Санитарная Обработка Эфира

Глава 1

Общественное мнение не было туманом. Оно имело вес, цвет и запах застарелого нафталина. Оно материализовалось в прачечной Дворца Седьмого Эона — единственном месте, где Аполлинария Петровна могла побыть собой, вдали от Диадем и космических баталий. Мнение выглядело как тысяча одинаковых мужчин в серых костюмах-тройках с лицами из телевизионных помех. Они висели под потолком на веревках из чужих сомнений, покачиваясь в идеальном ритме осуждения. — Нехорошо, — прошелестели они хором, когда Аполлинария слишком сильно ударила палкой по коврику. — Неаккуратненько. Аполлинария замерла. Ее руки, способные сворачивать пространство в идеальный рулон туалетной бумаги, задрожали над тазом с водой. Она выпрямилась, ее спина, обычно несгибаемая, как титановый лом, сгорбилась. — Кто... кто позволил? — прошептала она, глядя на свои резиновые тапочки. На них была едва заметная пылинка. — Я же только вчера... — Люди говорят, — пропело Общественное Мнение, сужая круг вокруг нее. — Говорят, швабра у тебя недостаточно синяя. И пахнет не лавандой, а победой. Это непрофессионально. В этот момент двери прачечной распахнулись. Но не со взрывом, а с тихим, тяжелым скрипом, который заставил всех «серых людей» вздрогнуть. На пороге стояла Сиротка Хуанита. На ней не было мантии. Был тот самый растянутый кардиган, заляпанный чем-то, что могло быть борщом или кровью врагов. В руках она держала старую эмалированную кружку с остывшим чаем. — Опять эти бездельники висят, — буркнула Хуанита, делая глоток. — Глаши на вас нет, она бы вам углы так протерла, что забыли бы, как размножаться. Общественное Мнение повернулось к Императрице. Тысячи лиц-помех уставились на нее. — Она грубая, — зашептали они. — У нее корона съехала. У нее манеры грузчика. Как она правит галактикой? Хуанита медленно подошла к центру комнаты. Она посмотрела наверх, прямо в мерцающие глаза самого главного костюмчика. — Слушай сюда, взвесь пустопорожняя, — голос Хуаниты был лишен всякого пафоса, он звучал ровно и глухо, как стук крышки мусорного бака. — Вы приходите ко мне требовать налоги. Приходите просить войны. Приходите жаловаться на пыль. Она ткнула пальцем в сторону Аполлинарии. — Вот эта женщина. Знаете, что она делала вчера? Она мыла сортир Скруджа-Пожирателя-Маржи после того, как я спустила его туда вниз головой. Там были такие отложения жадности, что их пришлось сбивать зубилом. От нее воняет хлоркой, потому что она выгребает ваше дерьмо. Буквально. Каждый день. Один из «серых людей» попытался возразить: — Но эстетика восприятия власти требует... — Заткнись, — отрезала Хуанита. — Эстетика — это то, что остается, когда уходит функция. Без неё ты просто пустой костюм. Она подошла к Аполлинарии вплотную. Та сжалась, ожидая упрека. Но вместо этого Хуанита взяла из таза мокрую тряпку. Идеально чистую, хоть и пахнущую хозяйственным мылом, а не эфирными маслами. Хуанита шагнула за спину уборщице и положила тяжелые ладони ей на плечи поверх рабочего халата. — Смотри на меня, Петровна, — тихо сказала Императрица, впервые называя её так при посторонних. — Посмотри на этих красавцев. Аполлинария подняла взгляд. — Видишь вот этого? — Хуанита кивнула на крайнего «костюмчика». — Он вчера написал комментарий под указом о бесплатном хлебе: «Шрифт мелкий, читать неудобно». — А этот? — палец переместился левее. — Этот требовал, чтобы парадные ступени дворца мыли дистиллированной водой, иначе у него аллергия на величие. Аллергия! На величие! Хуанита усилила хватку на плечах Аполлинарии. Её пальцы впивались в мышцы, забитые столетиями тяжелого труда. — Они ничего не создают, Петровна. Они только оценивают. Они думают, что если будут громко жужжать, то станут пчелами. А они просто мухи на стекле истории. Она резко развернула Аполлинарию к себе лицом. Взгляд Императрицы стал тем самым взглядом сироты из Омеги-9, которая знает, что такое остаться одной против всего мира. — Хочешь знать страшную тайну Галактики? — прошипела Хуанита. — Всем плевать. Она отпустила одно плечо уборщицы и указала на потолок. — Им не нужен твой профессионализм. Им нужно, чтобы им самим было куда наступать чистыми

ботинками, пока они обсуждают твои тапочки. Они боятся твоей чистоты, потому что на её фоне видна их грязь. Хуанита сделала шаг назад. Достала из кармана кардигана нечто маленькое, металлическое. Щелчок. Искра. Это была старая, добрая зажигалка, заправленная неизвестно чем (возможно, слезами налоговых инспекторов). — Ну всё, надоели, — зловеще улыбнулась Императрица. — Петровна, пылесборник готовь. Сейчас будем делать генеральную уборку. АКТ II: ПАФОС ДЕЗИНФЕКЦИИ Хуанита щелкнула зажигалкой еще раз. Маленький огонек вдруг превратился в столб плазмы толщиной с ногу генерала Акселя. — Лови, — бросила она зажигалку Аполлинарии. Уборщица поймала её левой рукой. Правую она уже тянулась к своему ведру. Но теперь это было не просто оцинкованное железо. Под влиянием присутствия Императрицы оно начало вибрировать, превращаясь в Котел Вселенского Осуждения. — Значит так, тараканы эфемерные, — объявила Аполлинария Петровна. Голос её окреп, обретя сталь и лязг канализационных решеток. — Развели тут сырость. Нарушаете СанПиН метафизического плана. Она зачерпнула из котла воду. Но это была не вода. Это был концентрат всех тех взглядов, которыми соседи смотрят на женщину, купившую слишком дорогое мыло. Она плеснула этим "мнением" в первого "серого человека". Тот вспыхнул не огнем, а стыдом. Его костюм сел на три размера, обнажив кривые ноги из чистого эгоизма. Он рухнул на пол комком бесполезной ткани. — Швабру! — скомандовала Аполлинария. Хуанита, стоявшая до этого скрестив руки, шагнула вперед. Она схватила ту самую титановую швабру, которой Глаша недавно гоняла Киберботов Позитива. — Прикрывай фланги, Петровна, — прорычала Императрица, занимая боевую стойку. — Я займусь люстрой. Эти гады любят висеть повыше, типа элита. Битва в прачечной превратилась в симфонию влажной уборки. Свист рассекаемого воздуха. Ш-ш-шух! Тяжелая струя воды из шланга смывала сразу десяток критиков, размазывая их по стенам тонким слоем раскаяния. Глухие удары. БАМ! Хуанита била шваброй по скоплениям мнений, словно играла в теннисный матч против самой скуки. — Получи, эстета кусок! — рычала она, впечатывая очередного «костюмчика» в кафель. — Нравится узор плитки?! Любуйся, сволочь! Аполлинария работала внизу. Её ведро кипело. Каждое движение её рук было актом священного насилия. Она не просто мыла — она выжигала саму возможность сомнения. — Куда побежал?! — кричала она, швыряя в убегающее общественное мнение горсть соды. — Содой тебе, содой! Чтоб блестело! АКТ III: ФИНАЛ ОДНОЙ СПИЧКИ Остался последний. Самый главный. Тот, чьи глаза-помехи светились ярче всех. Он пытался сформировать из себя колонну газетных вырезок с заголовками «ИМПЕРАТРИЦА НЕКОМПЕТЕНТНА». Он встал между Хуанитой и Аполлинарией, пытаясь разделить их. — Вы обе — ошибка, — загремел он. — Ты, варвар с трона, и ты, прислуга с амбициями. Мир должен быть серым! Аполлинария устало вздохнула. Спина болела. Руки ныли. Но рядом была Хозяйка. Ради неё можно было вымыть даже совесть бога. — Хозяйка, — позвала она. — Заканчивай. Мне ещё носки твои белые замачивать, а они опять кетчупом заляпаны. Хуанита хищно оскалилась. Вся её царственность, весь пафос Империи сошлись в одну точку. Она перехватила швабру двумя руками, занеся её как двуручный меч. — Нет, Петровна, — процедила она. — Сегодня я домою сама. Она не стала бить. Она опустила мокрую резиновую кромку швабры на голову Общественного Мнения и начала тереть. С нажимом. Методично. Так, как трут пятно, которое отказывается сдаваться. — Три минуты на влажное очищение, — считала она вслух. — Полоскание в ледяной воде реальности. Отжим центробежной силой презрения. Под шваброй визжало и трещало. Костюм рассыпался. Помехи затихали, сменяясь звуком работающего сливного бачка. Вжик... Вжик... Вжик... Когда Хуанита наконец убрала швабру, на полу лежала лишь маленькая, скукоженная записка. На ней корявым почерком было написано: «Простите нас». Аполлинария подошла, шаркая тапочками. Взяла бумажку двумя пальцами, брезгливо осмотрела. — Мусор, — констатировала она и щелчком отправила её в парящий котел, где та мгновенно испарилась. Наступила тишина. Только

капала вода с потолка да тяжело дышала Императрица Вселенной, опираясь на швабру как на посох. Аполлинария подошла к ней. Эта гора мышц и воли, способная голыми руками убить страх. Она осторожно, почти невесомо, поправила съехавшую набок Диадему на голове Хуаны. — Испачкались вся, Хозяйка, — сказала она своим обычным, ворчливым голосом. — Пятно на плече. Масляное. Давайте я застираю. Прямо сейчас. Пока не въелось. Хуанита смотрела на эту великую женщину. Ту, ради которой стоило завоевывать галактики. Не для славы. А для того, чтобы она могла спокойно мыть полы, зная, что никто не посмеет сказать слово поперек той, чья рука держит швабру Судьбы. — Валяй, Петровна, — устало улыбнулась Императрица. — Только крахмал пожиже сделай в этот раз. А то воротнички стоят колом, шею натирает. Они вышли из прачечной вместе. Впереди шла Аполлинария, толкая перед собой сияющее чистотой ведро. За ней — Хуанита, волочившая за собой швабру. И там, где ступали их ноги, реальность становилась чуть ровнее, чище и абсолютно равнодушной к тому, что об этом думает кто-либо другой.