«Родная кровь»

Глава 1

Дом, где они выросли, стоял на краю военного городка — серый, приземистый, с облупившейся штукатуркой. В прихожей навсегда въелся запах карболки и отцовских сапог. Сапоги пахли конским потом, сыростью, кирзовым клеем и старой грязью. Мать каждое утро молча оттирала подошвы щёткой, и каждое утро они снова были в грязи.

Полковник Иван Рябов редко повышал голос. Если он был недоволен, он просто бил. Методично, костяшками пальцев, иногда закрывая лицо развёрнутой газетой, чтобы брызги не попали на китель. Мать в эти моменты уходила на кухню и включала кран на полную мощность. Шум воды заглушал глухие удары и сдавленное мычание. Это был её единственный бунт.

Алексею доставалось чаще. В нём с детства жил какой-то упрямый, злой нерв. Когда отец сжимал его плечо до синяков и шипел: «Ты меня понял?», Алексей смотрел ему прямо в переносицу и отвечал: «Понял». В его глазах не было покорности. Только обещание. И за это отец бил его снова.

Однажды в ноябре, когда Алексею было десять, отец заставил его стоять босиком на бетонном полу внутреннего двора за плохо начищенные парадные сапоги. Мороз был такой, что воздух колол лёгкие, как битое стекло. Алексей стоял навытяжку четыре часа. Сначала пальцы на ногах побелели, потом посинели, а потом он перестал их чувствовать. Когда мать наконец открыла ему дверь, он сделал шаг и упал — кожа на ступнях примерзла к бетону и сдралась, оставив на сером камне красные, влажные следы. Мать, не глядя на него, тёрла что-то на плите. Алексей молча дополз до своей комнаты. Он не плакал. Он уже разучился это делать.

Дмитрий был другим. С вечно обкусанными до крови губами и лёгким заиканием, которое пропадало только рядом с братом. Но он, в отличие от Алексея, по-настоящему любил отца. Не из страха, а из какого-то щенячьего, жалкого преклонения. Когда полковник в парадном мундире уходил на службу, Дима стоял у окна и провожал его взглядом, полным надежды. Он заучивал уставы, до мозолей на ладонях висел на турнике, ждал скупого кивка или сухого «сносно». Но отец смотрел на него с тем же холодным безразличием, с каким смотрел на мебель.

Отцовский кабинет был запретной зоной. Но однажды, когда Диме было восемь, полковник забыл повернуть ключ в замке. Дима толкнул тяжёлую дубовую створку. В кабинете пахло дорогим табаком, кожей и старой бумагой. На массивном столе стояла серебряная рамка.

Семья. Отец — прямой, как штык. Мать — молодая, с ещё живыми глазами. И они с Лёшей — стриженные под ноль, в одинаковых гимнастёрках. Все улыбаются. Дима смотрел на эту фотографию, и в груди что-то сжималось. Это было единственное доказательство того, что они вообще были семьёй. Он протянул руку, чтобы коснуться холодного стекла, но в коридоре раздались шаги, и он пулей вылетел наружу.

Когда началась война, их призвали в один полк. Полковник лично проследил за этим. На перроне, в паровозном дыму и криках, он подошёл к ним. Мать вцепилась ему в рукав, но он стряхнул её руку, как пыль.

— Там вы либо станете мужчинами, либо останетесь удобрением, — сказал он, глядя поверх их голов. — Третьего не дано.

Он развернулся и ушёл. Мать бросилась к Диме, уткнулась лицом ему в грубую шерсть шинели.

— Димочка... Ты береги Лёшеньку. Слышишь? Вы — одно целое.

Фронт встретил их не боем, а вониью.

Глина, смешанная с фекалиями, пороховой гарью и сладким, приторным духом разлагающегося мяса. Дождь не прекращался неделями. Сапоги не просыхали никогда. Кожа на ногах размокала, слезала лоскутами, обнажая красное, сочащееся мясо — окопная стопа. Трупы в брустверах раздувались, чернели и лопались, и жирная, чёрная жидкость стекала прямо в грязь, на которой они спали. Крысы размером с кошку шныряли под ногами, жирные и наглые.

Алексей оказался прирождённым солдатом. Не из любви к родине, а из врождённого чувства локтя. Он таскал раненых, прикрывал отходы, делился махоркой.

Дмитрий в первые дни глох от каждого разрыва. Звон в ушах не стихал, он мочился в штаны при артналётах и плакал, пряча лицо в грязный воротник. Взводный однажды отозвал Алексея: «Отправь брата в тыл, пока он весь взвод не угробил». Алексей сплюнул кровью: «Оставьте его. Я за него отвечаю».

И Дима справился. Это случилось у разбитой ветряной мельницы. Миномётный обстрел начался внезапно. Земля вздыбилась, воздух превратился в плотную взвесь из пыли и крошева. Они прыгнули в воронку от авиабомбы. Алексей лежал на дне — осколок перебил ему бедро, кость торчала наружу, белая и грязная, кровь толчками била в мёрзлую землю.

Взводный орал, перекрикивая вой мин: «Нужны гранаты! Ящик в десяти метрах, иначе нас тут всех закопают!»

Ящик стоял на открытом, простреливаемом пулемётами пространстве.

Дмитрий сидел на корточках. Его трясло. Зубы стучали так, что резали язык. А потом внутри что-то щёлкнуло. Как будто кто-то выдернул рубильник.

Дрожь прекратилась. Зрачки застыли. Он вылез из воронки и пошёл. Медленно, почти небрежно. Пули чпокали о землю у самых ботинок, вздымая гейзеры грязи, а он шёл, как будто возвращался с рынка. Поднял тридцатикилограммовый ящик и так же ровно принёс обратно. Сел на дно и начал раздавать гранаты, глядя сквозь людей.

Вечером, когда Алексею ампутировали ногу без наркоза, Дима сидел в углу блиндажа и смотрел на свои руки.

— Ты как, Дим? — простонал брат.

Дима поднял пустые, стеклянные глаза.

— Я ничего не чувствую, Лёш. Совсем.

С того дня в нём поселились двое. Один — прежний мальчик. Второй — холодный, механический хищник, который просыпался, когда начиналась мясорубка. Он ходил в самоубийственные вылазки с тем же пустым лицом, с каким чистил картошку.

Их зажали в феврале, в безымянной деревне. От взвода в двадцать человек в живых остались двое. Окоп, наспех вырытый в глине, вонял порохом и медью. Вода по колено. Рядом лежал связист с дырой в груди и обрывком провода в окоченевшей руке. У другого солдата из распоротого живота вывалились сизые, блестящие кишки, и он тихо скулил, глядя в серое небо.

Алексей сидел, привалившись к стенке. Его культяпка ныла, он закусывал губу до крови.

Дмитрий сидел у бруствера и тихо насвистывал детскую мелодию.

Граната упала без звука. Просто воткнулась в грязевую жижу прямо между ними. Ручная, ребристая Ф-1. Тускло-зелёная.

Времени думать не было. Алексей, превозмогая боль, рванулся вперёд и толкнул брата в грудь с такой силой, что тот влетел в земляную стенку.

— Отвернись, Димка!

Алексей упал на гранату, накрыв её спиной и курткой.

Грохнуло.

Ударная волна ударила Дмитрия в грудь, как кувалдой. Хрустнули рёбра. В ушах лопнули перепонки, мир оглох, превратившись в ватный, звенящий вакуум. Когда он открыл глаза, всё было красным.

Горячая, густая, липкая жидкость хлестала ему в лицо, попадала в рот. Он инстинктивно сглотнул. Вкус меди и пороха. Родная кровь.

Он сидел и смотрел на то, что осталось от брата. На белые осколки костей, втоптанные в глину. На лоскут кожи с татуировкой, прилипший к брустверу.

Враги не стали проверять окоп. А через час с тыла послышался лязг снаряжения и русская матерщина. Подкрепление. Молодой парень с рыжими усами прыгнул в окоп и тронул Дмитрия за плечо:

— Эй, живой?

Дмитрий медленно повернул голову. Парень отдёрнул руку и попятился, споткнувшись о труп. Потому что взгляд у этого живого был таким, какого не бывает даже у мертвецов.

Домой он вернулся один. В санитарном эшелоне пахло хлоркой и тифом. Мать встретила его на пороге, бросилась на шею, обняла так, что затрещали кости.

— Димочка... Живой... А Лёшенька? Где Лёшенька?

Дмитрий молчал. Мать заглянула ему в глаза и всё поняла. Она опустилась на пол и завыла — глухо, по-собачьи, царапая ногтями линолеум прихожей до крови.

Полковник вышел из кабинета. Посмотрел на жену на полу, на сына в чужой, замызганной шинели.

— Значит, один, — сказал он. — Что ж. Проходи.

И вернулся к бумагам.

Мать слегла через две недели. Сердце. Она уходила тихо, глядя в потолок, и её губы шевелились: «Лёшенька... Лёшенька...». Словно вернувшийся Дима был для неё пустым местом.

На поминках, через три дня, в гостиной с тяжёлой мебелью и портретами военачальников, сидело человек десять. Полковник методично нарезал хлеб. Один из офицеров, грузный, с багровым лицом, решил сказать тост:

— А я слышал, ваш Алексей пал смертью храбрых. Прикрыл брата. Я бы гордился таким сыном.

Полковник отложил нож.

— Гордиться? — переспросил он. — Гордиться мертвецом? Тем, кто с детства строил из себя героя и не умел выполнять приказы? Тот, кто вернулся, — вот кто достоин гордости. А тот, кто остался в земле, — просто труп. И чем быстрее мы о нём забудем, тем лучше.

Дмитрий вцепился пальцами в скатерть. Костяшки побелели. В ушах снова начался тот самый фронтовой звон. Он смотрел на отца и видел не героя. Он видел мясника, который взвешивал убытки.

Он встал и вышел из-за стола.

На следующий день Дмитрий вошёл в отцовский кабинет без стука. Полковник поднял голову от бумаг.

— Я тебя не звал.

Дмитрий не ответил. Он подошёл к столу и взял серебряную рамку. От семейного снимка оторвали левую часть. Неровный край оборванной бумаги шёл прямо по плечу Алексея.

— Зачем? — тихо спросил Дмитрий.

— Он мёртв. Мёртвым не место среди живых. Я убрал лишнее.

Дмитрий поставил рамку на стол. Он сунул руку в карман шинели и вытащил её.

Ф-1. Ребристая, тускло-зелёная, с облупившейся краской. Точь-в-точь как та, в окопе.

Он положил гранату на полированный дубовый стол, прямо перед отцом.

Полковник замер. Его глаза, привыкшие отдавать приказы, вдруг забегали. Он узнал её. Он знал её тактико-технические характеристики. Он знал, сколько весит запал и сколько секунд горит замедлитель.

— Что это? — голос полковника стал тонким, чужим.

— Фронтовой сувенир, — сказал Дмитрий. — Я хочу задать тебе вопрос. Если я сейчас вырву чеку... как Лёша бросился на ту, в окопе... Ты закроешь меня своим телом?

В кабинете повисла тишина. Только тикали наручные часы.

Полковник открыл рот. На его лбу выступила крупная, жирная испарина. Его взгляд метнулся от гранаты к двери, от двери к окну. Он был военным. Он просчитывал варианты. И ни один из них не предполагал, что он ляжет на чугунную болванку.

— Дима... ты не понимаешь... У меня звание... Мои награды... Я не могу просто так...

Дмитрий смотрел, как у отца предательски дрожит нижняя челюсть. Как его живот, затянутый в китель, издаёт тихий, утробный урчащий звук от животного ужаса.

— Ты колеблешься, — произнёс Дмитрий. — А Лёша не колебался.

Он убрал гранату обратно в карман.

— Ты уже ответил.

В следующую секунду его правая рука метнулась под полу шинели и вытащила наган. ТТ. Тяжёлый, пахнущий оружейным маслом.

Отец попытался встать, руки упёрлись в подлокотники, но мышцы не послушались.

Сухой, резкий треск выстрела ударил по ушам. Никакого грома. Просто хлопок.

Полковник опрокинулся на спинку стула, потом тяжело завалился на бок, с грохотом увлекая за собой стул. Изо рта вместе с тёмной кровью вылетела золотая коронка и со звоном покатилась по паркету. Глаза смотрели в потолок с выражением крайнего, почти детского недоумения.

Дмитрий опустил пистолет. В нос ударил едкий запах кордита. Он смотрел на свои руки. На гимнастёрке была засохшая, бурая кровь брата. А на руках — свежая, алая, отцовская.

Родная кровь на груди. Чужая на руках.

На допросе следователь, майор с глубокими залысинами, устало потирал переносицу:

— Зачем ты убил отца, Рябов?

Дмитрий смотрел в стену. Голос был ровным, лишённым интонаций:

— У меня никогда не было отца. В том доме был только какой-то мужик, помешанный на звёздах на погонах.

— А что насчёт тебя? — майор наклонился ближе. — Ты убил последнего из семьи. Ты остался один. Почему ты сам жив?

Дмитрий медленно перевёл на него взгляд. Пустой, стеклянный, тот самый, что появлялся у него на фронте перед штыковой атакой.

— Я погиб ещё в феврале, — сказал он. — В окопе. Вместе с братом.