Сбежавшие в любовь

Глава 1

Днестр убегал холодным блеском так же резво, как и тогда, когда Веру впервые неприятно взволновала быстрина реки.

Это случилось давно, в пору её вздорной, но быстро покорившейся обстоятельствам молодости. Точнее – она, молодая жена и мама, вроде как согласилась тогда, восемнадцать лет тому назад, на то, чтобы быть женой и мамой. И отказалась от того, чтобы быть любимой! Нет, не дочерью и не мужем – это невозможно: не в её власти. А Данилом, к кому чувства с годами только крепли и удерживали чуть ли не за плечи пленительными воспоминаниями о нём, а сердце так и вовсе пылало несбывшимися и ещё девичьими грёзами. Любовь к нему, первую и всепоглощающую, она хранила в себе как истинную драгоценность, да всё было против того, чтобы она была им, Данилом, любима в её неумолимой реальности. Вот и сказала сама себе, – даже приказала! – что перетерпит его отсутствие рядом, но не откажется от любви и от него самого.

«Терплю!» – болезненно, во вздохе, произнесла Вера, переводя взгляд на противоположный берег, густо-зелёный и высокий. Там, за крутым склоном уже молдавской земли, её дом в Атаках, её муж Матей, её дочери – Оксана и Амелия. Не в первый раз отсюда, с украинской тверди, она думала о них, винясь, но сказать им о том, почему периодически оказывается здесь, на набережной города Могилёв-Подольский – этого она сказать не может и никогда не скажет. Потому что Матею она разобьёт сердце, а девочкам… Всегда говорила одно и то же, что наведывалась в родительский дом, проживая день или два в памяти и любови к рано умершим родителям.

Солнце слепило, надоедало, но не огорчало – лето не может не радовать! Набережная разбегалась и расходилась в разные стороны прохожими и Вера, отвернувшись от Днестра, решала, мрачно гримасничая, куда пойти в этот раз. «Этот раз» мог быть и сотым её переходов из Молдовы в свой родной город за последние три года. Сначала – сюда, на набережную, а далее – куда ноги понесут. Хотя Веру знакомыми улицами вело сердце, в надежде, что однажды она встретит Данила и… Что потом, если встретит, – восемнадцать лет она его не видела и вопрос был ею не то что бы забыт, а озвучен не единожды, но про себя: «Только бы встретить и тогда…»

…Она расскажет ему про себя, живущую в обмане и в нелюбви к Матею, которого терпеливо уважает и ценит как своего мужа и отца Амелии. А Оксана – дочь, его, Данила Мельник. И Данил должен узнать об этом, первым. Узнает он – она признается Матею! Повинится и в том, что «Стерпится – слюбится», это не про неё…, потому нелюбовью измучилась сама. Сама! Положив руку на сердце, признается, как отдавала ему себя невольницей собственной воли и нежелания близости, да осталась верна ему телом. Что Оксаной, да, обманула, только оставаясь в неведении, Матей избежал нездоровой молвы и натуральной измены жены. А Данилу скажет и честно, до стона раскаяния, что это бредовая ревность увела её на молдавские земли с его ребёнком в чреве, выдала замуж за нелюбимого, но так и не оставила сердце в покое! Она до сих пор его любит и задыхается от нелюбви к Матею. Ей неважно, простит ли он – она истосковалась по любви к Данилу. Она станет его любовницей, если он того пожелает, а Матею будет женой, изменяющему ему не таясь, или неблагодарной и бесстыдной тварью, которую он прогонит со двора! Решение – за ними! И их, обоих, решение уже переросло в безотлагательное, потому что… Понимать себя в желаниях и не дать этому пониманию вероятный исход – нездоровая жестокость. Она подчиняет страстностью и безысходностью одновременно, отбирая при этом желание жить. А это грех перед ни в чём не повинными дочерями, который ей не отмолить с того света.

Нерастраченная и пылающую изнутри нежность давней любви Веры тем не менее так же давно стала её настоящим, по большей части безрадостным в ощущениях. Она понимала себя, но и боялась себя.

Непослушное тело, усталость ни от чего, что могло вызвать усталость, уход в себя продолжительным молчанием, а особенно настроение, схожее с суицидальным, не могло не пугать. И Вера, пусть и не врач-психотерапевт, но медицинский работник по образованию, знала о женском здоровье немало. А что конкретно преобразовывает женщину в блаженную от удачи с выбором партнёра по радостям тела и души – это она тоже знала, познав блаженство волшебных ночей с Данилом. Поэтому давала себе отчёт и в том, что сказали бы соседки, узнав о её, Матеевой «хохлушке», физическом состоянии и настроениях в последние два-три года – своим резюме не оболгали бы.

Нестыковка в логике соседок была конечно – у Веры был её любящий муж! Но правдой было и то, что его жена, не получавшая на протяжение всех лет замужества удовольствие в постели с ним, пусть и не по его вине, мало-помалу сходила как бы с ума. И контроль над собой, чтобы агрессивная раздражённость или тихая, затяжная грусть не обнаружили себя для близких и родных, Вере давался через осознаваемые усилия. Именно они, осознаваемые, отклоняли навеянное безысходностью. А подрастающие дочери оставались, к счастью, единственным жизнеутверждающим смыслом: жить ради них, сцепив зубы и изображая перед Матеем себя, любящую, в качестве искренне благодарной за заботу и старания для семьи.

Июльский солнечный день и был очередным и тем самым днём надежды на встречу с Данилом. И каждый такой день надежда на встречу с ним в ней не умирала, хотя выматывали сомнения, а может он уже и не в Могилёв-Подольске?! Но если его встретит, уверяла себя Вера и сейчас, она поборется за то, чтобы вернуть и его любовь себе. Если сможет и получится, пойдёт на всё! И семью его разрушит – вряд ли Данил не женат, и свою тоже – в ней нет морально-нравственной щепетильности по этому поводу. Жалко себя! Вот и всё!

Вера как бы на время прощаясь с Днестром, снова развернулась к реке лицом. Днестр был им, с Данилом, другом, а своё отношение к ним выражал своим неизменным состоянием: всегда молчаливый, холодный и студёный даже, убегающий прозрачными водами вдаль. Их же чувственной далью оказалась, и стала, разлука. Жаль! Но встреча с Данилом изменит для них и в них многое, если на всё!

Проходя вдоль административного здания «Торговий дім Вацак», фасадом преимущественно из крупногабаритного стекла, Вера старалась не замечать хвойной красоты вокруг, не слышать фонтаны и детский смех – здесь она была любима, чего и хотелось ей сейчас, а её сейчас – уже тридцать девять лет! Для женщины это закат мечтаний, чего не может быть с чувственными желаниями.

Желание намеренно встретить свою любовь, единственную, как оказалось, как понималось и принималось Верой за данность биения сердца и для Данила, перевело её через дорогу, где из сумеречного переулка проявились, зримо и восторгая, пышные каштаны. Вывески на зданиях – «Могилів-Подільска реберня», «Укрсімбанк, «Стомоталогія» – уже не читались, она их помнила, до этого выучив наизусть. Но её взгляд усердно искал того, кого желали видеть зеленоватые глаза, в оправе круглого, миловидного лица и смоляных волос до плеч. А вдруг она его встретит здесь, сейчас – это «вдруг» стало путеводителем в годах. Точь-в-точь как стремнина Днестра, всепоглощающая, попади в неё, неизменно уносит своё что-то в направлении конечной цели самой реки. Нашла, подхватила и унесла, и время ей не указ. Увы, земное время молодости Веры в первую очередь зависело от скоротечности времени – она тоже спешила!

…И снова полосатый переход – Вера перешла, озираясь и сомневаясь не в первый раз, а в Могилёв-Подольске ли Данил?..

Прошла к фонтану, манившему свежестью прохлады, присела на лавочку в тени, с боку от памятника Тарасу Шевченко, белого в изваянии и непохожего на хмурого усача-национального поэта. Эта мысль, что Тарас непохож, только усилила подступившие издавна сомнения. Ей думалось с отчаянной грустью и о своём прошлом.

Ушла ведь она, зная, что беременна от любимого каждым вздохом и выдохом, как любит своих дочерей, да не смогла перешагнуть через ревность. А он, …он не успел и руки к ней протянуть, чтоб остановить. Сегодня, то есть тогда – была рядом с ним, в компании пожиравших его непристойными взглядами девиц, а на завтра оказалась в Молдове, в гневе и решимости мстить ему ревностью, и набрела на Матея. И отмстила им, только – самой себе, самоубийственной глупостью…

Но её родной сестре, Тане, Данил звонил, нечасто, и всякий раз спрашивал за Веру: как живёт, как здоровье, как дети? О себе ничего не рассказывал, где сам и как сам, и это изводило неизвестностью. А ещё тем, что Данил пах липой и пора цветения для Веры была как желанна, так и невыносима! Часом ранее в эту пору она и зашла мостовым переходом из Молдовы, чтобы сегодня, может быть, покончить с самоистязанием любовью, ставшей для неё чуть ли не наказанием. Или хотя бы успокоить душу тем, если повезёт набрести на Данила, что успеет или сможет ему сказать не в оправдание себя – нет!

Душа измучилась притворяться спокойной, всем довольной и любящей. Конечно, Вера любит и ценит всё, что имеет и её по праву жены и матери, но уже взрослая женщина в ней хочет любви Данила. И это не прихоть обострённого чувствами ума. Стать матерью – божья милость и радость, но потому женщина и грешна судьбой, что любовь в ней самой объявляет всему-всему миру влечения противоположного пола в трёх чувственными значениях: желанна, любима и любимая. И только «любимая» Данилом даст Вере ищущее слезами в проклятиях исключительно самой себе – как и было с ней! – избавление от «желанна» и «любима» против её воли. Не совсем и похоже, да так горькими и тошнотворными таблетками, а было и скальпелем, её лечили!..

Звонок сестре, в Винницу, не унял сомнения и не успокоил. Данил не звонил сестре где-то год, но тот же год назад он был жив и здоров. А ещё: Таня видела его, как давно – не помнит, но нос к носу они столкнулись в Могилёв-Подольске! Только за это время могло ведь и многое измениться – раздосадованная раздражённость подняла Веру со скамейки

Она прогулочным шагом направилась в сквер, всегда звенящий голосами рядом с мэрией, чуть ли не под окнами служащих. Как всегда здесь было многолюдно, а центр города как обычно приманивал к себе и внимание, и желание прохожих передохнуть здесь, выпив «каву» или съев мороженное.

«А вдруг!..» – всё тот же мысленный указатель обязал Веру пройтись сквером и обойти его не один раз. Медовой липой ниоткуда не пахло, но от магазина «Аврора» сквер просматривался как на ладони. Это упрощало время её ожидания чуда-встречи, а желание увидеть Данила и наконец-то объясниться и оправдаться перед ним хотя бы честностью слов и искренностью эмоций, время тормозило. Да и что-то не явное уму и глазам и для чего-то пока что непостижимого уняло в ней другое желание: идти дальше, в другое людное место города. Как тут её внимание привлекла фасадная стена мэрии.

На стене административного здания были размещены портретные фото. Много и рядами. Подойдя к ним, стал понятен смысл и значение этой портретной галереи. Война от Веры, украинки с молдавским паспортом, была как бы очень и очень далеко, а со стены мэрии на неё смотрели убитые воины Вооружённых Сил Украины. Под нижним рядом фотографий была закреплена полка, на которой алели гвоздики, горели свечи и кем-то были оставлены сигареты, россыпью. Созерцание лиц, павших в боях за Украину, стало неожиданным откровением реальности.

Кого-то из погибших она могла знать, так как покинула Могилёв-Подольск в двадцать один год. Взгляд заскользил по лицам на фото, а в середине третьего ряда она увидела того, кто нужен был ей как воздух, чтобы дышать радостью жизни. Дышать, но не попятиться назад, задыхаясь – застывшие в блеске глаза её единственно любимого мужчины, смотрели на неё из под чёрных бровей, а губы Веры в это же время произвольно и отрешённо проговаривали надпись под фото: «Мельник Данило Гнатович…» Тут же тело утратило стойкость ног – чьи-то руки подхватили её, чтобы она не упала, а слова: «Жіночка, вам зле?!» и чьи-то настойчивые усилия экстренной помощи не позволили случиться внезапному обмороку.

Веру усадили на одну из ближайших лавочек сквера. Она понемногу приходила в себя и хотя слабость с дрожью в теле не унимались, уже осознавала, что только что увиденное может быть и портретом её собственной смерти. Она много лет пряталась от неё, сбегая в свою непрожитую в счастье любовь, как вдруг, в очередной раз побега от нелюбви в её личном времени и пространстве – нет больше того, кого любила украдкой и от всех скрывала. Мужество из её кулачков – побороться за свою любовь, успеть побороться! – вернулось под сердце и вместе с одержимостью проплаканных ночей обрушилось в ней одинокой печалью, точно не ко времени просыпавшаяся соль.

Как быть? Как жить теперь с тем, что открылось перед ней ещё одним, но жесточайшим откровении в прожитом? Да как открылось?!

Ужас буквально сжирал сознание, словно живодёр внутри. Боль или скорбь, или иное что-то дождались своего и пытались завладеть душой Веры, а неявное что-то и незримое для чего-то поэтому и не позволили ей уйти из сквера раньше.

Полные любви глаза в миг осиротели, изменив цвет до голодной тоски, и не отпускали фото любимого на стене мэрии, а оно было на расстоянии пятнадцати-двадцати метров, голубовато-серое и скорбное в предназначении. Слёзы сползали, одна за другой непрерывно, по щекам без румян, по губам без малинового блеска и, сорвавшись с понурого подбородка, падали в подол платья, делая его темнее. И так минута за минутой явившееся горе закрашивало Веру цветами невозвратной печали. Её сердце было разбито; оно продолжало любить, но уже любовью скорбной и беспомощной.

Тень сползла на соседствующие с Верой лавочки. Солнце поднялось высоко – ни крику, ни рыданиям его не достать, чтобы сгорели дотла. Любопытные и осторожные взгляды горожан, насытившись догадками и предусмотрительным вниманием к ней, наконец оставили её в горестном одиночестве. У неё не было сил, чтобы встать и уйти. Но иная сила, возвышенного и в подобных случаях наперекор смерти бессмертного чувства, приподняв ей голову, удерживала взгляд на фото Данила Мельника. Сбежавшая в любовь Вера проживала горе в отчаянии, встретившись со своим драгоценным чувством невообразимым образом.

Когда к ней пришло решение, всё же встать и уйти и никогда более не посещать Могилёв-Подольский, она не без труда привстала, как вдруг рука подсевшего на лавочку тут же усадила её на место. Голова того, кто это сделал, была покрыта капюшоном. Вера отреагировала запоздало:

- Мы знакомы? Вам что-то нужно? – спросила она.

- Вера…, – услышала она в ответ сказанное мужским голосом в тревоге. – …Не удивляйся, – попросил тот же голос с придыханием, – повернись ко мне лицом, медленно, и будь готова к тому, что тот фатальный портрет, на который ты так долго и не без причины смотрела, это есть моё армейское фото. Я живой, Вера! Только ради всего святого, не лишись чувств и не закричи!

Ноздри Веры будто выхватил из жары запах липы, да и сам голос Данила и мягкие интонации в звучании она не забыла. И будто её мир стал плоским, как монета на ладони. Только что – «решка», невезучая и безжалостная, как тут и – «орёл»! Как ангел-хранитель с неба!

- Нет, нет, нет!.. – сдержала она в себе крик простонавшим из неё изумлением, но и сдёрнула с головы обратившегося к ней бордовый капюшон. Тут же встала и тут же упала в его объятия, безудержными рыданиями заклиная судьбу: «…Мой! Данил! Любимый!»

…Не снимая капюшон с головы и озираясь на резкие звуки и неясный шум набережной, Данил, покрыв рукой плечи Веры, рассказывал ей о событиях, последствием которых стала и его фотография на стенде погибших украинских воинов-героев из Могилёв-Подольского.

Вера слушала рассказ-исповедь любимого, которого ей вернуло не иначе как божье провидение, и не совсем слышала, о чём он говорит, время от времени отдаваясь всецело любованию им. Это не мешало Данилу, как и заглядывать ей в лицо не всегда тёплым и нежным взглядом. Время изменило их, но не настолько, чтобы друг в друге не видеть себя двадцатилетними и влюблёнными.

Вначале он признался, что ему неловко за себя – кем он есть сейчас, стыдно – совесть грызёт, вместе с тем – живой и это важнее для него, потому что…

- …В мотострелковом полку я числился оператором-наводчиком колёсного бронетранспортёра. К тому времени русские пожгли все наши бронемашины и я воевал, в основном, из окопа.

Наступать полк не мог, так как была поставлена задача хоть головой, хоть задницей, прости, удержать железнодорожный переезд. А удержать его было…, эх, и кровищи насмотрелся, и трупняков! Была проблема: впереди переезда с правой стороны, это – от нас, окопавшихся и закопавшихся в норы, рос лес, а от расположения русских, за лесом, уходила к нам дорога. Время от времени танкисты «орков» выкатывали из-за леса, отстреливались по нам и откатывались в безопасное место, снова за лес. (Данил скурил сигарету до рыжего фильтра, горько вздохнул и закурил не вторую и не третью.) …Пять минут огненного вала, но головы не поднять!

В дозор, чтобы заблаговременно услышать выдвижение танков на рубеж стрельбы и сообщить об этом по связи своим, отправили нас троих. …Вася «Шмель» – легче было на русском выговорить его прозвище, Костя «Богун», оба из Винницы, а то что я из Могилёв-Подольска, это обстоятельство сплотило нас как земляков.

Окоп, откуда наблюдали за дорогой, слушая лес, был выкопан в метрах пятидесяти от переезда и домика, рядом, железнодорожного смотрителя. Не успели мы и по сигарете выкурить, как нам на головы прилетел – определил по звуку – снаряд миномёта.

Данил смолк, ссутулился до просящего милости, но – не вспоминать о том, что было потом, и не рассказывать об этом Дьяволу, в угоду и на радость. Вера всё поняла: прикрыла ладонями ему небритые щёки и, не спросив разрешения, поцелуем вернула губам своего любимого прежний цвет, похожий на здоровый. Он обнял ей, положив голову на её плечико, и заговорил рывками, чтобы так, через паузы молчания, восстановить сбившееся в нём дыхание.

- Меня выкинуло из окопа взрывной волной. Контузило, но не единой царапины. …Не слышал долго, но увидел такое, когда подполз к окопу – верить в бога стал, зачем-то я ему ещё нужен живой и не калека. …Ну это потом, что поверил! «Шмеля» и «Богуна» разорвало на части. Расшматовало так, что только по документам в застёгнутых кармашках их окровавленного шмотья я определил, кому принадлежит часть плоти в камуфляже. …Головы раскидало по окопу, но лица как срезало пилой!

Тогда, в пристрелянном русскими окопе, куда в любую секунду мог залететь очередной снаряд, я не просто захотел жить – на войне все хотят именно этого, а захотел выжить без войны. Такое решение за меня принял страх, что остался во мне и ни на какую бойню, добра со злом или зла с добром, он меня больше не отпустит.

Ты не знаешь, Вера – откуда тебе знать, что у меня есть семья (Данил скользнул подбородком по плечику Веры и сказал об этом намеренно, глядя ей в лицо). Есть жена, которую я так и не смог полюбить, как она того заслуживает, и сын, Гнат Мельник. Он на полтора года младше Оксаны. …Не говори, не говори – я знаю, что Оксана моя дочь! Моя! Твоя сестра, Таня, не смогла не сказать мне об этом. И вот тогда, в окопе дозора, где падла-смерь так изуверски поиздевалась над моими побратимами, я дал себе слово: «Выжить!», которое и надиктовал мне страх. Выжить для Гната, для Оксаны и тебя, и для своей жены Полины. Если я её и осчастливил, то одним лишь только материнством. А мать она давно!

В конце концов Вера услышала от Данила и то, что взбодрило её надежду на прежнюю, взаимную, любовь и от чего голова пошла кругом: все эти непростые для обоих годы он не забывал про неё тоже и не вычеркнул из своей жизни её как персонаж, и только, любовной истории. История нуждалась в продолжении и Вера решила, что станет автором новой главы, чего бы ей это не стоило. Эту главу, возможно, что и не одну, напишет их встреча в длительном расставании. И первые строки или как там, правильно: абзац, уже пишутся общими переживаниями того, что завело их в логический тупик, а уже сейчас осторожным смехом на выходе из него выводит.

Данил был одет далеко не в свежую одежду, тем не менее его запах, цветущей липы, перебивал для Веры всё прочее. Он поддался её уговорам, пообедать и даже выпить за встречу. Пока они шли берегом, сойдя с каменной набережной и обойдя некогда лодочную станцию для спасателей на воде, он усердно шарил по карманам и явно смущённый отговаривал её от задуманного.

Ступив на территорию «Шашлычного двора», Данил немало удивился знаниям Веры о таких местах. Она объяснилась, став от игривой весёлости только краше в лице: искала его и здесь, и по всему городу, и так – последние три года. «Боялась, что растолстею, как тамошние панночки, а ты, если встречу тебя однажды, и в сторону мою не посмотришь!» – призналась она абсолютно не шутя.

Уже через полчаса им накрыли стол чуть ли не на берегу Днестра, под навесом в виде домика. Затенённые со всех сторон листвой деревьев вперемешку с кустарниками в жёлтом цвету они как бы спрятались от продолжения рассказа-исповеди Данила о своём военном горе. Облегчить душу нерассказанным до конца ему не позволяли к тому же блуждающие повсюду ароматы готовящихся на кухне кафе закусок, но два бокала розового вина уже готовы были согреть обе души и обласкать губы послевкусием. Так и случилось с послевкусием, после чего Данил расчувствовался и, осмелев их общим с Верой прошлым, попросил её губы для поцелуя.

Ароматный шашлык из свинины, зажаренные на углях шампиньоны и овощной салат с пахучей зеленью тоже отложили разговор откровениями на время вкусного обеда. Но настал момент реального положения обоих во вскрывшихся пока что для них одних обстоятельствах и Данил заговорил первым.

- Свои документы я сунул в кармашек, откуда перед этим достал документы «Шмеля», а документы «Богуна» оставил тому…, что от него осталось. Чтобы «Шмеля» тоже признали «двухсотым», …ну, убитым при исполнении, значит, нужен был труп. Эх, Вера, знала бы ты, чего мне стоило не найти труп, а затащить мертвяка в окоп и для тех, кто нас найдёт утром, слепить из него Васю. …Лепил, будь я проклят, но и война тоже!

Сам же я после всего этого пробрался в домик у переезда, а там, …а там мёртвый железнодорожник. Осмотрел его с фонариком, ран не увидел и, наверное, старик умер от сердечного приступа. Может и потому, что стал заложником снайперов с обеих сторон. А в сам домик не стреляли. …Ориентир для прицеливания, хороший!

Этот домик спас меня во второй раз. Вода в нём была и консервы, одежда, даже пальто – запасливым оказался железнодорожник. Я его похоронил, когда через трое суток наши отошли на другой рубеж, а русские проскочили переезд, не останавливаясь и ни на что не отвлекаясь.

Всё это время я прятался в лесу, под самым носом у «орков», но пронесло. …От расстрела …за оружие в руках, так как в плен я бы не сдался!

Данил произнёс «от расстрела» и «плен» крикливо. Его правая рука тут же ушла за спину, к пояснице, где под бордовой ветровкой, как предположила Вера, он прятал оружие.

- Пистолет? – спросила она.

Он кивнул.

- Больше года прошло, – продолжил на покаянном вздохе. – В июне это со мной случилось и только в октябре прошлого года я пробрался в Могилёв-Подольский.

- Но как ты сумел?!..

Вера, спросив, дотянулась до рук Данила, чтобы он не закурил снова. Теперь она слушала его внимательно, а выпитое вино помогало ей переживать за любимого мужчину в лёгкой радости за него, что остался живым.

- Больно и противно вспоминать, как!.. И бродягой научился быть, и полоумным, когда без этого – ну, никак, и бревном у дороги, если поверишь, – признался Данил.

Попросив у Веры разрешения всё же закурить, он признался и в другом:

- У смотрителя железнодорожного переезда была при себе пенсионная карта «ПриватБанка», как это выяснилось, что пенсионная, месяца через два. А код доступа к выплатам был записан на бумажке, которую я тоже взял. Мародёр я, Верка, ма-ро-дёр! Живу сейчас за счёт его пенсии. 6 300 гривен ежемесячно снимаю, пока мёртвому деду перечисляют как живому…

- Перестань так говорить! – поспешила успокоить Вера и повысила голос до дерзкой отваги заступницы. – Ты мой, Данил, любимый мужчина, мой, и мне плевать с моих теперешних Атак и отсюда тоже на то, кем ты себя считаешь, сделав всё от тебя зависящее, чтобы остаться живым. Не случай тебя спас, а любовь жены Полины, сына твоего, моя любовь, Данил, исходившая Могилёв-Подольский до кровавых мозолей на ногах, чтобы найти тебя и сказать, что по-прежнему люблю! Я стану тебе кем угодно, а твоя судьба станет моей! А не простишь мне совершённую мной глупость восемнадцать лет тому, отпущу – только живи!

Пылкая тирада храброго откровения Веру только раззадорила. Она была искренна и в безрассудном бесстрашии. Понимая, уже понимая, что для любящей женщины важно вовремя ответить «Нет!» и вовремя сказать «Да!», она это своё утвердительное «Да!» сформулировала давно и по-своему:

- Я проживу с тобой восемнадцать дней, начиная с сегодняшнего: 4 июля, – рубанула она резкими интонациями в голосе, будто с плеча, и выпитое вино ей в этом помогло. – …Один день за год, из восемнадцати! Своим объясню – сестра Таня заболела!.. 22 июля я уйду и вернусь в Атаки. Признаюсь Матею, что в супружестве с ним любила только и только тебя одного. Что Оксана – наша с тобой дочь. Попрошу у него прощения. Поблагодарю его за годы в заботе и достатке. Разведусь, заберу Оксану и уйду. С чем пришла и в чём пришла! Амелию оставлю Матею. Потому, что в моей младшенькой – молдавские гены и кровь, а национальная идентичность опасна и сегодня, и завтра, и послезавтра. Наша с тобой Украина на этом уже свихнулась! Даже я, глупая баба, понимаю, чем для моей Амелии может обернуться молдавские гены и кровь не в Молдове... А так я, её мама, буду рядом, через Днестр.

С каждым словом Веры, произнесённое ею со схожестью пущенной в цель стрелы, Данил преображался. Внешне и изнутри. В нравственных определениях себя – такой-сякой или…, изводившие его после всего с ним случившегося и им совершённого, он пытался найти для себя, сегодняшнего, путь для моральной поступи как в своём настоящем, так и в будущем. Себя: дезертира, а значит предателя, лица без документов – значит, вне закона!

Сбросив с головы капюшон, взлохматив больше седые, чем когда-то светлые, волосы, он благодарил Господа за этот день; пошёл в сквер, чтобы увидеть жену Полину в платке траура и печали, сына Гната, вроде как переставшего расти, а они приходили к нему, на скорбном стенде, и не раз; пришёл, запрятал себя в сторонке, а увидел Веру и как она теряет сознание перед его портретом. И опрометчиво было подбежать к ней, чтобы вместе побороть внезапный недуг, обнять и прижать её к груди. А ведь тоже не забыл и не забывал. Как в вечной песне: «…Нашёл другую, хоть не люблю, но целую. А когда её обнимаю, всё равно о тебе вспоминаю».

Вера тем временем продолжала сыпать на Данила слова заждавшегося откровения, но словно ими прикладывала лечебные травы к его ранам. Он слушал с благодарностью, потому что осознавал и умом и сердцем, что его блуждающему во тьме рисков и опасностей затворничеству приходит, вроде, конец. Смыслом жить дальше и бороться за себя могли быть Вера и Оксана, но!..

Для Полины и Гната он был мёртв как патриот-герой войны, которую вела его и их Украина с оккупационными войсками Российской Федерации, и документально подтверждённый факт его смерти должен был таким и остаться. Потому что, объявись он живым, будет всем худо. Ведь Данил обложил семью позором и к тому же рядами осуждения и презрения «співвітчизників», пусть и за глаза только. И на что он осмелился в страхе, раскалывало ему голову одной лишь проскользнувшей в сознание мыслью, а узнает кто?!.. Нет, такая радость родных, что он жив, дорого будет им стоить, а не дорогого!

Ко всему он сам себя убил, ещё летом 2024-го, у железнодорожного переезда, в тот же самый день, когда жизнь его испугала да так, что свои документы на её продление он собственноручно вручил случаю-дьяволу. С той поры в его теле живёт один страх. Но где-то было написано – прочитал не один раз даже, что страх за жизнь другого человека подчиняет в человеке страх за себя, делая его бесстрашным. Дай-то бог, дай-то бог! И чтоб в трупняке, которого он приволок от «орков», признали «Шмеля» и задокументировали «двухсотым» как рядового мотострелкового полка Василия Горенко!

Когда обед был выпит и съеден, Вера рассчиталась через официанта с хозяином кафе за вкусную снедь и вино молдавскими леями не по курсу, а по предварительной договорённости с ним. Но выйти из-за стола они не успели – поднесли кофе от хозяина заведения и горьковато-карамельный запах покорил.

Вера пошла в дамскую комнату. Данил не стал угощаться без неё и отошёл от стола, чтобы размять ноги. Заметив толстый ствол упавшего тополя в двух-трёх шагах от воды, высохшего и, вроде, удобного для сидения на нём, направился к нему с двумя парующими ароматом чашками в руках.

Он уже слышал стук каблучков на бетонном спуске от дамской комнаты и интриговал Веру хвастливыми выкриками из-за вязи листвы: «Я здесь! У меня для тебя сюрприз!», когда заметил, слева от себя, плывущий на малых оборотах двигателя и курсом по центру реки серый пограничный катер. Были видны и пограничники, двое. Но как-только двигатель взревел и катер дал резкий крен вправо и помчался на Данила, он с жаром осознал, что совершил уже непоправимое: его обнаружили в прибрежной пограничной зоне и проверка документов – обязательная процедура.

Первым выстрелил Данил, умышленно и расчётливо стреляя в борт, чтобы пограничников ввести в замешательство. Приняв в борт пулю из пистолета Макарова во второй раз, катер сделал клевок носом от резкого сброса скорости и кормой посунулся на берег. Оставались секунды до очередей из «калашей» и Данил, юркнув за ствол тополя, надрывно прокричал Вере, чтобы она даже не думала оставаться там, где сейчас находится и уходила. И это всё, что он успел ей сказать.

Первая автоматная очередь с катера долбила пулями сухой ствол тополя, нападая, но будто с перепуга. Данил сдавленно хрипел из-за тополя то же самое предостережение Вере: «Убегай! Убегай отсюда, родная!», спиной вжимаясь в землю и молясь небу, чтобы и в этот раз бог спас. Она же, прорвав собою вязь листвы и не видя его перед собой, остановилась в полном неведении о том, что происходит на самом деле, и в немом, растущем изумлении. Как тут сухо затрещал второй «калаш».

Пули пролетели над её головой, насыпав на плечи белый дурман акации, а прилетевший вместе с ними испуг закрыл ладонями уши и прогнул в коленях. Вся дрожа, она взмолилась перед внезапной догадкой: «Данил, я ведь только тебя нашла!..»

…Данил уже подбегал к ней, сигнализируя пограничникам высоко поднятыми руками, что сдаётся, как Веру словно подбросила земля под её ногами. Она пронзительно вскрикнула – пуля влетела в её правую грудь – и сделала совсем короткий шаг навстречу любимому; он закрыл её собой, подхватил, бережно, как ему хотелось это сделать ещё в сквере, и продавил почерневшим лицом тусклый шёлк её волос; ещё видел сжатые губы – коснулся их своими, глотнув с дыханием сладкое послевкусие вина; ещё сумел сдержать в себе стон и ногами упереться в землю горой, когда ему в спину влетали пули, кроваво прочерчивая места под крылья падшего ангела; ещё обнимал с чувственным трепетом в пальцах свою любимую, но уже смертельными объятиями …бесстрашного.

*****

22 июля тягостный сон отпустил Веру в раннее и жаркое утро. Этот день был восемнадцатым днём для них с Данилом, сбежавших в свою единственную любовь. Она не забыла – дожила, продолжала любить, а он!..

Вчера снова приходила её семья. Даже устала от шумных посиделок у постели раненой. Хотя, да: она раненная в сердце и навсегда, но дочерям, стрекозам, была рада. Конечно, рада!

Матей задавал одни и те же вопросы. Почему оказалась на берегу Днестра, в украинской приграничной зоне? Кто тот мужчина, что закрыл её собой от пуль «погранцов»?! Случайный человек или – кто такой?! «Любимый!» – сама себе ответила и тогда Вера, не отказываясь и сейчас от решения, признаться мужу во всём и развестись с ним.

Вспомнив о вчерашнем дне, ей стало очень больно дышать. Она приложила ладонь к ране, зная от чего так болит: от того, что узнала от Оксаны. И вчера просьбой к ней, переночевать в родительском доме, а под вечер снова навестить, был сделан первый шаг к честной жизни её вроде как заблудшей мамы.

Если бы Матей и не согласился оставить Оксану в Могилёв-Подольске, осталась бы – не его характер! Радоваться этому обстоятельству их неродства или огорчаться, Вера не стала ни вчера, ни у окна, куда прошла и смотрела поверх крыш частных домов за чугунной оградой городской больницы, мысленно возвращаясь к состоявшемуся разговору с дочерью. Не от души наговорились, а поговорили по душам!

Но шок, который та пережила, узнав о своём биологическом отце Даниле Мельник и почему её мама искала его и нашла, почему на беру Днестра они оба приняли в себя пули пограничников, всё это Веру нисколько не мучило. Мучит жизнь в неправде, если у тебя есть своё понимание правды. Как личные нравственные принципы, или как те же твои моральные достоинства. А этот урок привнесённого в жизнь сознания-осознания, вовремя сказать «Да!» и вовремя ответить «Нет!», Вера усвоила в нелюбви. И сожалеть о произнесённом вымученном в годах как правда, одна лишь правда и только правда – значит, что усадить и свою родную кровиночку за парту нелюбви к собственному отцу, пусть и от незнания, материнским бессердечием! И что плохо тоже – Матей, живя в обмане, будет ведь всю свою жизнь гордиться, любоваться и восхищаться по факту дочерью, да по правде – банальным обманом им любимой женщины.

Оксана ходила к мэрии и рассказала Вере, что фото Данила на стенде, девятое в третьем ряду по центру, было заклеено иллюстрацией горевшей свечи. Это хоть чуточку, да успокаивало её: «Гори свеча, гори!» А голос в сказанном им незадолго до смерти – «Похоже, подруга моя, верная, мы оба сбежали в любовь!» – заодно как бы и напоминал ей, чем они займутся с Оксаной в самое ближайшее время и чем дочь уже занимается: поиском могилы отца. Вера нашла любимого – Оксана найдёт земную правду дочери. И рядом с ней и в ней прочными чувственными и родовыми корнями прорастёт липа!..