Родная

Глава 1

Леночка? Привет, моя родная. Ну, слава богу, хоть к телефону подошла, я тут не знала, что и думать!.. Я ж звонить слишком часто боюсь – ну как я опять не вовремя. Ничего не глупости я говорю! Две недели трубку не берешь. Уж подумала, может, я чего не то сказала крайний раз, обидела тебя. Ты, если что, не сердись. У меня ж с головой становится все хуже. А с памятью –вообще беда. Иной раз в комнату зайду, а зачем – и не вспомню. Или ключи ищу, все перерою – а они у меня в руках. Старость, что поделаешь! Ладно, это ерунда все. Ты-то как там? А мальчики? Ага, ну, ладно. Я? Ой, и не спрашивай даже! Какие в моем возрасте могут быть новости?! Не померла – и слава богу.

Ну, что «все-таки»?.. По-старому все. Вчера вот на рынок сходила. Так этот, как бы это сказать, ну, черный короче, который мясную палатку держит, опять обвесил, паразит! А в глаза еще, главное, улыбается так, сюсю-мусю… Ну, и что ты думаешь? Домой иду, а пакет легкий какой-то! Хотя плечо у меня еще с той недели тянуло. Так крутит, ты представляешь, я уснуть не могла до пяти часов. Так вот, я дома безмен-то взяла… Помнишь, голубенький такой, ты его еще выкинуть хотела, когда антресоли разбирала? А я не дала. Это у вас молодых мода такая, что чуть что – вещи выбрасывать, а мы экономить привыкли. Ну, вот взвесила я: а там не два кило, а кило восемьсот пятьдесят! Ну, кило девятьсот, может, от силы. Сто грамм не доложил – нормально? Нехристь, я ж говорю, что с него взять?

Ну, я половину мяса в морозилку кинула. Она паршиво работает, конечно. Я уж не знаю, куда деваться с этим холодильником. То течет, то трясет его как припадочного. Менять его надо, да где ж такие деньги взять? Так вот, а вторую половину мяска я обмыла, поставила бульончик. Вы ж приедете с мальчиками на майские, а я вам и борщик, и пирожочки сделаю. С яичком, как ты любишь… Ой, нет, ты яйца не ешь... Ну, с капусткой, или мясо обрежу с косточки. Я тебе в своей комнате постелю, а мальчикам – в зале. Диван, конечно, не раскладывается уже сто лет как. Точнее разложить-то его можно, а обратно – шиш. Я в него эту выкатную часть кое-как запихала и стараюсь не трогать. Не дышу на него даже. Но мальчики у нас худенькие, валетиком лягут. И одеялко им хорошее дам…

Каникулы-то будут на майские же? А там и до конца учебного года останется всего ничего. Ленк, а оставляй их у меня, а? Как тебе такая идея? Две недельки пропустят, это же нестрашно? А у меня самая работа на огороде: я рассаду уже всю подготовила. Теплица, конечно, тоже уже на ладан дышит. Но этот сезон еще простоит. А под осень вы с Валерой поможете мне ее заново перекрыть. Мне Сергеич обещал отдать «сотик» со своего гаража. У него ненужный, он крышу постоянную сделал… Мы с вами быстренько все и…

Кто поможет? Сергеич? Да не смеши меня! Евонная баба его ко мне ж больше не отпускает. Она знаешь, чего удумала? Дескать, он ко мне не просто так в том году бегал, а со значением. Ты представляешь, юмористка какая! Я говорю: «Да нужен мне твой мужик как собаке пятая нога!». Нет, ну, правда. По-соседски помог мне, когда у меня – ты уж прости за подробность – унитаз засорился, и все было, не сказать по-другому, засрано. Что мне было делать? В горшок ночной ходить? Ну, я и попросила Сергеича, а он не оказал. У некоторых все-таки еще осталось сострадание к вдовым женщинам. Ну, чисто по-человечески должны же мы друг другу помогать, правильно я говорю?

Раньше я бы Ирку из семнадцатой квартиры попросила, да теперь все уж. Она у нас теперь городская. Я тебе разве не рассказывала? Взяла ее Светка к себе. Она ж третьего в январе родила, вот Ирка к ним в Питер и поехала: ну, помогать, ты сама знаешь, каково с маленьким. Муж-то у нее что есть, что его нет. Нет, я ничего не хочу сказать: зарабатывает он прилично. Оччень прилично, я бы даже сказала. Квартиру новую взяли, четырехкомнатную. Она – Ирка, значит – говорит, я как зашла, так чуть не упала: потолки высоченные, кондиционер в каждой комнате. Спрашивает, куда вам на ваших болотах еще и кондиционеры? Вам холода мало? А зять смеется, мол, а это чтоб любимой теще тут жилось хорошо: хочешь, охлаждай, хочешь – грей. Ты представляешь?

Короче, они в шесть секунд тут все продали, а деньги – Ирке на счет положили. Чтоб, значит, у нее собственные были. Дескать, негоже на старости лет у зятя выпрашивать на колготки. Мы перед отъездом ее посидели, выпили так, чисто символически, за новоселье ее будущее. Я, конечно, рада за нее была. Правда в итоге чуть не подрались мы с ней. Потому что она когда, ну, это самое, за воротник закладывает, такая делается невыносимая. Я ж от всей души поздравляю, а она мне жаловаться начала: дескать, какая тут радость? Сколько лет была сама себе хозяйка, а теперь в няньках да домработницах буду у собственной дочери жить. Я говорю, ты побойся бога! У тебя пенсия сколько? И сколько ты с полутора соток своих снимаешь? У тебя на коммуналку да на лекарства скоро уходить больше будет. А так поживешь как у Христа за пазухой, пусть зять раскошеливается.

В общем, неблагодарная она оказалась, наплачется еще Светка с ней. А захочет обратно маменьку отселить – а некуда. Я ей так и сказала, что зря она согласилась квартиру продать. Я вот свою халупу ни за какие шиши не подам. Не-не! Помогать – приеду, а жить с детьми – фигушки. Ты меня, конечно, и не зовешь. И понятно, у тебя мальчики выросли уже. Но, может, вы с Валериком еще решитесь? А, ну, да, у него ж на тех еще алименты… Да и тесно вам будет впятером. Тебе-то четырехкомнатная квартира не светит. Да и слава богу! Не надо тебе больше детей, в твоем-то возрасте. Двое есть – и ладно. Хотя и жаль, что дочечка не получилась. Все-таки правильно говорится, что сын – до венца, а дочь – до конца.

Ты вот, например, мне помогаешь, не забываешь. Ты когда в ванной ремонт мне сделала, так все соседи как на экскурсию приходили. Унитаз с кнопочкой посмотреть, где ж в нашей деревне они такое чудо еще увидят! Я говорю: «Ну, куда вы своими пальцами все лезете? Мне потом какие счета за воду придут?». Но это я так, в шутку больше. Пусть смотрят, пусть смывают, мне не жалко. Потом весь поселок говорил, что дочка у меня заботливая. Ну, а я им в ответ: видимо, не такая уж плохая я мать, раз дети мои меня не бросают. Ну, правильно я говорю?

А вот мальчики, конечно, скоро совсем бабушку забудут в этой своей столице. Не дело это! Бабушка – это ж святое! Родители – для воспитания, а бабушка – чтоб любить да баловать. Да, ну прям! Никто их не заставляет, сами у меня то лопату, то грабельки попросят. Да и на грядки-то их пускать – чистое наказание: все переломают, повытопчут. Одно слово – городские дети. Да и в хозяйстве от них помощи немного, не приучены они у тебя ни посудку помыть, ни полики протереть. И ладно, конечно. Мужиков же растишь. Им бы лучше на рыбалку сходить или починить что-нибудь в доме. Хоть бы Валерик с ними мог остаться. Ему все равно на работу ездить не надо, все по компьютеру делает. Заодно бы и мне помог, и Леньку с Аркашкой к мужским занятиям привлек.

Пока жив был Александр Иваныч, мне, конечно, полегче было. Исключительный был человек, таких теперь не делают. И на работе его ценили, и соседи все с ним советовались, уважали. А уж рукастый!.. Все же в доме перечинил, вот что значит образованный человек, инженер! Я только после смерти его узнала, что такое водопроводчика вызывать или там электрика. Пока жив был, все сам делал от и до.

Самое главное, я ж его старше была, уж не думала, что он раньше меня уйдет. Мне все Ирка говорила: мол, найди себе нового. Да где ж его взять-то? Сама она куковала с тех пор, как Лешка ее допился, прости меня господи, и на улице замерз. А мне: ищи, дескать, мужика! Ну, скажет тоже. Это раньше хоть командировочные к нам ездили – на Агрохим. А теперь поперезакрывали все предприятия, полторы калеки в поселке осталось…

Да мне и не надо. Я как считаю: один раз замуж вышла – и хватит. А коли умер муж или ушел, такая судьба, значит. Нет, я про тебя не говорю, вы – другое поколение, у вас свои понятия. А мы, извини меня, по мужикам не скакали. Вышла замуж – терпи. То есть, я хотела сказать, живи. Подлаживайся, старайся. Ну, а как? Недаром говорят, муж – голова, а жена-то – шея. Куда повернешь, туда и посмотрит. Да и потом, сейчас таких, как Александр Иваныч мой, больше и нет. Штучное производство, не ширпотреб. Ну, чего ты цокаешь-то? Он же тебя как родную растил, возился с тобой, ни разу не пожаловался, что чужая кровь. Изредка только вздыхал, что не дал бог пацана нам. Да только где ж ему было взяться, пацану этому, если меня после тебя так выскоблили, что живого места не осталось? Как не померла, не знаю.

Трудно мне было, ой, как трудно с тобой. Я ж одна была: ни мужа, ни родни под боком. Родный-то твой папенька в тумане растворился, едва я только тобой забеременела. И ведь обещал, паразит, от жены уйти. Она-то у него бесплодная была, прости меня господи. Ну, а какому мужику наследника не хочется? Наплел мне с три короба, я молодая была, глупая, поверила. А как дело свое со мной сделал, так сразу вспомнил, что жене клялся быть в горе и в радости, вот и побежал к ней назад. Уж не знаю, как уговорил он ее, как повинился, да простила она его и назад приняла. Получается, мы с тобой им помогли помириться. Вишь, как бывает на свете! Да я зла на него не держу, тем более, он покойник уже лет пятнадцать как.

Отчество я тебе по нему, конечно, дала. А кроме того, с него и взять-то оказалось нечего. Да и не стал бы он хорошим отцом, как пить дать, не стал бы. Ну, ничего, крутилась я с тобой маленькой на руках одна. Ладно, ясли еще дали рано, а потом садик-пятидневку. Скучала, конечно, по тебе. Сердце кровью обливается, когда такую крохотулю на всю неделю оставляешь. А куда деваться, я ж говорю. Ой, господи! Ну, вырастила тебя – и слава богу. Не в чем мне себя упрекнуть. Не знаю, как ты считаешь. Может, я, конечно, чего не понимаю.

Алексан Иваныча мне за это бог послал. Ну, а что? Как иначе сказать? Ты ж сама знаешь, каково это с ребенком на руках замуж выйти, не хуже меня понимаешь. Чтоб взял тебя мужик с детьми, надо быть втрое лучше любой бездетной. Валерик у тебя, ничего не хочу сказать, молодец. Ты его береги, нервы ему лишний раз не мотай, характер свой не показывай. Лучше спасибо скажи, что с двумя пацанами взял тебя. А то мужики пугливые пошли, чуть что – в кусты. Алексан Иваныч нет, то человек с большой буквы был. Не просто не побоялся отчимом стать, а прямо загорелся тобой: очень ты ему в душу запала. Все шушукались соседки, что он-де не столько на мне, сколько на тебе женился.

Ты ж хорошенькая была, как ангелок: губки бантиком, бровки домиком. Волосики у тебя были тоненькие, кудрявились на лобике. Я тебе их сама подравнивала, нечего деньги транжирить. А Александр Иваныч запретил, отвел тебя в парикмахерскую, как взрослую. Помнишь, на проспекте в «стекляшке» салон был? Там теперь супермаркет, а раньше дом быта был: химчистка там, ремонт обуви, ключи делали и все прочее. Ну, так вот, повел он тебя. Тебя там подстригли, укладочку такую сделали. Потом девчонки-парикмахерши трещали на каждом углу, что ну, прямо невесту из тебя сделали. Ты не помнишь? Нет?

Ты почему-то все позабывала с тех времен. А ведь шесть лет уже исполнилось тебе. Баловал тебя Александр Иваныч-то. И строгим с тобой почти не бывал. А ведь ты ж только выглядела ангелочком, характерец у тебя был ой да ну какой. И не кричишь, не топаешь ногами, а только глазенками своими голубыми смотришь, что аж до печенок пробирает. У меня терпение, бывало, лопнет, я возьму ремешок да отхожу тебя. А Александр Иваныч и тут мне запретил. Лаской, говорит, с дитем надо, а не силой. И правда, сядет, поговорит с тобой по-взрослому, ты придешь и прощенья у меня попросишь. И посуду помоешь, и утюжок возьмешь, пододеяльники погладишь. Я-то смерть как ненавидела с постельным бельем возиться, всегда тебе поручала. Ты рано научилась и готовить, и прибрать. Согласись же, пригодилось тебе в жизни? Небось, полезнее институтов этих твоих?

И на рыбалку он тебя с собой брал, и на лыжах вы ходили, и в гараж. А за грибами? Помнишь, как один раз вы пошли в лес, Алексан Иваныч тебе корзинку собственную выдал, ну, лукошко такое маленькое: тебе ж лет семь было, не больше, сама крошечная еще. Притащила ты домой, ой, смех и грех, сплошные мухоморы да опята ложные. Зато, мол, красивые! Да в тарелке, как я нажарила грибов с картошкой, все выискивала: «Этот мой? А этот я собрала?». Ну, артистка! Я надеюсь, ты у себя там за грибами не ходишь? Да где вам там! И лесов-то нормальных в вашей столице не осталось. Ни бруснички собрать, ни маслят… Ну, и ладно, это к лучшему. А то насобираешь там черти чего да покормишь своих. Я в передаче недавно видела: одна такая, вроде тебя, городская, мужа со свекрами накормила грибочками – и всех на тот свет отправила. Нормально? Грех такой на душу принять. Лучше уж не надо. Купишь? Да я тебя умоляю, там его похуже отрава будет. Лучше ко мне приезжай, я тебе дам баночку, у меня с осени остались.

Сейчас, конечно, и здесь уже грибы не те. Вот в Петрищах – там хорошо собирать, там и болотца есть, и лес густой. Надо бы съездить, cто лет там не были. Как дом Галины Семеновны продали, так я один раз всего была, когда Алексан Иваныча хоронили. Жалко, ты тогда приехать не смогла, но куда тебе было? У тебя Аркашка был месячный на руках, как с таким малышом да на кладбище? И могилки там стоят неприбранные. Галине Семеновне-то мы успели вместе хороший памятник поставить, а Алексан Иванычу до сих пор нет. Тот же крест уже восемь лет стоит, небось сгнил уже до основания. Нехорошо, конечно, ты поступаешь, доченька, некрасиво.

Вы ж раньше чуть не каждый год туда ездили, и Галина Семеновна тебя не обижала никогда. Всегда к твоему приезду и котлетки поставит, и кваску откроет. Хозяйство у нее было хорошее: и огород, и малинка, и курочки, и козочки. А как ты смешно ей сказала тогда, в первый приезд: «А вы теперь моя бабушка?», – а у самой губка нижняя дрожит, в глазенках слезки стоят… Мне когда Александр Иваныч пересказал, да еще в лицах так, он же артист был прямо настоящий, ой, мы так хохотали, что ты!.. Не над тобой, понятно, а так, над ситуацией.

Ну, хорошее же время было? Другие и на природе за все детстве не бывали, а у тебя – и дом теплый, и речка. Жалко, конечно, что все хозяйство Галины Семеновны за копейки продали. А куда деваться? На зиму дом не оставишь – к весне по бревнышку собирать будешь. А скотина? За ней же уход нужен. Мы так рассудили с Александром Иванычем, что либо туда насовсем ехать, либо продавать надо. Я-то хоть на пенсию могла по возрасту выйти, да разве на ту пенсию проживешь? И от тебя помощи никакой. Ты прямо как слышала про деревню, так сразу кривилась.

Так и не поняла я, какая вожжа тебе под хвост попала, что в один год ты – раз! – и наотрез отказалась ехать в Петрищи. Что объяснила? Ну? Интересное кино! А кто тебя купать должен был? Галина Семеновна с ее радикулитом? Что значит «сама»? Ты в деревенской бане одна мылась бы что ли? Он и прогреть тебя мог хорошенько, и веничком отходить. Ты ж потом за всю следующую зиму ни разу не заболела! А? То-то же, в настоящей баньке попариться – это ж святое дело! И бельишко твое сам стирал: трусишки там, носочки… А косички он тебе как заплетал!.. Аккуратненько так, чтобы лохмы твои на глаза не падали. Спасибо надо было сказать этому золотому человеку, а не истерики закатывать.

Все равно я тебя, конечно, с ним отправляла. А что мне было делать? Деньги, сама знаешь, с неба не падают. Хорошо, Алексан Иванычу тогда отпуск без сохранения давали – им же не платили на предприятии сколько месяцев. Он тебя брал и ехал к матери, хоть огород свой нормальный, не наши полторы сотки крошечные. Они за лето банок накручивали, картошки он привозил, лука, морковочки. Если б не Галина Семеновна, не знаю, чтоб мы делали. А так хоть не голодали. Я-то на рынок встала, когда совсем приперло, не гордая. Но не Алексан Иванычу же с его высшим образованием в палатке торговать! И так ему пришлось и копать, и грядки унавоживать у матери в деревне, и дома все на себя взять. Время такое было! Но он, конечно, и приготовить мог, и ковры выбить, и уроками с тобой занимался.

Терпения у Алексан Иваныча был просто вагон. Меня аж всю трясло, когда ты по третьему кругу читая, ничего не могла запомнить. Ну, думаю, не в меня уродилась дочка, у нас таких тугодумов в семье не было. А Александр Иваныч наклонится над тобой, бывало, головочку твою погладит и скажет: «Не волнуйся, будем сидеть столько, сколько надо». У меня аж слезы от умиления навертывались. Сидит, ручкой твоей по странице водит, пока ты там еле-еле губешками шевелишь, учебник читая. И вид еще такой делаешь, будто тебя на смертную казнь ведут.

Да никто тебя в страхе не растил! Не выдумывай. Просто строгость нужна, авторитет у родителей должен быть. Вовремя не обломаешь детей, потом намучаешься. Будут тебе характер свой показывать по поводу и без, мнение свое вставлять. А какое у ребенка может быть мнение? Он еще не пожил как следует, ни в чем толком не разбирается. А кто говорит «бить»? Ой, я тебя умоляю! Что значит «насилие»? Это не насилие, а воспитание называется. Уму-разуму учат через другие места, коли через голову не доходит. Нет, моя милая! Это ты сейчас так говоришь, а как войдут Ленька с Аркашкой в переходный возраст, мигом вспомнишь мамины слова! Тебе хорошо, у тебя мальчики, их всегда в армию отправить можно. Да перестань! Меньше телевизор смотри, я тебе так скажу. Ну, да этого еще далеко, чего ты дергаешься? А даже если и заберут, так и даже лучше. Зато мужиками вырастут, не хлюпиками.

Зато с таким подарочком не придут, как ты ко мне тогда. Говорила я Алексан Иванычу, что нужен ремешок, чтобы воспитывать тебя, ой, как нужен был. Даром, что вымахала здоровая девка, шестнадцать уже стукнуло, а ответственности – ноль! Только ноги раздвигать научилась. И, главное, откуда принесла только? Вроде как, на танцульки не бегала, не гуляла не пойми где – а туда же! Не уследили мы за тобой! Хорошо, еще Людмила Алексеевна тогда еще на пенсию не вышла, помогла. Мы ж с ней близко знакомы были, она еще с бабушкой твоей в институте вместе училась, их обеих в нашу больницу распределили. Только мама моя, царствие ей небесное, в кардиологии работала, а Людмила Алексеевна – по-женски. Спасибо, организовала она все по-тихому, хотя срок был уже приличный. Я уж не знала, как ее благодарить: и конфетки ей сунула, и коньячка бутылочку, и конвертик.

Денег у меня особых и не было, я и так потихоньку от Алексан Иваныча взяла. Ну, и что, что я их заработала, все ж семейная кубышка. А главное, не хотела я, чтобы Алексан Иваныч узнал, какую шалаву воспитал. Всю душу в тебя вложил, сил не жалел, а ты ему такое – нате, мол! Кушайте, не обляпайтесь. И вместо того, чтобы раскаяться да вину свою перед родителями загладить, ты вообще от рук отбилась. Молчишь целыми днями, тихушничаешь. И уже перед самым выпускным нам как снег на голову: «В институт поступать поеду!». Ой, как вспомню, так сердце кровью обливается. Давление до двухсот подскакивает, как подумаю, что ты нам тут устроила. А то я не знаю, как девки в Москву эту ездят?! Вот, у тети Любы обе дочки с пузом вернулись. Жили впятером в ее двушке друг у друга на головах. Дурдом! Я про себя подумала, что шиш я тебя назад с младенцем пущу! Поперек двери лягу, а не пущу. Нет уж! Решила, что самая умная, – так и живи теперь одна. Наплюй на мать! Наплюй на отчима, который тебя как родную растил! Тебе ж мамино счастье всю дорогу было как кость в горле. Заладила «Прогони его» да «прогони». Как будто на меня тут очередь стояла!

Беречь надо своих мужиков. Теперь небось поняла меня наконец? Своим-то пацанам, поди, слова поперек отчиму сказать не велишь? Ну, и зря! Дети-то вырастут и забудут тебя. Бросят, милая моя, как ты мать предала. Кто с тобой останется? Муж и останется, если характер свой прекратишь ему показывать. Ты смотри у меня! Не то будешь, Ленка, в старости куковать одна! А что я говорю? Правду, вот что! Кто тебе правду скажет, как не мама родная? Алло! Алло? Лен, ты тут?