Счастливые люди

Глава 1

Никита родился совершенно слепым. И, как если бы этого было мало, он был ещё и глухим. Он мог "говорить", но что от этого толку, когда тебя окружают кромешная и беззвучная тьма?

Мир для него начался не со звуков и неясных, расплывчатых образов, а с тепла, вкуса и запаха. Тепло и запах материнского тела, нежность её рук, вкус молозева и молока — всё это стало его вселенной сразу же, как только его достали из уютного мира материнской утробы в наш грешный мир. Он не слышал её голоса, но кожей чувствовал, когда она прижимала его к груди и что-то пела. Эти вибрации были для него колыбельной. А запах матери стал для него родным с первых же мгновений.

Не была доступна ему даже грубая мужская ласка. Отец бросил их ещё когда Ольга, мать Никиты, была беременна. Испугался, ещё даже не зная диагнозов, просто самого факта появления ребёнка и ответственности, и исчез, оставив Ольгу одну с её надеждой и ожиданием счастья.

Но главное, что у Никиты была мама. Её невероятная женская, материнская любовь. Естественная, как дыхание. Ольга тоже испугалась, когда поняла, что с ребёнком что-то не так, а потом и врачи подтвердили. Но она понимала, что в этом некого винить, а приняла судьбу своего малыша и свою с абсолютной любовью и смирением. «На всё воля Божья», — сказала она, стоя в храме после крещения младенца, которого на всякий случай опустили в купель даже до сорокового дня, боясь, что он не выживет. А мать в порядке исключения допустили до очистительных молитв и Причастия раньше, чем это было положено по канонам.

И так и пошло. Она просто была рядом. Меняла пелёнки, кормила, купала, держала на руках, когда он плакал. И он плакал часто. Не от боли или голода, а от невыносимой пустоты, в которой он был с рождения заперт. Его крик был единственным способом прорвать эту пустоту, и он кричал долго, до изнеможения, трясясь всем телом в напряжении и выгибаясь дугой, пока не чувствовал, как родные руки сжимают его крепче, как её дыхание касается его щеки, в возможность сосать грудь даёт успокоение и ощущение, что он не один. Тогда он затихал, и мир становился для него спокойным и любимым им местом.

Удивительно, но Никита научился ходить, и всего к двум годам. Ольга помнила тот день, когда он впервые встал на ноги, держась за край кроватки. Он стоял, покачиваясь, растопырив руки, словно пытаясь ухватиться за невидимые стены. Его лицо выражало крайнюю сосредоточенность. Он не видел пола, не слышал своих шагов, но он чувствовал. Чувствовал, что его ноги нашли опору. И мама, помогая их переставлять, научила его передвигаться и исследовать мир увереннее.

Почти сразу же он научился и бегать. И теперь бегал по дому, считая, что это его мир. Он изучил каждый сантиметр доступного ему пространства. Он трогал холодную гладкую стену в прихожей. Пробегался по шершавому ковру в комнате. Он знал и любил даже тёплое пятно солнечного света на полу по утрам, половицу у окна в зале, которая чуть прогибалась и скрипела, хотя последнее было ему недоступно. Он знал, где стоит стол, где диван, где кухонный шкаф с посудой. Он никогда не натыкался на углы, потому что помнил их расположение, как слепой крот помнит свои туннели. Он любил бегать в этом своём знакомом мирке. Это давало ему ощущение свободы, ощущение полёта в бесконечной тьме его жизни.

Выходить на улицу он не любил. Там ощущалось огромное пространство. Оно не имело границ, а когда они всё же появлялись, то были жесткими, неожиданными и болезненными. Там было слишком много запахов. Звуков не было, но были вибрации от машин, от прохожих, от ветра, которые путали и сбивали с толку. В хаосе запахов терялся аромат матери. Аромат любви. На улице он начинал паниковать, хватался за материнскую руку, тянул обратно.

Свои желания Никита очень скоро так же научился выражать звуками. — Ыыырррммм… гггррр, — кричал он, корча лицо в страшной гримасе. Это не было речью, но любящее сердце матери всё понимало по интонациям.

Мама стала переводчиком его безмолвного языка. И это было тяжело. Иногда она ловила себя на том, что мечтает услышать хоть одно членораздельное слово. Но он не слышал себя, не слышал её, и потому не мог научиться говорить. Все его попытки были лишь звуками, которые он издавал, ощущая потребности. И она понимала, что уже и это — настоящее чудо.

Время шло. Ольга жила с сыном в простом провинциальном городе Плёс, что в Ивановской области. Тихий, зелёный городок, где все друг друга знали. Соседи относились к ним очень тепло. Жалели Олю и её мальчика. Приносили то пирогов, то старых вещей. Но жалость эта была какой-то отстранённой. Никто по-настоящему не понимал, каково это — жить с таким ребёнком.

Иногда соседка по одной улице заставляла своего сына Васю играть с Никитой. «Пойди, поиграй с мальчиком, ему же скучно одному», — говорила Мария, мать Васи. И Вася шёл, скрипя зубами. Он не понимал, как играть с тем, кто не видит и не слышит.

И Вася, и Никита ненавидели такие моменты. Вася боялся этого вечно корчащего лицо в страшных гримасах, растопыривающего руки в поисках стен слепого мальчика. Его пугали эти дёрганые движения, эти бессмысленные крики и корчи. Вася не был злым, он был обычным ребёнком, который не умел справляться со страхом. И страх этот превращался в раздражение.

Никита же не любил эти встречи потому, что оказывался на улице, где терялся в хаосе ощущений, и потому что чувствовал ненависть, исходящую от Васи. Он не мог видеть выражения его лица, не мог слышать его голоса, но он чувствовал, что его не любят, и это причиняло ему почти физическую боль.

Вот и в этот прекрасный, погожий весенний день этих двоих вывели на улицу. Старая детская площадка сохранила некоторые предметы, позволявшие ей так называться: немного покосившуюся карусель с сиденьями и кругом для вращения посередине, качели на металлических цепях, которые ужасно скрипели, и лесенку дугой.

Василий подвёл неуклюже переступавшего боком Никиту к карусели и посадил его на скамейку внутри круга. Никита вцепился в скамейку так, что его ногти почти впились в деревянную поверхность. Он ненавидел карусель. Она была неустойчивой, она шаталась под его весом. Это были пугающие ощущения.

Вася же сел с противоположной стороны и стал крутить. Карусель, скрепя, стала поворачиваться вокруг оси, всё убыстряя свой бег. Сначала медленно, потом быстрее. Для Никиты это было настоящим ужасом. Мир, который он знал вдруг пришёл в движение. Ветер ударил в лицо, запахи смешались. Он потерял всякую ориентацию. Где верх? Где низ? Где мама? Он не чувствовал ничего, кроме стремительного вращения и нарастающего ужаса.

Ольга стояла в сторонке с матерью Василия. Женщины разговаривали о работе и семейных делах. Ольга привыкла, что Никита на улице капризничает, и старалась не реагировать на каждый его крик. Она устала. Ей казалось, что если она будет слишком опекать его, он никогда не привыкнет к внешнему миру.

А карусель крутилась всё быстрей и быстрей. Никите стало страшно, и он закричал. Это был крик не каприза, а животного ужаса. Но Василий лишь сильней стал вращать колесо. Ему казалось, что чем быстрее, тем скорее Никиту заберут. Он не хотел вникать, что происходит с этим странным мальчиком, отчаянно желая, лишь напугать его посильнее и чтобы его забрали.

Карусель, скрепя, закружилась неимоверно быстро. Никита вопил, чувствуя, что не может удержаться. Его пальцы соскальзывали. Всё его тело напряглось до предела, мышцы дрожали, но силы были на исходе, и он вскочил, просто встал и побежал, в попытке скрыться от этого ужаса. Он почувствовал, как его подбрасывает вверх, и наступила невесомость. Такой упоительный и удивительный миг полёта, когда сердце замирает и кажется, что ты не стремительно несёшься, а просто плывёшь в пространстве.

Ольга кинулась к сыну, но было уже поздно. Он слетел с карусели, перекувырнувшись боком, с силой ударился шеей о металлическую поверхность лесенки.

Звук удара был глухим и страшным. Ольга услышала его, и её сердце остановилось. Она бежала, спотыкаясь, не видя ничего вокруг. Вася остановил карусель, его лицо побелело, и он заплакал от обиды на взрослых, что его заставили играть с этим мальчиком, и от страха, что теперь его накажут.

Мальчик остался жив. Но потерял способность ходить.

Ольга ни в чём никого не винила. Ей было не важно. Злой ли это умысел маленького ребёнка или трагическая случайность. Она была счастлива, что её сын жив. И стала любить его ещё больше. Теперь её жизнь окончательно свелась к нему одному. Она возила его в больницы, делала массажи и надеялась на чудо.

Работала, жила, существовала она теперь только для него одного.

А Никита? Никита жил, как и раньше, хотя и лишился удовольствия бегать по дому. Теперь его мир сузился до размеров кровати и кресла. Но он не помнил сам момент удара, не помнил боли. Он помнил только страх вращения и внезапную радость полёта. И привычное, и радостное тепло материнских рук, которое вернулось и уже не покидало его никогда.

Чувствуя материнскую любовь, он тоже был счастлив.