Секретная приправа

Глава 1

‎Говорят, в новогоднюю ночь происходят чудеса. В это время зажигаются яркие огни, и каждый дом словно окутывает невидимая, но ощутимая вуаль. Говорят, в этот день просят прощения и даруют его, а ещё слышал я, что в этот день в доме становится невероятно тепло, что это тепло может исцелить самое замёрзшее сердце.

‎

‎— Эй, с дороги, мальчишка! — отозвался высокий мужчина в разных смешных рукавицах.

‎

‎Я отошёл в сторону, прижавшись к стене магазина, и подумал, что будет лучше не мешать людям. Должно быть, стоять в очереди за деревом не так просто.

‎

‎Сегодняшние хлопья были куда крупнее вчерашних. Они лениво опадали, покрывая улицу пышной шубой, а когда одна из них коснулась моего носа, таяла, словно не в силах согреть.

‎

‎Я поёжился и прижался к стене, ощущая её тепло, которое исходило с другой стороны. Оно нежно касалось моей спины, даря чувство уюта, что я не заметил, как уснул.

‎

‎Проснулся я от ощущения тяжёлой руки, которая лежала на моём плече. Когда я открыл глаза, то увидел перед собой два ярких зелёных огонька, окружённых узорами, похожими на морозные узоры на окнах.

‎

‎— Боже мой, — воскликнул дедушка, и его глаза расширились, став похожими на два огромных яблока. — Ты замёрз, вставай, сынок, вставай! — повторял дедушка, цепляясь своими тёплыми руками за мою руку.

‎

‎Я встал, крепко ухватившись обеими руками за край дедушкиного фартука. Путь был недолгим: сделав всего пару шагов, я оказался в окружении тёплого жара, исходящего от тлеющих стен. Помещение было не таким большим, как улица, но казалось, что его содержимое было гораздо больше. На столе было небрежно рассыпано что-то белое, похожее на кристаллики мелкого снега. А в центре комнаты стояло солнышко, сделанное из красных кирпичей.

‎

‎— Садись, — произнёс дедушка, слегка шлёпая по деревянной скамейке.

‎

‎Я взглянул на зелёные огонёчки и произнёс:

‎

‎— У вас тёплые стены.

‎

‎Дедушка заметно побледнел. Я судорожно сел туда, куда он указал, и улыбнулся, обнажив передние зубы. Мне хотелось, чтобы моя покорность развеяла его уныние. Он укутал мои плечи в тёплый плед с пушистыми волосами и сел напротив, сложив руки в подобие кормушки для птиц.

‎

‎— Как зовут тебя, сынок? — спросил дедушка, потирая руки.

‎

‎— Хм… — я приложил палец к губам и на мгновение задумался. Но когда молчание стало затяжным, я произнёс: «А правда, что у каждого должно быть имя?»

‎

‎— Ну, — произнёс дедушка и так забавно поёрзал на дереве, что я невольно повторил его движение.

‎

‎Серебристые усы дедушки сразу же приподнялись вверх, открывая тонкие розовые губы, похожие на лепестки цветка.

‎

‎— Давай начнём с этого, — предложил дедушка, с лёгкой улыбкой поворачиваясь к большой корзине, которая стояла возле солнышка.

‎

‎Дедушка протянул мне пышную булочку, от которой исходил чудесный аромат. Она была забавно изогнута и украшена колоском. Я засмотрелся на его зелёные огоньки, и мои руки сами потянулись к карманам, протянув ему сжатый кулак.

‎

‎Дедушка посмотрел на меня с немым вопросом, а затем медленно раскрыл свою ладонь, на которой играли в догонялки быстрые ручейки.

‎

‎Я вложил ему в ладошку одеяльце — конфеты, которые нашёл у большого дома. Я собрал их в подобие крыльев ангела и обвязал найденной красной нитью посередине. Получилось что-то похожее на украшения, которыми в новогоднюю ночь увешивают деревья в каждом доме. На одеяльце были красивые вензеля, которые красиво поблёскивали, когда на них падали солнечные лучи из чужих окон.

‎

‎— Ты это сделал? — спросил дедушка.

‎

‎Я кивнул.

‎

‎Дедушка вложил мне в руки вкусно пахнущую булочку и нежно провёл рукой по моим волосам.

‎

‎— Ешь, дитя.

‎

‎Отвернувшись, он начал покрывать снежными кристалликами высокое дерево. Я долго рассматривал его руки, а потом посмотрел на свои. Откусив булочку, я пытался понять её вкус. Когда я почти доел, то осознал, что на вкус она как это место: тёплая снаружи и удивительная внутри.

‎

‎— Дедушка, — отозвался я, поднимаясь с дерева, — что делает булочку такой?

‎

‎— Какой? — произнёс дедушка.

‎

‎— Тёплой.

‎

‎Дедушка остановился и посмотрел в потолок, будто увидел там что-то удивительное.

‎

‎— Полагаю, это секретная приправа, — сказал дедушка, слегка растягивая губы.

‎

‎Я опустил взгляд в пол и, немного подумав, произнёс:

‎

‎— Мне кажется, что даже если бы у меня была такая приправа, они всё равно не были бы настолько тёплыми.

‎

‎— Почему ты так решил, дитя? — спросил дедушка.

‎

‎Я ничего не ответил, лишь слегка приподнял руки. Дедушка молча осмотрел их и задержался на том месте, где холодная зимняя ночь забрала у меня пальчик на левой руке.

‎

‎Дедушка тяжело вздохнул и, отложив в сторону большой белый комок, произнёс:

‎

‎— Подойди.

‎

‎Подойдя к дедушке, он усадил меня на край стола и, взяв мои руки, произнёс:

‎

‎— Не важно, что у нас здесь.

‎

‎Он крепче сжал мои ладони.

‎

‎— И не важно, что у нас тут.

‎

‎Он провёл правой рукой по своим узорам на лице.

‎

‎— Гораздо важнее то, что у нас здесь.

‎

‎Он легонько коснулся пальцем середины моей груди. После небольшой паузы он добавил:

‎

‎— Это и есть секретная приправа.

‎

‎Коснувшись своей груди, казалось, внутри меня что-то загорелось — то, что никогда прежде не было мне знакомо, но сейчас оно согревало мою грудь ничуть не хуже солнышка.

‎

‎Дедушка окинул меня зелёными огоньками и произнёс, чуть склонив голову:

‎

‎— Что ты, сынок?

‎

‎Мне хотелось ответить, но я не мог подобрать слов. Поёжившись, я произнёс:

‎

‎— Что это, дедушка? — и указал пальцем на белый комок на столе.

‎

‎— А это… — произнёс дедушка с некоторой растерянностью, словно мой вопрос вырвал его из глубокой задумчивости.

‎

‎— Это тесто.

‎

‎— Тесто? — переспросил я.

‎

‎— Да, дорогой, тесто. Из него можно приготовить хлеб, булочки и множество других вкусных вещей, — с теплотой в голосе произнёс дедушка.

‎

‎Я рассматривал тесто с разных сторон. Оно напоминало снежный холмик или снежок, который дети, играя, бросают друг в друга.

‎

‎Увидев, что мне стало интересно, дедушка спросил:

‎

‎— Хочешь помять тесто?

‎

‎Я не сказал ни слова, лишь плотнее укутался в плед и взглянул на тесто.

‎

‎Дедушка осторожно приподнял его и положил рядом со мной, жестом приглашая прикоснуться к нему. Я не сразу решился, но, заметив, как ожили зелёные огоньки, осторожно провёл по нему рукой.

‎

‎— Мягкое, — произнёс я, и на моих губах появилась улыбка.

‎

‎Ещё пару раз дотронувшись до теста, я осмелел и начал нежно поглаживать его обеими руками. Мне показалось, что оно радуется моему прикосновению.

‎

‎— Какое оно славное.

‎

‎— Да, чудесное, — произнёс дедушка и, окунув палец в снежные кристаллики, провёл им по кончику моего носа. Затем он тихо рассмеялся, и его смех вызвал трепет в моём сердце, заставив меня тоже улыбнуться.

‎

‎— Дедушка, у вас тепло, — произнёс я.

‎

‎Дедушка не сразу ответил, лишь тихо вздохнул и произнёс:

‎

‎— Думаю, завтра у нас будет много дел, сынок. Нужно отыскать…

‎

‎Но скрип двери прервал его, не дав закончить фразу.

‎

‎В комнату вошла бабушка с длинным носом, который был забавно изогнут вниз, в подобие сучка́. На платке её мирно лежал снег, а щёки были красные, как две черешинки. Стряхнув с пушистой кофты что-то невидимое, она сердито посмотрела на дедушку. Однако, заметив меня, её взгляд округлился от удивления.

‎

‎— Чей это? — спросила бабушка, хмуря бровь.

‎

‎Дедушка, перебирая пальцами свой фартук, сказал:

‎

‎— Он спал на улице, я не мог его оставить.

‎

‎— Но он же бездомный! Ты, наверное, со старости совсем голову потерял, — повысив голос, проговорила бабушка. — Вдруг он что-то украл?

‎

‎— Ну что ты, голубушка, этот ребёнок такой славный, — сказал дедушка, дотронувшись до своей груди.

‎

‎— Ну да, славный. Сегодня ты приютил и накормил, а завтра он может доставить вам много проблем. Знаю я таких… К тому же, похоже, он чем-то болен, вон какой у него вид, — сказала она, махнув рукой в мою сторону.

‎

‎Дедушка опустил глаза, а бабушка всё продолжала размахивать руками возле его лица. Глядя на её тяжёлый взгляд и слушая, как её голос становится всё более резким, я подумал, что она очень замёрзла. Казалось, она так долго жила на зимней улице, что теперь, когда она наконец-то обрела солнце, боится делиться его теплом.

‎

‎— Ты помнишь, что натворила та собака, которую ты принёс в дом? — голос бабушки дрогнул, словно холод проник под её тёплую кофту.

‎

‎Протянув руки, дедушка коснулся поникших рук бабушки.

‎

‎— Ну это же просто ребёнок, — тихо произнёс дедушка, глядя в глаза бабушки, которые казались двумя выцветшими грецкими орехами.

‎

‎— Дети и собаки. Их объединяет одно — они оба являются чужими, и их судьба не наше дело, — сказала бабушка, высвобождая свои руки из ладоней дедушки.

‎

‎Подойдя ко мне, она внимательно осмотрела меня с ног до головы.

‎

‎— Где твои родители? Или, может быть, родственники? — спросила она.

‎

‎Я не ответил, лишь молча рассматривал её лицо, на котором были мелкие чёрные точки, похожие на маковые зёрна, и окутанные снегом тонкие еловые веточки.

‎

‎— Ещё хватает дерзости… — Она не договорила и резким движением сорвала с моих плеч тёплый плед.

‎

‎Дедушка двинулся вперёд, но рука бабушки перегородила ему путь.

‎

‎— Голубушка, разве можно так! — сказал дедушка.

‎

‎В ответ бабушка лишь топнула ножкой и толкнула ему в грудь волосатый плед.

‎

‎Наблюдая, как постепенно угасали зелёные огоньки дедушки, а ореховые бабушкины становились всё темнее, плечи мои дрожали, словно на них упало множество снежинок.

‎

‎— Дедушка, — отозвался я. — Можно завтра снова к вам прийти?

‎

‎На мгновение стало тихо, словно уши прикрыли толстыми варежками. Подойдя ко мне, дедушка прикрыл мою руку своей и, глядя в пол, ничего не сказал. Бабушка тоже умолкла, её длинные пальцы подрагивали, как сухие ветви на сквозняке.

‎

‎Я провёл пальцем по шершавой руке дедушки и, немного наклонившись вперёд, заглянул под его опущенные ресницы, покрытые инеем.

‎

‎Дедушка посмотрел на меня своими зелёными огоньками, которые сейчас казались мне двумя неяркими лампочками на чужом крыльце.

‎

‎— Дедушка… — произнёс я, склонив голову набок.

‎

‎— Да, сынок? — тихо спросил дедушка.

‎

‎— Можно? — переспросил я.

‎

‎Губы дедушки сжались, став похожими на притоптанный снег. Он кивнул и спустил меня вниз с высокого дерева.

‎

‎Бабушка стояла спиной и тянула руки к солнышку из красных кирпичей. Я ухватился за край дедушкиного фартука и слегка потянул его в сторону двери.

‎

‎— Сейчас, — сказал дедушка и, наклонившись, поднял с пола тёплый плед.

‎

‎Когда мы подошли к двери, я остановился. Дедушка остановился следом за мной и присел так низко, что, казалось, стал моего роста. Он расправил плед и завернул мои плечи в него. Мы оба молчали, лишь изредка бросая взгляды на лица друг друга. Не знаю, о чём думал дедушка, но мне хотелось запомнить всё: от морозных узоров на лице до тончайших розовых нитей.

‎

‎Отступив на два шага назад, я приподнялся на носочки. Мне также хотелось в последний раз взглянуть на грецкие орехи, но, увидев только прямую спину бабушки, тут же опустился и, улыбнувшись, отступил.

‎

‎Когда я оказался в объятиях зимы, то плотнее укутался в плед и пошёл по протоптанной тропинке. Место, до которого дотронулся дедушка, всё ещё хранило тепло.

‎

‎Говорят, что в этот день люди загадывают самые заветные желания, и они сбываются, как по волшебству.

‎

‎Хлопья всё так же лениво опадали и игриво прятались за шиворот моей куртки, а мне бы хотелось, чтобы это тепло никогда не гасло.

‎

‎***

‎

‎Неправильно. Неправильно это всё, — проговаривал я множество раз, будто это осознание хоть чем-то поможет. Голубушка моя шла чуть впереди меня, её правая рука покачивалась, словно пытаясь в ней укачать неугомонного малыша.

‎

‎Идя домой по заснеженной улице, я взглядом пытался ухватиться за что-то, в чём хоть чуть угадывалось что-то маленькое и хрупкое. Однако, не находя ничего подобного, я опускал глаза.

‎

‎Дом встретил нас распростёртым теплом и вкусным ароматом жареной курицы. Подойдя ко мне, голубушка лениво ухватилась за край моей куртки и сухо произнесла:

‎

‎— Снимай и иди умой руки.

‎

‎Я, молча повинуясь, снял куртку и направился к раковине.

‎

‎Приводя в порядок внешний вид и надев рубашку с золотыми пуговицами, которую вот уже двенадцать лет не надевал, я понимал, что ничего из этого не могло привести в порядок ощущение, которое гнобило моё нутро.

‎

‎Разгладив руками складки на рубашке, я, глубоко вздохнув, вышел в зал.

‎

‎Стол искрил подобием разноцветных красок. В небольшой хрустальной вазе были яблоки разных сортов, а сверху был аккуратно уложен фиолетовый виноград. В другой же вазе, что была выше и краше, — множество разных конфет и пирожных с заварным кремом. Всё это было столь позабыто в этом доме, что теперь, видя это вновь, руки мои затряслись. Я прошёл к креслу, что стояло возле ёлки, и уселся в нём.

‎

‎Ёлка была украшена большими шарами и красной мишурой, которая свисала вниз, словно лохмотья. На некоторых ветках можно было увидеть конфеты, подвешенные на нитках. Их обёртки красиво поблёскивали, выхваченные разноцветными огоньками. Я сжал губы и провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть то, что так вырывалось наружу.

‎

‎Рука моя потянулась к карману. Достав оттуда серебристого ангела, перевязанного красной нитью, я долго всматривался в него.

‎

‎Свёрток в руке нагрелся, словно всё то тепло, что было в замёрзшем мальчике, поселилось в этом серебристом ангеле. В голове вдруг возник его тонкий голос:

‎

‎«Можно завтра снова к вам прийти?»

‎

‎А вслед за ним другой, тот, что я не слышал вот уже двенадцать лет:

‎

‎«Можно завтра пойдём на каток?»

‎

‎Я встал.

‎

‎Сняв с вешалки пальто, я натянул его и вмиг оказался возле двери.

‎

‎— Ты куда? — с изумлением спросила моя голубушка, сжимая в руках блюдце.

‎

‎Ухватившись за деревянную ручку, на мгновение я замер, а затем, не говоря ни слова, вышел.

‎

‎Ночь обжигала мои щёки холодом, а снег затруднял бег, словно сама зима пыталась остановить меня, цепляясь за подол моего пальто. Я бежал вперёд, жадно хватая ртом морозный воздух, но он с каждым вдохом покидал мою грудь.

‎

‎Где же ты, сынок?

‎

‎Добежав до пекарни, я остановился и долго всматривался в тёмные стены, будто он мог прятаться в их тенях. Но улица была пуста, и от этого пустого места, где ещё недавно звучал его голосок, руки мои стали холодеть.

‎

‎Я крепко сжал в руках шершавый шарф и двинулся вдаль. С каждым шагом я всё больше и больше уставал. Я часто останавливался и с отчаянием осматривал улицы, дома, заборы и тёмные подворотни, но не находил ничего, кроме снега.

‎

‎Когда казалось, надежды вовсе нет, я заметил вдали крошечное пятнышко, прижавшееся к кирпичной стене, где ветер не достигал.

‎

‎Я помчался вперёд, позабыв об усталости и боли. Всё моё существо наполнилось радостью от осознания того, что я наконец нашёл его и могу прижать к своей груди.

‎

‎Однако чем ближе я подходил, тем быстрее исчезала моя радость. Пальцы сыночка крепко прижимали плед к груди, который теперь напоминал маленький комок.

‎

‎Я остановился в двух шагах. Ноги были укрыты снегом, словно зима заботливо укутала его одеялом, а на лице его мирно покоилась улыбка.

‎

‎Ноги мои подкосились, и я с тихим стоном опустился на снег.

‎

‎Я протянул руку и накрыл его маленькие пальчики своей ладонью, из которых уже ушло тепло.

‎

‎— Ах, сынок…

‎

‎Осторожно приподняв его тельце, я прижал его к своей груди и зарылся лицом в его морозные волосы.

‎

‎В грудь словно бросили тяжёлый камень, который вытолкнул рыдание.

‎

‎— Сынок… сыночек, прости…

‎

‎Снег продолжал падать, укрывая мою голову, а плед, который он прижимал, всё ещё оставался тёплым.

‎

‎***

‎

‎Говорят, в новогоднюю ночь происходят чудеса. Что зажигаются огни и каждый дом окутывает невидимая, но ощутимая вуаль. Что в этот день просят прощения и даруют его, что в доме становится так тепло, что это тепло может исцелить даже самое замёрзшее сердце.

‎

‎Но этой ночью в одном доме было тихо. За накрытым столом сидела женщина.

‎В руках она держала старую фотографию, где они ещё молодые, нежно сжимали руки своего ребёнка, а у ног смиренно лежала собака, которую она никогда не простит.

<