирался с ним разговаривать. Его продали. Предали.

Он усмехнулся. «Не хотите? Не надо! – Весело подумал он. – Не будете говорить – насрать! Так даже лучше! Потому, что так я ничего вам не буду должен, съехавшие на мести уроды!».

И, развернувшись обратно, первым пошел к строю, не обращая внимания на сопровождающие его стволы.

Но приподнятое настроение испарилось, когда несколько сотен глаз повернулись в его сторону с одинаковым удивленным и ненавидящим выражением.

Он стоял перед фаранийцами. Фараниец. Гэссэндский солдат.

Стоял и думал, что каторга будет веселой, если конечно, он дойдет до туда живым.

Глава 19. Игры, в которые играют люди

В столице Гэссэнда Марове дуновение осени чувствовалось совсем близко. По утрам холодные мрязкие туманы ложились над Денгером и его притоком Расилом, загнанных в каменные русла. Зонтики стали обычным атрибутом прохожих, спешащих по выложенным камнем прямым, как стрела, проспектам. Серые прямоугольные здания без украшений нависали над серыми водами рек, а над ними грозились дождевыми раскатами такие же серые тучи. Город воды, камня и работы. Праздности тут не любили, как не любили цветастых украшений, лепнины и бесполезности.

Кабинет на третьем этаже серого монументального здания был сосредоточием гэссэндской функциональности – всё строгое, простое, ничего лишнего и ничего отвлекающего взгляд, кроме двух огромных окон, выходящих на королевский дворцовый комплекс, ничем не отличающийся, кроме высоты зданий и многоступенчатой охраны, большинству обитателей столицы невидимой.

Однако хозяин кабинета знал и об охране и о тех, кто сидит за их спинами. Это было частью его работы. Другая часть была не менее скрытая даже для обитателей дворца.

Рано поседевший сороколетний мужчина посмотрел на протянутую заместителем газету. Взял. Не спеша развернул.

- Мг, - саркастически хмыкнул он, - Двухнедельной давности, совсем свежая…

Стоящий заместитель не поменял выражение серых глаз, восприняв сарказм начальства как должное:

- «Масдарский вестник» выходит сейчас не часто и он не входит в двадцатку ежедневных изданий. Пока собрали недельную подписку, потом информационный отдел поработал…

- Масдар… Это.. – Тяжелый взгляд скользнул по висящей на стене карте Гэссэнда и Фарании.

- Чуть восточнее Мревских гор. – Подсказал заместитель.

Глаза начальника быстро скользнули на юго-запад Фарании, нашли небольшую точку городка, за мгновение оценили расположение, а в голове быстро сложилась вся информация, которая была по этой области.

- И что тут? – Больше для себя, чем для заместителя озвучил вопрос глава департамента.

Отвечать было не нужно, так как сотрудники информационного отдела выделили статью красным карандашом.

По мере прочтения широкие брови читающего то становились домиком, то изгибались в изумлении.

- Однако! – Выдал он, прочитав. – Какой слог! Какие эпитеты! Дело фаранийской пропаганды живет и здравствует! И что ты думаешь?

Без перехода спросил он, глядя ледяным взглядом на вытянувшегося зама.

- Не логично.

Начальник департамента кивнул.

- Именно. Написано ярко, но такое впечатление, что они хотели под этой яркостью что-то спрятать. Или наоборот – выпятить. Уж больно сильно жужжат, будто бы осиное гнездо кто-то пнул.

- Информационному отделу тоже так показалось.

Начальник кивнул: «Спецы из информационного отдела даром кусок хлеба не едят».

- Даже если бывший, даже если у него не совсем в порядке с головой, но не до такой же степени! Да еще фараниец! Кстати, я приказывал, чтобы все фаранийцы на нашей службе были взяты к разработке. Почему этого в списках не было?

- Ваш брат сказал, что не перспективный.

- Да? – Искренне удивился начальник департамента. – И чем аргументировал?

- Очень принципиальный, упрямый, комиссованный со службы инвалид. Но мне кажется, тут больше он выгораживал его по дружбе.

- Кажется, мой брат начал мои приказы достаточно вольно трактовать…

- Мне послать ему выговор? – Вежливо поинтересовался заместитель.

«Выговор! – Усмехнулся про себя начальник департамента. – Мне кажется, братец эти выговоры просто коллекционирует. Я не удивлюсь, если у него есть для них отдельный блокнотик, куда он заносит номер, дату и содержание выговора. И получает от этого удовольствие. Коллекционер, мать его! Коллекционирует всё, что попадает в руки и этого уже не изменить… Давно надо было его забирать в столицу, но не сейчас…».

- Нет, - произнес он вслух, - Пошли-ка… пошли его в этот Масдар и в эту Хреньзнань, пусть он в этом осином гнездышке по-дружески пошевелит большой толстой палкой. А мне подготовь все данные по этому капитану. Сдается мне, что братик что-то просмотрел или, наоборот, не захотел показывать. И все отчеты по этому делу мне на стол в первоочередном порядке.

- Так точно! – Кивнул согласно заместитель, а сам подумал: «Случись такой просчет с любым другим оперативником или куратором, выел бы последние мозги, а младшему братику – поблажки. Даже в том, что касается прямой работы и недвусмысленных приказов по департаменту. Хотя за младшим братом, при всей его внешней развязности, успешных операций на порядок выше, чем у других».

- От других объектов пока ничего?

- Работают… Все фаранийцы внедрены, но… - Он медленно покачал головой будто боясь растрепать уложенную волной светлую челку.

- Что с Кальмидом? – Этот вопрос касался следующего пункта, и заместитель подобрался и открыл папку.

- Кальмид чувствует себя уже хорошо. Вовремя его привезли. Врачи сказали, что первая помощь была оказана правильно, хотя не в должном объеме. Господин генерал, всё-таки Кальмид не молод, чтобы его ставить на такую операцию…

- Полковник, а у тебя есть другая кандидатура? – Чуть вздернул бровь начальник.

Замначальника склонил голову. Проблема была в том, что подходящей кандидатуры не было. Слишком много было завязано на личности, информации и связях самого Кальмида.

- А если во время операции у него опять проблемы с сердцем начнутся?

- А это уже наша забота! Рядом с ним должен теперь всегда находится медик. И заметь – фараниец! Передай мой приказ генералу Талебу – пусть из своих парней кого-то выделит.

Собеседник вздохнул:

- Не любит он это дело… Не согласится. Он жаловался на то, что у него каждый человек на счету.

- Тогда передай ему завтра ко мне зайти. Я сам попрошу.

- Так точно! – Обрадовался зам: «Теперь другое дело! Одно дело, когда требуешь в приказном порядке от имени Департамента разведки и контрразведки, а другое когда генерал генерала за чашечкой хорошего вина по-дружески попросит…».

Осенний дождь наконец собрался и забарабанил в окна. Начальник департамента генерал Дэгос раздраженно посмотрел на расплывающиеся по стеклу капли. «Что-то они упускают. Но что? Что-то настолько очевидное и глобальное, как королевский замок, но скрытое струями дождя от любого взора. Война не кончилась – она перешла в иную стадию – в этой войне не было пушек, пехоты, никто не бежал с криками в атаки, да и самих атакующих не было видно. Не понятна была и цель этой новой войны. Гэссэнд предложил очень хорошие условия Фарании – никаких фильтрационных лагерей, сохранение армии, воссоединение династии, уравнивание фаранийской аристократии гэссэндской. Правда, законы на всей территории гэссэндские, но они не сильно отличаются от фаранийских, разве что в некоторых пунктах. Войну переиграть не получится, как ни старайся. Гэссэнд превосходит и по силе, и по технике, и по промышленности. Да и королева подписала уже капитуляцию. Вчера еще непримиримые враги, а сегодня если не друзья, то приятели. Балы, приёмы, светские раунды, улыбки, знакомства… И всё же война продолжается. Какова её цель? Кто её ведет? Какими средствами? Вот три главных вопроса, ответив на которые Гэссэнд сможет победить – кто, зачем и чем.

Но пока ни у кого ответов, даже приблизительных, на эти простые вопросы не было.

Мужчина за широким массивным столом в темно-зеленом мундире с золотым позументом генерала и узкими черными погонами задумался и привычно не обратил внимания, как тихо выскользнул из кабинета его заместитель, он смотрел в оно и пытался увидеть сквозь дождь, величественные обводы королевской резиденции.

У Лэрса вопросы кто и зачем тоже всплывали, но они не были столь глобальны.

Пришедшее курьерской почтой из столицы письмо в сером невзрачном конверте с одной вложенной газетой перевернуло его планы и поставило новые задачи. Это был и прямой приказ, и намек на то, что брат лично заинтересовался лэрсовым другом, а также выражения недовольства, что такой кадр прошел мимо загребущих ручек департамента. Лэрс бы не удивился еще одному листочку в конверте, но видимо брат посчитал это излишним – и правильно, листочек бы присоединился к таким же в настенной коллекции, украшавшей сортир в его городской квартире.

Он уже некоторое время собирался взять отпуск, но из-за текучки всё откладывал. По «случайности» его заместитель майор Танрес прибыл на два дня раньше запланированного срока и Лэрс, потратив полтора дня на передачу дел, спокойно взял билет на вечерний «офицерский» поезд до Масдара. На который почти три месяца назад не успел его друг.

«Рисманд, - мысли подполковника ритмично выстраивались под стук колес, - мой друг и моя самая большая загадка». Или он стал с ним дружить, когда понял, что не может раскусить этого человека? Сначала он думал, что тот аристократ, но ярое отрицание Рисмандом принадлежности к дворянскому сословию его удивило. Сбежавший сынок? Отринутый любовник? Нет. Не было у его друга дворянской спеси, не отворачивался от солдатской грязи и черновых работ. Но в повороте головы, в разговоре, в анализе ситуации, в умении взять на себя ответственность чувствовалось аристократическое воспитание. Лэрс специально затребовал списки аристократических семейств Фарании, но там имени Рисманда не было. А тот, будто издеваясь над аналитическими потугами Лэрса, с удовольствием пошел служить рядовым солдатом, когда по уровню образования мог бы сразу претендовать на офицерский чин. Лэрс терялся в предположениях, пытался выспросить, даже напоить, но Рисманд будто чувствовал грань, когда надо остановиться и замолкал. Эта привычка молчать доводила Лэрса до исступления. Рисманд умел даже мстить молча. Лэрс своими глазами не видел, но очевидцы и агенты были весьма многословны, описывая, как Рисманд отомстил своему капитану не произнеся ни слова.

Это было под Сугетами зимой третьего года войны. Егерям дали устаревшую информацию по дислокации противника и всё отделение оказались на позициях врагов. Ребята отбились, ушли, потеряв всего двоих солдат. Но капитан барон Асэнд имел плохую привычку кричать на всех, кто ниже его по званию, да к тому же не любил признавать своих ошибок. Когда уставшие и злые егеря вернулись, он, не дав им отдыха, выстроил на плацу перед всеми и, приказав ефрейтору Рисманду, как командиру отряда, выйти вперед, устроил получасовой ор. Под конец он выдохся и милостиво разрешил ефрейтору вернуться в строй. Тот повернулся, остановился… и вытащив из обоих ушей затычки, бросил их на землю. И только после этого прошел на своё место в строю. Капитан пришел в ярость, но повторить свой монолог в улыбающиеся физиономии егерей уже не смог. С той поры ушные затычки стали появляться везде: на столе капитана, «случайно» забытые на обеденном столе. Барон пытался с этим бороться, но куда там! Затычки появлялись снова и снова. Причем иногда их просто вытаскивали из ушей делая при этом совершенно невинные глаза, мол шел, думал, а чтобы думать не мешали, вставил затычки, я ж не знал, что вы со мной поговорить захотите! Под конец барон понял, что стал посмешищем всего егерского полка и из-за кого? Человека, который ему даже полслова не сказал!

Эту загадку он чуть не потерял в самом конце войны, но она никуда не делась. Привязав его еще больше. Ну, разве обычный человек получивший поместье и дворянское звание отнесся бы к этому спокойно? Тут была какая-то тайна, и она влекла Лэрса как всё необычное. Он пообещал себе, что как только объединение государств завершиться, возьмет отпуск и решит, наконец, эту головоломку. Но Рисманд опять подкинул ему задачку, не усидев спокойно в своей усадьбе и трех месяцев.

Сейчас, глядя в окно на проплывающие мимо развалины деревень и перепаханные воронками поля, Лэрс составлял план действий на завтра. Во-первых – зайти в комендатуру, во-вторых – поговорить с судьей, в-третьих – разыскать и немного прижать писаку-журналиста. В четвертых – Хознань, а там пройтись по всем значимым фигурам и попытаться получить ответы на свои вопросы.

А еще он очень хотел по-простому, по-солдатски набить морду тому, кто так подло подставил его друга.

В фаранийских городках вокзал всегда выносят за пределы города. Иначе угольна пыль оседала бы на крышах и окнах добропорядочных граждан. Фаранийцы любили чистоту.

Армейский проходящий состав никто не встречал. Ни торговцы, ни пассажиры. Это было на руку зябко кутавшемуся в шинель Лэрсу. Перронный смотритель бросил быстрый взгляд на двух военных, вышедших из вагонов первого класса, но убедившись, что его помощь в вызове носильщика не требуется, перевел внимание на почтовый вагон, который как раз начал загружаться.

Здание вокзала непривычно делилось на два больших зала – зал ожидания и кассовый зал. В гэссэндских вокзалах их объединяли, чтобы занимали меньше места. Лэрс и Канс прошли насквозь, не потревожив заспанных кассирш и дежурных, и оказались на площади. Даже сейчас, после войны, площадь перед вокзалом выглядела ухоженной. Посредине площади на круглой клумбе тянулись в серое утреннее небо цветные головки хризантем. Один из сотен таких же маленьких непримечательных ничем городишек, в которых Лэрс побывал. Заново побеленные выжившими жителями дома, кучи кирпичей на месте разрушенных зданий, вычищенные с маниакальной аккуратностью тротуары, и цветы… везде. Чтобы скрыть поражение, нищету и голод. И страх. Страх перед неопределенностью, перед захватчиками. Цветы бросали вызов Гэссенду своей яркостью, непокорностью, своим стремлением к солнцу, будто фаранийцы намекали, что они как эти цветы всё равно вырастут даже на пепле войны, поднимут головы и будут красоваться, несмотря ни на что.

Канс, увидев двух заспанных кучеров, дремавших на передках своих возков, залихватски свистнул. Кучера вздрогнули, но только один тряхнул головой с шапкой нечесаных волос, отгоняя дрёму, и взялся за вожжи.

Внутри простоявшего всю ночь на улице возка было еще сырее и холоднее, чем снаружи. Лэрс недовольно поморщился. Он уже начал отвыкать от военных будней, и тело, быстро привыкшее к мягкой постели и теплым кабинетам, сейчас неприятно знобило. Пришла в голову мысль поднять себе настроение маленькой местью начальнику местной комендатуры, приехав к нему с утра пораньше, но этот детский порыв тут же заглушил голос разума, предложивший сначала хорошо позавтракать с чашечкой горячего кофе, а потом уже совершать подвиги.

- Канс, будь добр, узнай где тут самая лучшая ресторация и пусть милчеловек отвезет нас туда.

- Так точно, подполковник! – Ответил адъютант и, закрыв дверь возка, полез на козлы к кучеру.

Возок тронулся.

Вечером, сидя в той же ресторации, которую утром им предложил кучер, Лэрс пытался успокоиться за бокалом «Старого медовара» и прокручивал в голове дневные события. Майор Фадес был похож на типичную толстую и вонючую тыловую крысу, которой, по сути, и являлся. Он мало что смог рассказать, постоянно сбиваясь на жалобы, что «если бы он знал, то никогда бы…», и причитания «как я не мог сразу понять». Попутно пытаясь найти золотую середину в соблюдении субординации так как был ниже по званию, но выше по должности. Всё это раздражало Лэрса, но он предпочел сделать вид, что поддерживает майора. В результате он больше узнал об убитом Миндасе, чем об интересующем его Рисманде. Одно было плохо – майор верил в виновность капитана. О проверке фактов преступления он не додумался. И только сейчас, с приездом офицера более высокого звания, всполошился. Просить помощи у Фадеса было равносильно навесить на себя говорящий мешок с дерьмом, который будет мешать и вонять под руку. Так что на заискивающее «я готов вам помочь», Лэрс вежливо поблагодарил и отказался, скрыв злость: «где ж ты, сволочь, был до того, как Рисманда по этапу послали?».

От старичка судьи Лэрс вышел еще более разозлённый. В отличии от начальника комендатуры судья не был полностью уверен в виновности его друга, но… «Вы понимаете, тут такая ситуация… Фаранийцы очень бояться… Прослеживается тенденция и фаранийцам нужно убедиться, что гэссэндские законы одинаковы для всех. Я понимаю… Но факты были представлены так, что сомнений не вызывали… Конечно, конечно… в этом деле не всё чисто, поэтому я не вынес смертный приговор, а, если вы выявите доказательства его невиновности, то дело можно пересмотреть. Вы же понимаете меня? Однако не забывайте – это фаранийская территория, которую мы только-только присоединили… то есть объединили с Гэссендом. Я вас прошу, не настраивайте местных против Гэссенда. И не делайте ничего противозаконного, вы ведь военный». Это последнее высказывание чуть ли не заставило Лэрса выйти из себя – они считают военных беззаконными тварями? А себя, только себя, носителями закона! Грёбаные гражданские! Не успела война закончиться, как военные стали не героями, а изгоями. И теперь эти чиновники диктуют как им поступать и кого судить. Сволочи!

Последнюю точку в его отвратительном настроении поставил журналист. Лэрс не ждал от него никакой помощи или серьезной информации. Поговорить надо было, чтобы составить окончательную характеристику местного менталитета, но то, что его буквально обольют помоями, подполковник не ждал. Журналист относился к тому типу людей, которые имеют на всё свою точку зрения и только её считают правильной. При этом не беря в расчет действительности. Это была типичная идейная гнида, живущая ради минуты славы, когда читатели, прочитав очередную статейку, воскликнут: «Ничего себе! Я бы никогда не подумал!», обсудят вечерком с такими же легковерными обитателями, а утром уже забудут. Но ради этого короткого мига всеобщего восторга он и жил. Искажая факты, выдумывая, приукрашивая или, наоборот, очерняя, он писал вдохновенно и так же вдохновенно врал, глядя в глаза Лэрсу, не представляя, как близко он подошел к тому, чтобы самому стать героем очередного газетного репортажа.

Тыловая крыса, трусливый судья и мерзкий писака – если этот городок обладает таким набором «выдающихся» личностей, то искать тут больше нечего. Все ниточки все-равно тянуться в Хознань. А там? К кому в первую очередь наведаться? И в каком виде? Как друг Рисманда или как подполковник? Братец намекнул на «большую и толстую палку», то есть и как друг и как начальник – большая шишка, да еще и с полными регалиями. Как бы их сразу удар не схватил по его приезду, а то даже поговорить не успеет. Лэрс хмыкнул, отпил вина и решил, что пока не будет составлять отчет брату – информации пока никакой, а личные впечатления к делу не привяжешь.

- Канс! – Позвал он.

- Слушаю, господин подполковник!

- Купи завтра с утра пару коней. Выезжаем в Хознань.

- Будет исполнено! Господин подполковник, ночевать будем здесь?

- А, да! Спроси у гарсонов, где тут лучшая гостиница и купи номера. Я пока тут еще посижу.

- Так точно!

Может быть Лэрс не стал бы так затягивать отъезд, если бы знал, что рано утром, когда его поезд только прибыл на масдарский вокзал, с противоположной стороны города отъехала неприметная повозка с двумя пассажирами направляющаяся в Хознань. Пассажиры которой тоже имели свои виды и свои методы на выяснения правды о судебном деле каторжника Рисманда.

Хознань – как городок, так и огромная, поросшая лесом долина с виднеющимися на горизонте остроконечными пиками мревского горного хребта, открылась сразу, как только они пересекли высокий каменный мост над быстрой широкой рекой Хозаре. Именно благодаря ей, и её сестре, такой же полноводной и яростной Нанде войска Фарании не стали оборонять долину, понимая, что загонят сами себя в тупик. Да и оборонять тут было нечего. С десяток поместий местного дворянства и парочку аристократических имений, и городок, который легче срыть с лица земли артиллерией, чем штурмовать и терять солдат. Через горы проходы были, но нужно было договариваться с изидами, которые хоть и не поддержали напрямую Гэссенд, но и к старым хозяевам фаранийцам испытывали далеко не подданнические чувства. Так что армия Фарании просто бросила эту долину в пасть Гэссенду, как обгрызенную кость. Гэссенд тоже туда не сунулся. Поначалу. Предпочтя занять оба моста, отогнать подальше фаранийцев, и только когда жители сами осознали, что оборонять и защищать их от врага никто не будет, послали туда пару фуражирных команд под командованием опытного офицера. Как и рассчитывали стратеги, местные сами открыли ворота. Собрав продовольствия меньше, чем могли бы, но больше, чем рассчитывали, майор Дэрсог объяснил требования армии и нового государства, с чем и оставил.

О Хознани на несколько лет просто забыли.

Теперь оглядывая непривычно мирные угодья, поля, без воронок и окопов, смеющихся крестьянок в ярких юбках и подобострастно, но без страха, кланяющихся крестьян, Лэрс ощутил мимолетную зависть к этим людям, не знавшим войны и злость на тех, которые выгнали его друга из этого райского уголка. От этого он еще больше захотел выяснить, что же произошло, и главное, вернуть Рисманду его законное поместье. Уж кто-кто, а Рисманд, это заслужил.

На главной площади Хознани первой бросалась в глаза церковь. Ее покатая высокая крыша с кругом возвышалась над городком будто пастырь над стадом овец. Справа от церкви стояло единственное двухэтажное здание, на котором соседствовали две вывески: «Трактир» и «Мэрия». По диагонали через площадь, напротив церкви расположилось приземистое каменное строение с решетками на окнах. Тут даже на надо было вывески. И так было понятно, что это жандармерия.

Лэрс повертел головой. Конь под ним перебирал копытами, разворачивая круп в сторону жандармерии, а морду в сторону трактира. Видно чуял, скотина, правильное направление. Подполковник, считавший лошадей умнее некоторых известных ему людей, решил не противиться столь очевидному выбору. Тем более с мэром поговорить тоже было необходимо. А уж если тут и кормят при этом…

Они с Кансом передали коней выбежавшему служке и зашли в зал.

Гул голосов, присутствующий во всех местах, где собирается больше трех человек, постепенно стих и все присутствующие уставились на двух офицеров. Канс хмыкнул – стоило одевать подполковнику парадный мундир со всеми орденами, чтобы поразить местных горожан! Они бы и так раскрыли рты при виде него. Среди выпученных глаз и отвисших челюстей встрепенулись два человека. Первый – невысокий рыжий мужик, подобрался, шумно вдохнув воздух крючковатым носом, скинул с плеча на стол полотенце и одернул жилетку, прямо и открыто глядя на подполковника. Второй – одетый в гэссендский унтер-офицерский жандармский мундир чернобородый, наоборот, отвел взгляд. Попытался спрятать руки, но тут же выложил их на стол, оперся на них и тяжело, нехотя поднялся. Постоял секунду в раздумье и вдруг рванулся к двери.

- Стоять! – Негромко произнес Лэрс.

Жандарм застыл, не пробежав и двух шагов. Холод голоса, подполковничьи позументы, сверкающие настоящим золотом, а самое главное ледяной взгляд вошедшего не оставили даже помысла о сопротивлении. Тем более между жандармом и дверью тенью материализовался второй офицер с очень недоброй улыбкой и прищуренным, не обещающим ничего хорошего, взглядом.

- Кто ты?

Пражес понял, что уйти не получится. Но ему надо! Очень надо!

Покрывшись потом, жандарм вытянулся и отдал честь:

- Начальник хознаньской жандармерии унтер-офицер Пражес!

- Что тебя так испугало, Пражес? – с легкой улыбкой, будто по-дружески, спросил подполковник.

От этого вопроса жандарма кинуло в жар.

- Ничего… Ничего, господин подполковник! Я только хотел вернуться на рабочее место!

«Точно! Я ведь не должен здесь быть в рабочее время!» – В голове Пражеса начал складываться оправдание.

- Я забежал на минутку, господин подполковник! Я понимаю… - Он специально запнулся, будто почувствовав за собой вину, изменил тон, - я нарушил. Простите, господин офицер!

- Нарушил что? – Не понял Лэрс.

А Пражес, уже пришедший в себя, продолжал самозабвенно врать:

- Инструкцию! Но поймите, пока я с одним офицером дознанье проводил… обед пропустил. Время, конечно, рабочее… Но я без обеда…

- Каким офицером? – Лэрс заинтересованно прищурился.

- Так перед вами майор приезжал. Я обязан был уделить ему время! Простите! Можно я в жандармерию вернусь? У меня работа там! Я ведь на минутку сюда зашел!

«Жандарм или боится, или что-то скрывает, - подумал Лэрс, - но в любом случае здесь, среди народа не поговорить».

- Хорошо. Иди. Я зайду сегодня. – Принял решение подполковник, махнув рукой Кансу, чтобы тот освободил проход.

Жандарм вылетел за дверь как будто за ним гналась вся гэссендская армия.

- Любезный! – Окликнул Лэрс рыжего, но тот уже спешил к ним.

- Добрый день! Позвольте представиться – мэр Хознани Храстив. Ну и трактирщик по совместительству. Прикажете подать на стол? Или вы сначала хотели поговорить?

- А совместить можно?

- Конечно, господин офицер!

Храстив махнул рукой и, будто ожидая этой команды, столы стали быстро пустеть, а на самом центральном появилась белая скатерть, фарфоровая посуда и поднос с аппетитно пахнущим гусем.

Храстив, помог жене накрыть на стол, а потом, взяв табурет, чинно устроился с торца – мол, и не за столом, и, в тоже время, рядом и готов отвечать на любые вопросы господина офицера.

Скрывать и бояться ему было нечего.

Первые вопросы вызвали у него удивление и горькую улыбку. О Рисманде он мог сказать только хорошее. Поэтому, не скрывая, обрисовал ситуацию, которая с его точки зрения была нелепой, но зацепок, как надеялся Лэрс, он дать не смог. Только предложить свою помощь.

В этот раз Лэрс не стал отказываться. Предложение было сделано искренне и от всего сердца. Тем более что разговор был не окончен – это понимали оба.

Время приближалось к вечеру, а Лэрс, не желая откладывать на завтра, заторопился посетить начальника жандармерии, подозрительно быстро убежавшего в свою жандармерию. Будто хотел спрятаться. В таком случае времени давать на раздумье не следует. Тем более что чутье подсказывало подполковнику увидится с Пражесом как можно быстрее.

Идя к жандармерии Лэрс внезапно остановился и насторожился. На площади было пусто. Ни горожан, спешащих по своим делам, ни торговцев, ни крестьян. Только ветер пробегает по трем сходящимся улочкам.

Канс хотел что-то сказать, но его прервал выстрел, раздавшийся в здании жандармерии.

Офицеры среагировали мгновенно. Выхватив револьверы, они кинулись к зданию.

Прижавшись к стене по обе стороны двери, они выждали пару секунд, но поняв, что выстрелов больше не слышно, Лэрс распахнул дверь и вбежал в коридор. В коридор выходили пять дверей, непонятно было из-за которой прозвучал выстрел.

- Канс! – Кивком указал Лэрс на правые двери, а сам направился к левым.

- Подполковник! – Позвал по-военному адъютант, не двигаясь и указывая стволом револьвера на центральную.

Лэрс повернулся и сам увидел, что дверь немного приоткрыта. Они медленно подошли, страхуя друг друга и бросая быстрые взгляды на другие двери. В этот раз на ручку надавил Канс. Из-за двери не донеслось ни звука, и он резко ее толкнул.

Они ворвались вместе и так же вместе застыли.

Посреди кабинета лежал, разбросав руки, начальник местной жандармерии унтер-офицер Пражес.

Мертвый.