Сельская быль

Глава 1

Сергей Никифоров

"Сельская быль"

Фантастический рассказ

"Так как, говорите, сударь, ваша фамилия? Кудельников?.. Да-да, извините, конечно же, "товарищ", а не "сударь". Уж простите меня, старика. Большую часть жизни при старом режиме прожил, привычка... Так вы из города к нам? Репортаж делать хотите?.. Это хорошо, что ваша газета решила о советской деревне написать. У нас тут те­перь всё по-другому, культура появилась. В ликбез ходим, на лекции всякие. Для ребят в том годе новую школу построили. Скоро ужо свой клуб достроим. Кабак тоже вот закрыли, магазин стал, прям как у вас, в городе. И даже лампочки електрические обещали... Из вашего Краснозаринска агитбригады приез­жают с концертами, всё о какой-то диктатуре твердят... Ка­кая нынче молодёжь образованная пошла, не то, что при Николае! Я, помню, в их-то годы и носа от земли не поднимал! Да и в городе всего один раз был, сразу после революции. Картошку на обувку менял. Ни за что больше не поеду! Шум, грязь, толпы народа куда-то спешат! На торгу под извозчика чуть не угодил!.. Да и куда мне теперь ездить, старый стал. Одна дорога – на погост. Старуха моя, поди, меня уж там заждалась, царство ей небесное. При жизни-то всё, бывало, руга­лись, а как померла – словно пустота какая в груди открылась, не заполнить ничем. Сыновья-то наши ещё в гражданскую сгинули, оба. Один я остался… Вы, товарищ Кудельников, не спешите в сельсовет-то идти. Нету там сейчас никого. Председатель совхоза ещё с обеда в райцентр уехал. Посевная на носу, а без уполномоченных не велено зерно трогать. Расстрелять за это грозятся… Вы посидите тут со мной, пока председатель не вернётся. Я вам старую сельскую историю расскажу, время скоротаете.

Село наше Верхнегорское и раньше-то не маленьким считалось, а как в годы гражданской беженцев понаехало, так, почитай, чуть ли не вдвое больше стало. Весь залесский угол они застроили. Улиц, поди, уж не меньше двух десятков стало. Председатель говорит, что скоро наше Верхнегорское каким-то "пэ-гэ-тэ" станет… Как? Ах, городского типа? Занятно…

Так о чём вот я…

Лет десять назад в нашем селе почтальоном работал Фёдор Прикормыш. Прозвище своё он ещё в детстве получил, когда сиротой остался. Отец его из рекрутов не вернулся, а мать с этого горя умом повредилась и тоже долго не жила. Бывало снег ли, дождь, а всё бегала на боль­шак мужа покойного встречать. Ну и застудилась. Денег на леченье в их семье не было, а за казённый счёт уездный предводитель лечить запретил – много тогда бы желающих нашлось... Да вы, никак, записывать хо­тите? Хорошо, буду помедленнее говорить… Такие вот порядки при царе были. Ну вот, тот Прикормыш... имя? Фёдор. Как по отцу – не помню. Фамилия вроде как Рогожин или Рогошин, не скажу точно... Жил он лет до двенадцати в селе. Почти одногодками мы с ним были. Часто всей компанией бегали в лес, да на речку... Федор, как осиротел, уж как-то очень сильно изменился. Подолгу стал где-то пропадать, друзей стал сторониться. Хоть день, хоть ночь, всё один, бывало, по округе бродит, с ветром, с лесом, со звёздами разговаривает. Старшие его блаженным стали считать. Кто-то жалел, кто-то смеялся... А Фёдор вдруг стал нам, своим товарищам, рассказывать, что и как в приро­де делается, что из чего выходит. Почему солнце светит, почему трава зелёная, почему одни люди злыми рождаются, а другие добрыми. И ведь сам-то неграмотный был, и школу приходскую не посещал. Видно горе великое все чувства его обострило, много супротив нашего стал в жизни понимать. Научил, как ловушки хитрые делать, чтоб птицу, рыбу, зверя мелкого ловить. Сам-то не ловил, жалко ему их было. А как пятнадцать минуло, в город по­дался. Никто его в селе не удерживал, говорили, что уже взрослый, не пропадёт. Больше я его до первой мировой не видел. Говорили, буд­то он в городе своей смекалкой приглянулся какому-то барину и тот его к немцам на выучку отправил, чтобы потом к себе в мастерские взять, да после сам разорился и пропал куда-то… К этому времени Фёдор уже успел выучиться на инженера и остался работать в немецких землях на какой-то сталелитейной фабрике. А когда в Сараево каша заварилась, подался на родную сторону, словно неладное почувствовал... Совершенно справедливо, товарищ Кудельников, именно в четырнадцатом это было... Что? Хорошо, буду звать вас просто Григорием Семёновичем…

Фёдор из немцев не пустой приехал, а с диковинкой. Это сейчас велосипеды повсюду, а тогда всё село сбежалось посмотреть, как Фёдор по улице катит. Никогда раньше селяне такой машины не видывали!

Мужики рты разинули, бабы охали да крестились, детвора с криками следом увязалась. Собаки уличные с ума сходили…

Наш сельский староста Фёдору на отшибе хату дал. В ней до этого лес­ник жил, да какие-то люди его в лесу зарубили. Дом с тех пор и пустовал… Нет, Григорий Семёнович, Фёдор лесником не стал. Он из немцев покалеченный вернулся – ногу чушкой чугунной придавило. Его потом и на войну-то из-за этого не взяли. Из-за хромоты, я имею ввиду. Но на своём велосипеде мог ездить. Почтальоном он стал. Как у нас говорили – казённым человеком. Ездил в волость за письма­ми да циркулярами. Письма сам по хатам развозил и сам же читал их хозяевам. Село-то наше в те годы шибко неграмотное было. Староста его так же писарем определил, чтобы был хромому хоть какой-то зара­боток. Зимой Федор на санях катал, а едва земля просохнет – на вело­сипед садился. Никогда с ним не расставался. Даже к соседу за пару огородов – и то на велосипеде. Куры, гуси от его звонка так в сто­роны и шарахались. Мальчишки за ним хвостом бегали, да и девчонки, кто посмелее. Но никого из ребятни он ездить на нём не учил, даже как будто сердился, когда кто норовил его велосипед руками потрогать. Лет ему тогда уже больше тридцати было. Он не женился, сам хозяйство вёл. Да и невелико оно у него было: коровёнка, две козы, птица. Огород имел. Но больше всего велосипед свой любил, берёг его, как зеницу ока. Люди даже говорили, что будто маслом коровьим его смазывает. Но я сам не видел, утверждать не берусь... Но блестел этот велосипед у него всег­да. Каждую буковку издалека разглядеть можно было... Да нет, не знаю я, что за буквы. Не по-нашему было написано, это уж точно...

На поч­ту Фёдор чуть ли не каждый день ездил, знал, как сельские бабы писем с фронта ждут. До семнадцатого года всё ездил, до самого снега с велосипеда не слезал. А потом, когда в феврале без царя остались, жить совсем плохо стало. Временное правительство ничего толком делать не умело, да и война по-прежнему все соки из села тянула. Лошадей уже забрали всех, в плуги коров да коз запрягать стали. А когда и сами впрягались…

А вот теперь, Григорий Семёнович, я вам самую суть истории скажу... Что? Нет, не мог я прямо с этого начать. Как же было о Фёдоре не рассказать? Очень ведь хороший человек был, с душой. Даже вот к велосипеду своему, как к живому относился, своим детищем называл. Что-то постоянно подкручивал в нём, подвинчивал, тряпочкой протирал. Даже разговаривал с ним, как с живым, когда поблизости никого не было. Да от соседей разве утаишь что! Чудаком люди его за это считали. Вспоминали, что с юности он такой – блаженный и не от мира сего. Но всё-таки уважали за учёность, за добрый нрав... Нет, не знаю я, что за модель, не разбираюсь. Да, может и самодельный. Не в этом суть. А в том, что этот самый велосипед и впрямь вроде как живой оказался. Вы слушайте-то дальше.

Беда с Фёдором случилась. Как-то по весне... да, в том же семнадцатом, он всю неделю в волость под дождём ездил, ну и простыл. Вес­ною дожди-то - они ведь холодные. А Фёдора и так уже второй год кашель сухой мучил, а тут совсем слёг. Какие там доктора! До Керенского был в уезде фельшер, да после уехал куда-то... Два дня Фёдор в бреду метался, лихоманка била – страсть! Бабки, что в травах разбираются, пытались его лечить, да где там! Не пил он ничего! Так в постели метался, что и не удержать! Мужчина он был крупный, да и силой Бог не обидел. В субботу вечером, ко всенощной, вдруг пришёл в себя, даже по горнице походил. А в ночь на понедельник скончался. Приходской священник – добрый такой старичок – тут же в избе был. Они с вдовой Михайловной, соседкой, у постели больного дежурили. А может священник и за­ранее знал, что к этому дело идёт. Он у нас образованный был, после семинарии... Так вот он спозаранку и отправил Михайловну за мужиками, а сам тут же отпел покойного. На следующее утро Фёдора похоронили на сельском кладбище, там, за ельником. Помянули, конечно. Добрым словом душу его напутствовали, всё, как в таких случаях полагается. А кто-то из баб даже плакали взаправду...

А за полдень из волости подвода приезжает, и возница бегом к старос­те бежит и, трясясь от страха, рассказывает, что навстречу ему из села фёдоровский велосипед выехал, сам по себе, без хозяина. Едет и звонит. Кобыла чуть телегу не опрокинула – так испугалась... К старосте в избу мужики набились, бабы, слушают. Не поверили, конеч­но, смеяться начали. А возница бледный, клянётся, божится, в драку натурально лезет!.. Наконец староста послал мальчишек в сарай Фёдора и велел привезти его двухколёсный механизм. Мальчишки мигом убежали, но скоро вернулись и ещё издали закричали, что велосипеда в сарае нет. Только свежие следы видны от колёс в сторону ворот. Тут уж всем собравшимся страшно стало. Велосипед же не лошадь, сам уйти не может. А вдруг и впрямь призрак покойного на нём раскатывает?

Посудачили так-то ещё немного, да и разошлись. А под вечер по селу слух про­шёл, будто из волости вернулся федоровский велосипед. Проехал точно по тому маршруту, по которому его хозяин почту развозил... Доложили старосте. Тот не поверил, побежал в сарай смотреть. И увидел, что стоит велосипед на месте, свежей грязью обляпанный. Рассердился сильно, решил, что подшутил кто над селянами. Ругаться стал всякими словами, прости Господи... А на следующий день то же самое произошло. Кто-то видел велосипед, выезжающий за околицу... В селе паника поднялась. Мужики хмурые ходят, бабы причитают, дети малые ревут – на улицу выйти боятся. А как же! Драндулет железный сам по себе едет, педали крутятся, будто Фёдор покойный на нём катит! Староста, чтобы своими глазами увидеть, под вечер к свояку пришёл. Тот на первой от большака улице жил. А когда староста увидел, как появившийся на тракте велосипед к селу повернул, струсил и в погреб залез. Даже ночевать домой не пошёл. Четыре дня фёдоровский механизм в волость ездил. Село по вечерам словно вымирало, только и слышно было в напряжённой тишине, как звонит проезжая по пустой улице велосипед, распугивая кур да уток. А на пятый день по селу ропот пошёл, разозлились люди. В полдень у старосты собрались, решить, что тут делать, как от напасти такой избавиться. Бабы с детьми тоже пришли, требуют от мужиков порядок навести, звонок этот проклятый уже из-за каждого угла мерещится! Долго люди шумели, пока не нашлось с десяток добровольцев разделаться с дьявольским механизмом. Им староста каждому для храб­рости по стакану водки налил, чтоб не передумали. Добровольцы каждый вооружился толстой жердью и на околицу пошли. Ждать стали. Ребята, что постарше, к тракту побежали, караулить. И вдруг бегут обратно, руками машут, лица, как мел, белые. А за ними с тракта велосипед съезжает и в звонок непрерывно звонит. Мужики по обе стороны от дороги встали. А когда велосипед поравнялся с ними, набросились на него с жердями. Сшибли его с колёс и стали бить, что есть мочи. И били до тех пор, пока он звонить не перестал. Сильно механизм изуродовали. Да так, помятого, и сбросили в ближайшую канаву. Постояли немного и по домам разошлись.

А когда наутро верну­лись посмотреть, то велосипеда в канаве уже не было! Только след по земле корявый, волочащийся в сторону ельника.

Там, за ельником, на кладбище, его и обнаружили. Велосипед за ночь дополз до могилы Фёдора, да так там и ос­тался. И до сих пор там лежит. Заржавел весь. Если любопытствуете, можете сходить, посмотреть. На это кладбище с тех пор никто уже не ходит, другое огородили. А потом из волости начальник полиции с жан­дармами в село прискакал...

Куда же вы, Григорий Семёнович?.. Да, это председатель вернулся. Так я ж вам ещё не всё рассказал! А записки свои вы зачем тут оставили? Не поверили, выходит? Ну, дело ваше, городское. Тогда хоть о скорой посевной напишите, и то ладно будет".

1994 г.