Решение

Глава 1

"Кому война – войной,

а кому – любимая тёща".

Английская поговорка

Военно-полевой лагерь расположился в оперативной близости к зоне боевых действий, что иллюстрировали хоть и удалённые, но ясно различимые звуки артиллерийских выстрелов. Утро ранней весны словно ещё не решило как себя будет вести и в каком настроении вообще находится именно сейчас: ни прохладой, но и ни морозцем температуру не назвать, равно как предсказать погоду по колеблющемуся небу, прячущему нередкими облаками смущённое Солнце, вероятно ещё не продравшее протуберанцы. Однако, в отличие от светила, хоть и вынужденно, обитатели лагеря уже вовсю занимались своими делами: в основном пополняли очереди к сортирам, сливались в группы несущих воду к взводным палаткам людей с вёдрами, или пользовались содержимым последних для умывания.

И даже уже по тому, как солдаты брились возможно определение их вектора к фронту: туда, или на перегруппировку в тыл; первые, несмотря на то, что являлись полностью облачёнными в всю униформу, с начищенным оружием и готовыми вещевыми мешками персонификациями уставных порядков, производили впечатление вялых людей, тусклыми серыми пятнами парадоксально бездеятельно дополняющими пейзаж. Вторые же, напротив, бодрые, каждый по-своему активный и наслаждающийся любой бытовой мелочью. Вот, например, тот с женской точки зрения привлекательной наружности мужчина как раз ухаживающий за своими шикарными усами, смотрясь на притороченное к тому, что осталось от дерева, зеркало, молча броском взора контролировавший свежепостиранное исподнее, вывешенное у палатки, а также погоду на предмет мороси или вообще дождя, и помимо этого и своих сослуживцев – выглядел не только цугсфюрером, но и вполне довольным происходящим человеком. Но даже так на его лице запечатлелась та потасканная суровость, которая питается неотвратимостью предстоящего, ведь и он, и его взвод, вновь став частью роты, батальона и далее, сменит статус и направление, как движения по отношению к фронту, так и уголков губ.

Где-то посередине, застыв с метафизического источника наблюдения в неопределённом статусе, находились никуда не направляющиеся солдаты, занятые в качестве обслуживающего персонала. Впрочем, если задаться вопросом: "Следует ли им завидовать?", то можно присмотреться к их деятельности внимательнее.

Задача водовозов бесхитростна – набрать из реки воды, отфильтровать её, обработать соответствующей химией и доставить в расположение лагеря; труд непростой, но сравнительно безопасный и чем-то даже полезный. Однако, всегда есть какое-то "но", в данном случае оно заключается в полном отсутствии не то что механизации, но и лошадей, которые и так в дефиците в армии. Так что лица людей, тянущих цистерну по пересечённой местности, сначала справляясь с неровностями ландшафта от реки к лагерю, а затем с сопротивлением превращённой сотнями ног в непролазную трясину весенней почвы, определённо выражали муку.

Некогда в низине, где располагался лагерь, шелестел листьями лесок, в недавнем прошлом превращённый изрыгающей давление взрывов и постпороховую гарь войной, проползшей своим всепроникающим, но отнюдь не мягким и податливым, облагораживающим среду, как то старается делать цивилизация, напротив – колючим, ощерившимся пулями и осколками брюхом, в изуродованный пустырь, кладбище природы. Своеобразными могильщиками изувеченным телам деревьев и фрагментам плоти кустарников служили древоколы – солдаты, превращавшие помехи в хоть какую-нибудь пользу: вручную выкорчёвывая пни, пиля и рубя древесину, чтобы из той что покрупнее сделать чурбаны для сидения и чурки для настила дорожек; ветки, щепа и опилки шли на растопку, как-то разжигаемые в их влажном состоянии солдатским упорством. И для этой работы любой не годился: у большинства мысли концентрировались не на том – никакой внимательности; так у пополнений при воображении предстоящего ещё и руки плясали в треморе, а у отбывающих – уже от увиденного. На фронте сей недуг в приемлемой части компенсировался хватом за винтовку; но здесь не фронт, "К счастью не фронт!" – заявил бы любой из обитателей лагеря.

Вроде неплохо, особенно с утра, пока отдохнувшие за ночь руки хоть и болят, но хотя б чувствуются, и то – если не думать о пнях; тоже самое, кстати, легкомысленно можно решить о труде повара. Последние отчего-то имели лица не измученные, а обеспокоенно-задумчивые, словно им требовалось приготовить не простую снедь, а изысканные яства для компании высших офицеров. Заботило жрецов черпака предвкушение неотвратимой необходимости решить увлекательную задачу распределения ограниченного количества пищи всем так, чтобы старослужащие не забрали лишнего, оставив кого-то без пайка, но и не получить пряжкой ремня по спине от оскорблённых ветеранов ни сейчас, ни потом. В общем, случись кому-нибудь из гражданских поведать этим солдатам о том, что армейский повар – беззаботный приворовывающий широколицый тунеядец, то к следующей раздаче пищи в меню компанию варёной репе наверняка составит шницель.

Сотни солдат не только много едят, но и нуждаются в предотвращении всяческих связанных с продуктами их пищеварения неприятностей, а занимаются этим ассенизаторы, не меньше прочих описанных выше обеспокоенные не только очисткой сортиров, но и утилизацией их недавнего содержимого путём сжигания; так что в лагере пахло не перловой кашей, и даже не солдатскими портянками, а висело густое, почти что конденсирующееся на языке, амбре жареных фекалий; серая амбра пахнет везде, и на восточном фронте, – одинаково зловонно.

И если покажется, что вот это предел и ничего хуже, нежели от рассвета до заката черпать фекалии лопатой и, стараясь не расплескать по дороге, большую часть времени пребывать в непосредственной близости от жерла cдристомагмой, то предлагаю вниманию солдат, занятых организацией дорог.

А вернее их подобия. Возможно квалифицированный инженер справился бы с возведением дренажных каналов и прочим приведением почвы в пригодное для прокладки дорог состояние, но и он наверняка затребовал б хоть какие-то материалы кроме инструмента; у солдат же даже из последнего имелись лишь лопаты и совершенно бесполезные в этом недоболоте кирки. Равно как у служивых не имелось специального образования, поэтому учиться приходилось на ошибках средствами смекалки, что превращало их попытки приведения поверхности в проходимое состояние в почти что сизифов труд. Силы оказались не равны и остаётся только догадываться о чём думали эти дорожники, когда продукты их многочасового труда буквально топтались людьми в прежнюю грязевую кашу.

При этом никто из задействованных в вышеописанных работах солдат не то что не отлынивал, наоборот – усердствовал, явно не желая променять свой тяжёлый труд на бездеятельное вымачивание сапог в заполненной по колено водой траншее.

На фоне внушающего лишь бесконечно оптимистичному человеку, могущему оставаться таким лишь пребывая вне войны, вообще что бы то ни было хорошее лагеря и его обитателей ярко, хотя и не чуждо, смотрелся прибывший в расположение последнего офицер – жеребец в выглаженной форме верхом на коне. Даже скакун гостя смотрелся аномально: горячий и бодрый, почти не запятнанный грязью, несмотря на немалый преодолённый путь, который и объяснял активность животного. Офицер не позволил себе следовать верхом, гордо разглядывая солдат с высоты, что можно списать на его сравнительную молодость и, вероятно, бытийный путь из этих самых солдат; он спешился сразу же, как только ответственный за встречу принял поводья и отрапортовал. Побеседовав с коллегой рангом ниже и вручив ему соответствующие документы, прибывший в одиночестве направился вглубь лагеря, шагая уверенно, будто не обращая внимания на хватавшую его за стопы и лодыжки грязь, не могущую ни снять крепко сидящие сапоги, ни даже заставить обратить на себя внимание.

– Ах, мои храбрые соотечественники, – подумал офицер, начав путь через лагерь, уверенно отмеряя шаги, – В лучшей мужской роли – воинской! Мой взор радует активность вокруг, вот он – неутомимый организм нашего общества, в котором каждый на своём месте и занят полезным делом, в отличие от болезненного тельца противника, раздираемого дрязгами, пересудами, возмущёнными жалобами не в то время и не в том месте, шкурными сомнениями и страхами за себя. Мы – бессмертны, ибо машина не живёт, она функционирует, и заменой любой негодной детали на место поместят подходящую; оттого успех дела нашего не... от... врати-и-м.

Многие, иногда даже озвучивая его с презрительной интонацией, задаются вопросом: "Почему высшие офицеры так редко посещают расположение солдат?", и у меня есть как минимум одна веская причина, которую я сейчас всецело имею неудовольствие оценить на себе. Двигаясь через солдатский лагерь я в первые минуты посещения уже утомился от доносящихся с всех сторон, в особенности в упор, "Здравия желаю, хер майор!", а мышцы руки просили отдыха от постоянного вынужденного формального ответного вскидывания кисти к фуражке. Придумавший сие, наверняка некий "фон", потому и не заметил никакой проблемы, что не покидал штаба, а то и приёмной своего поместья.

Он, несмотря на несколько запачканные, некогда натёртые до блеска сапоги, на носке одного из которых покоился приклад винтовки, выглядел светлым, хоть и серым, пятном посреди потасканного окружения. Новая, ещё чистая форменная одежда не только без следа потёртостей, но даже с до сих пор сохранившимися следами глажки, скромно, словно уместный аксессуар, украшалась двумя топазами, отражающими через прищур утренние лучи; а венчал фигуру бюрстеншнитт цвета сырой серы с землистыми примесями у корней.

Я мог бы сказать, что этот юноша, вчерашний мальчик, персонификация нужного в настоящие сложные времена типа человека, которому следует соответствовать каждому из его поколения, но не могу... Я не могу пожелать даже самой аморальной, оторванной от здорового бытия общества шпане носить китель с обоими рукавами, заправленными в карманы.

При моём приближении юный ветеран мгновенно поднялся, будто по понятным причинам полный и продолжавший находится за спиной рюкзак ничего не весил, ловким движением ноги подбросил винтовку так, что её ремень повис на плече почти что по-уставному, и поприветствовал меня.

Сначала на меня напало осознание того, что это я, в числе прочих высших офицеров, покалечил сего солдата, равно как с нами делят всю ответственность и призвавшее его на фронт политическое руководство, а также общество, создавшее и воспроизводящее такую социально-экономическую ситуацию, в которую этот молодой человек никак не стремится вернуться и в своём настоящем состоянии старающийся оставаться в армии, в прифронтовой зоне, решив что здесь даже у калеки больше шансов выжить, нежели в квазимирном быту. С другой стороны его можно легко понять: здесь он такой же, почти, солдат, как и прочие, а там он... Отказываюсь верить, что его возвращение в войска – продукт чьего-то самодурства, которое, к сожалению встречается и у нас в социуме. Второй мыслью явилась идея, как помочь ему в форме направления в полковой оркестр, где он, судя по продемонстрированной сноровке, вполне мог бы справиться с, например, барабаном или даже тарелками. Но представив картину, я понял насколько унизительно и оскорбительно такое, как для этого несомненно героического человека, уже ставшего мужчиной, причём таким, что мало из тех, кто имеет руки смог бы ими поднять его чугунные тестикулы, так и для нашей прославленной армии, чьи могучий облик, решительность и жёсткость, а главное жертвенность, были не пропагандистскими лозунгами, а ковались веками подобными этому юноше героями, отцами-командирами, и трудолюбивым тылом, а также... непростыми решениями. За последнее отвечал я и мои коллеги, а потому третьей мыслью явилось решение, что парня необходимо расстрелять!

Для гражданского обывателя мои мотивы и ход мысли скорее всего останутся непонятны, а в ином случае воспримутся ошибочными, но на то мы и различаемся так выражено, что случись гражданскому, тем более политику, командовать армией, то она наверняка превратится либо в сборище смотрящих ему в рот баранов, покорных и даже упёртых в своём обожании, но тем не менее баранов, либо в понукающий им капризно-истеричный электорат. Но рулевое колесо в автомобиле – не водитель, а для ухабистой дороги нужны крепкие рессоры без обращения внимания на скрипучие сидения; никакого "я", только "мы": и все мы – детали, мы – машина!

– Почему китель не застёгнут по уставу?! – гаркнул офицер, осуществляя задуманное.