Сигнал

Глава 1

Назаров тосковал. Это не было скукой от безделья — уж дел ему хватало с головой, — но он ощущал разрастающуюся день ото дня пустоту внутри себя. Настоящая чёрная дыра, засасывающая внутрь всё, что попадётся на её пути. Назаров прекрасно знал, никакой энергии не хватит, чтобы покинуть её; да что там покинуть — сил не хватит, чтобы просто быть. Он считал недостойным сравниваться с таким невероятным явлением, но ничего другого, более точного и острого, на ум не приходило, и он смирился. Чёрная дыра так чёрная дыра, пускай.

Вряд ли кто-то со стороны понимал, что творилось с Назаровым, ведь он всегда был учтивым, доброжелательным и готовым пойти на встречу любому человеку, как потерявшийся пёс в поисках хозяина. Назаров, конечно, ничего подобного о себе не помышлял и, пожалуй, услышав такое, всерьёз бы обиделся, но это лежало на поверхности, и люди в своих наблюдениях не ошибались — просто делали неверные выводы за отсутствием достоверных фактов. Да, Назаров действительно находился в вечном поиске, но зона его интересов была вне человечества и отдельных его личностей — он обратился в науку ради обретения смысла всего сущего. В тайне же надеялся, что там найдёт самого себя, свой смысл существования. А пустота же становилась всё больше и больше.

Наверно, он был максималистом, раз считал, что способен познать безграничное. Его коллеги, хоть и были людьми увлечёнными, но звёзд с неба не хватали, довольствуясь тем, что давали им названия и следили за отблеском их угасших жизней через навороченные телескопы. Назаров считал, что этого недостаточно, и копал глубже, иной раз забывая о еде и сне. Он не спешил делиться с кем-либо сокровенными мыслями, потому что в обществе учёных куда больше скептиков, чем тех, кто допускал возможности невозможного. Лучше молчать, чем прослыть сумасшедшим. Лучше делать вид, что такой же, как все.

Пожалуй, именно эта вера в нечто большее и стала матерью злополучной пустоты в груди Назарова. Время шло, и он начинал терять надежду. Время шло, и наивная вера в чудеса, привитая далёкими звёздами с детства, ломалась о действительность. Он имел дело с космосом, с вечным и парадоксальным, необъятным космосом, и испытывал настоящие муки совести, когда осознавал, что требует от того ещё большего.

Возможно, Назаров бы в итоге бы совсем отчаялся, если бы не один случай, изменивший всё.

***

Июнь, как и всегда, не изменял устоявшимся правилам: дул прохладный ветер, солнце едва согревало руки, а дождь, то и дело, норовил промочить ноги. В тот день Назаров наспех позавтракал, позвонил маме, потому что обещал ещё на прошлой неделе, да всё нехватка времени, с облегчением узнал, что её бронхит сходит на нет, и пообещал приехать в грядущий августовский отпуск. Признаться, ему не особо хотелось отрываться от работы — Новая Кассиопеи стягивала на себя всё внимание, — но в гостях у одинокой матери он не был уже месяцев восемь, и становилось неловко за затянувшееся отсутствие. Пусть она и была понимающим человеком, но вряд ли наука стоила таких жертв.

В то утро Назаров ещё не знал, на какие жертвы он способен уже не во имя науки, а ради своей веры.

Всё произошло вечером, двенадцатого июня в 18:58. Округлившиеся глаза низкорослой Саши и распахнутый в немом то ли крике, то ли удивлении рот Жени отпечатались у Назарова в сознании словно фотокарточка Полароида. Будь этот момент действительно заснят на плёнку, он бы, без сомнений, подписал его так: «Случилось».

Похожие на восковые фигуры, они замерли перед передатчиком данных с радиотелескопа. Требовалось время, чтобы осознать происходящее, и чем дольше они переваривали, тем труднее было поверить, что им это не снится.

Первым от шока отошёл Назаров и буквально подлетел к компьютеру. Не сказать, что он являлся заводилой — да и вряд ли кого-то из коллег можно было назвать подобным словом, — но от адреналина, впрыснутого в кровь необъяснимым сигналом с радиотелескопа, на автомате начал раздавать весьма здравые указания. Впрочем, даже не являясь руководителем научной группы, имел на такие действия все права — должность астрофизика в их кругах являлась весомым аргументом.

— Саша, свяжись с Москвой, передай всю информацию. Женя, попробуй проследить откуда идёт сигнал.

— Откуда может идти такой сигнал? — прошептал Женя себе под нос, но Назаров прекрасно его расслышал. Все возможные ответы уже были проанализированы и каждый из них нарушал законы физики, ломая их, как старые прогнившие деревяшки. Конечно, безусловно, выводы делать рано, но здесь существовало одно странное «но» — дыра в груди конвульсивно сжалась, будто сигнал прошёл не только сквозь радиолокационную тарелку в нескольких километрах отсюда, но и через самого Назарова.

Будто послание... было адресовано ему лично.

Спина похолодела, но размышлять о своих ощущениях было не к месту — кто-то должен сохранять самообладание, и эта участь досталась ему. Впрочем, Женя и Саша вскоре пришли в себя и работали более-менее слаженно, но во взглядах отчётливо читались невысказанные вслух опасения.

Они были моложе самого Назарова на лет шесть или семь, и ещё не успели стать циниками. Неизвестный сигнал застал их врасплох и наводил на определённые мысли, которые в голове Назарова уже обретали вполне ясные формы. Для подтверждения догадки требовались тишина и время, но пока ни на то, ни на другое надеяться было нечего: суматоха только набирала обороты и к поздней ночи превратилась в настоящие баталии.

Когда сигнал с большой задержкой повторился ещё дважды, они лишь многозначительно переглянулись между собой. Выход был очевиден — пора подключать тяжёлую артиллерию.

С выходного скоропалительно вернулся их руководитель, Кашинский Петр Алексеевич, с подпольным прозвищем «Сэнсэй», данным за то, что учил всех жизни при любом удобном и неудобном случае, когда сам к ней был едва ли приспособлен. Как доподлинно известно, в семье всем заправляла его жена Нина и, пожалуй, не встреть он её на пороге далёкой юности, может и не стал бы тем, кем являлся сейчас.

Кашинский говорил на разных тональностях в зависимости от настроения, и уже через полчаса у Назарова начала трещать голова. Гомон нарастал, потому что Сэнсэй вызвал с выходного ещё пять человек, которые неустанно делали звонки, уходили и снова возвращались, вслух выдвигали гипотезы и умозаключения — одним словом, мешали ответственной работе, как могли.

— Пойду домой, — сообщил Назаров руководству к трём часам ночи. Действие цитрамона сходило на нет, и в висках снова задвигалась стальная игла боли.

— Давно пора, Илья Сергеич, — посмотрел на него Кашинский с прищуром, и Назаров печально улыбнулся — без напутственной речи его никто не отпустит. — Что-то вид у тебя болезненный... Если простыл, то прими тройчатку, и мёртвого на ноги поднимет. Знаешь, как делать? Лучше, конечно, чтобы врачи вкололи, но можно и самому. Так вот, возьми...

— Всё в порядке, — пришлось перебивать поток рекомендаций, иначе это грозило бы перерасти в бесконечный диалог о том, что к Назарову и его состоянию не имело никакого отношения. — День был... насыщенным на события, побаливает голова, ничего страшного.

— Тут ты прав, — в задумчивости потёр подбородок Кашинский. Пусть в обычной жизни он мало что понимал, но специалистом слыл отменным, и сейчас в его голове ускоренно крутились шестерёнки, пытаясь решить вставшую перед ними задачу. Он стался придать своему виду сдержанности, но по крепко стиснутым ладоням начальства Назаров понял, что тот волнуется не меньше своих подчинённых. Ещё бы — не так часто на их научную долю выпадало столь удивительное событие. — Придётся хорошенько потрудиться, но где наша не пропадала, Илья Сергеич?

— Верно, — кивнул он и откланялся.

По-хорошему, лечь бы в постель да уснуть без задних ног, но головная боль, водоворот мыслей и всплеск разномастных эмоций, поднимающихся со дна души Назарова, такой славной возможности его лишили. Запил спасительную пилюлю стаканом воды, на ходу перекусил наспех сделанным бутербродом и встал под прохладный душ, чтобы хоть как-то прийти в себя и начать соображать здраво.

Через пятнадцать минут Назаров уже сидел за ноутбуком и внимательнейшим образом изучал поступившие сигналы в долгожданном одиночестве. На листе А4 делал пометки остро заточенным карандашом и часто зачёркивал их с нажимом, будто злясь и на себя, и на бумагу, и на карандаш за то, что верные ответы то и дело от него ускользали.

— Нет, нет, была б нейтронка, сигналы бы шли быстрее, разница в час никуда не годится.

— Белый карлик... Вращение подходит, но сгенерировать сигнал он бы не смог, не смог.

Разговоры вслух помогали сосредоточиться, но любой вариант, лежащий в области астрофизики, не подходил по параметрам и данным. Куда бы Назаров не свернул в своём умозаключении, то всё время выходил на очередную ошибку.

И, подстёгиваемый страхом и азартом, умственным напряжением и детским восторгом, он решил проверить теорию, которую никогда не примут в научных кругах и сочтут его сумасшедшим.

«Что, если... сигналы — это шифр?».

Назаров не был экспертом-шифровальщиком и близко, но имел склонность впитывать информацию, как губка. Стуча по клавишам ноутбука с запредельной скоростью, он окунулся в изучение всех известных миру шифров и сам не заметил, как за окном задребезжал рассвет. Голова уже не болела, но глаза щипало от недосыпа, и зрение теряло свою остроту. Сон был необходим, как воздух, и Назаров сдался перед усталостью, но напоследок всё-таки осилил статью про азбуку Морзе.

«Интересная вещь, если покопаться поглубже...», — подумал он, и сознание отключилось.

***

Сэнсэй с удивлением переводил взгляд с Назарова на его заявление на отпуск за свой счёт на две недели. Признаться, это было не в духе Ильи Сергеича — по крайней мере, за годы службы он таких пируэтов не выдавал, да и вообще порой забывал, что нужно отпуск отгуливать в принципе. Кашинский потёр нос, потом наморщил лоб, и лишь после задал вопрос:

— А как же август? Тут всего-ничего ждать осталось.

Назаров предполагал подобное и потому тут же выпалил подготовленный ответ:

— Саша хотела в августе, уступаю ей с чистой душой. Подпишите сейчас, Петр Алексеевич, мне правда надо. Дело безотлагательное.

— С матерью чего случилось?

Врать не хорошо, знал Назаров, но ничего другого ему не оставалось. Состроив тягостную гримасу, он кивнул.

— Надеюсь, ничего страшного, но мне все равно нужно поехать.

— Так сразу бы и сказал, Илья. Нечего тут скромничать, раз такие пироги... — пожурил его по-отечески и беззлобно начальник и, щёлкнув ручкой, подписал, где нужно.

— Спасибо, — нервно улыбнулся Назаров и забрал бумагу. — Если получится, то вернусь раньше. Знаю, что подвожу в самый ответственный момент...

— Всё, иди, иди — уж справимся тут как-нибудь без тебя, дорогой наш человек.

— Отнесу в бухгалтерию. До свидания, Петр Алексеевич.

— Давай, хорошей дороги.

Он выскользнул за дверь и шумно выдохнул. Дело за малым — осталось сделать то, что требуется. Пустота в груди Назарова дрогнула и словно расширилась, а сомнения, любые сомнения, которые ещё грызли его сердце несколько мгновений назад, стали отголоском уходящего в никуда прошлого.

***

Полторы недели назад Назаров понял, что радиосигналы действительно являлись шифром. Два дня одобренного начальством больничного не прошли даром, и поздно вечером Назарова в буквальном смысле слова трясло от озарения: перед его глазами были координаты места на земле. Места, куда он — только он и никто больше, — должен был отправиться, чтобы познать тайну, а, возможно, и саму суть жизни. Кто-то или что-то там в космосе призвало его, добралось до него, дало знак и теперь ожидало, решится Назаров или нет, бросит вызов обыденности или же останется на своём привычном месте.

Он дрожащими пальцами вбил координаты, и поисковая строка выдала короткий ответ: «Алтай, Белуха». Назаров обомлел, но всё же обрадовался — хотя бы не придётся делать визу черт пойми куда.

Белуха же, как выяснилось в ходе неустанного чтения хороших и не очень статей, являлась горой мистической, и вторым её названием было космическое «Уч-Орион». Три вершины её имели сходство с тремя центральными звёздами Ориона и, по легенде, когда-то давным-давно на ней был найден святой камень, который явился с неба, как посланец дальних миров, как дар Ориона. Считалось, что звёзды пояса Ориона указывали путь к камню... Назаров ощутил, как сжалось горло, и проморгался, чтобы ненароком не зареветь, как мальчишка. Подошёл к распахнутому окну, поднял голову к небу и одними губами прошептал тем, кто уже ждал его на другой стороне неба

— Спасибо.

***

Мощь Алтайских гор Назаров ощутил ещё до того, как их увидел. Земля и воздух казались заряжены энергией такой силы, что пульс с утроенной силой застучал по его венам, и былой азарт проснулся и больше Назарова не покидал.

Ещё до поездки он нашёл себе проводника с необычным именем Кир среди местных и договорился с ним об одном: тот проводит его до определённой точки и уйдёт. Объяснил эту странность тем, что хотел побыть с горами один на один, и спустя недолгие уговоры проводник согласился — у всех свои причуды, главное, чтобы обратно шёл по их же меткам и держал заряженный телефон наготове, вдруг чего приключится.

Решили идти по Аккемской тропе, ночуя в палатках — поблизости турбаз и гостиниц уже не встречалось. Вечерами разжигали костёр, пили горячий чай, и увлекательные истории Кира про величие и тайны окружающих их гор лишь добавляли гармонии и чувства единения с целым миром. Боже, а какие здесь звёзды! Никаких телескопов не нужно; кажется, протяни ладонь, и вот они, уже сверкают у тебя в руках и просятся за пазуху. Невероятность космоса по-настоящему можно оценить лишь в кромешной темноте и вдыхая свежий горный воздух глубже и глубже.

Правда, идти было нелегко, но цель придавала Назарову сил, а пульсирующая внутри чёрная дыра тянула его всё выше и выше. И пусть порой каждый шаг давался ему с превеликим трудом, и пот стекал по спине ручьями, он стоически продолжал идти, потому что знал — там, на вершине Уч-Ориона, он наконец-то познает смысл.

С Киром расстались, как старые друзья, и на обратном пути Назаров обещал зайти к нему в гости на лучший чай во всем Алтае.

Обещание осталось невыполненным, а Кир ещё долго жалел, что оставил Илюху на той тропе одного.

***

Назаров понял, что оказался на месте, потому что в груди, прямо в области сердца, будто зажглось пламя. Огляделся по сторонам, потоптался на месте, но что-то повело его к покатому обрыву, где он и замер, почти не дыша.

Камни не могли летать в воздухе, но этот — мог. Метра полтора в высоту и метр в ширину, он витал и сверкал, словно приглашая к себе. Внизу зияла пропасть, и потребовались все силы, чтобы оторвать взгляд и осмелиться пойти вперёд.

— Я верю, — заявил Назаров громко, словно всему миру назло, и сделал шаг над бездной. Сделал шаг и исчез в сияющем звёздном свете, принявшим его в свои объятия.

***

Мама так и не дождалась Назарова в августовский отпуск. Её сын был объявлен пропавшим без вести, и слёзы её затухающей надежды каждую ночь наблюдала звезда в созвездии Орион.

На землю она передавала один-единственный сигнал: простименямамапростименямамапростименямама. ПРОСТИ.

Вот только... мама не умела читать по звёздам и разгадать сигнал не смогла.