Разморозка

Глава 1. Чудо-агрегат

Сентябрь подходил к концу — а в деревне это всегда пора последних сборов. Яблоки уже уложены в погребе, картошка выкопана, банки с соленьями ровными рядами ждут своего часа в кладовке. Тётя Маша вздыхает с облегчением: «Ну вот, теперь можно и к зиме готовиться спокойно». Дядя Миша в ответ только кряхтит да кивает.

Дом у них стоял на самой улице, чуть ниже дороги. Старый, деревянный, но ухоженный до блеска — одноэтажный, крашеный зелёной краской, которая уже кое-где пошла пузырями, но в целом держится молодцом. На задах — гараж из ракушечника да небольшой сарайчик для инструмента. Участок — двадцать пять соток ровной, хорошей земли. И хватает его в самый раз: яблочный сад разросся на славу. Тут тебе и ранетка с кислинкой, и антоновка для запаха, и даже пара груш стоят особняком — гордые, плодовитые. Трава подстрижена аккуратно, кусты смородины и крыжовника подвязаны — сразу видно: за всем здесь следят.

Всей этой усадьбой правят двое: дядя Миша и тётя Маша.

Дядя Миша был мужик невысокий, чуть пухленький, с лысеющей головой, которую он брил начисто — так аккуратнее, говорил он. Лицо его украшали острый нос, карие глаза с хитринкой и гладко выбритые щёки. Щетину он не любил: колется и спать мешает.

Всю жизнь он отъездил на грузовике. Сначала на ГАЗоне, потом на ЗИЛе, а под конец — уже перед самой пенсией — на каком-то японском. А как вышел на покой, так и не смог сидеть без дела — устроился сторожем на ту же базу. «Ради копейки лишней», — отмахивался он, когда кто-то спрашивал, зачем ему это в его возрасте.

Тётя Маша была ему под стать — такого же невысокого роста, только тучнее и основательнее. Женщина неторопливая, обстоятельная, но при этом очень добрая и хлопотливая. Лицо у неё было мягкое, почти детское, с зелёными глазами, которые светились теплом — даже когда она ругалась. А ругалась она часто, но беззлобно: так, для порядка.

Всю жизнь она проработала в столовой поваром, на пенсии же устроилась убираться в магазине через дорогу. «Не горбатиться, а так — трава-мурава», — успокаивала она дочь Ирину, когда та ворчала, что мать в её возрасте не на печи лежит. Руки у тёти Маши были уже совсем натруженные от работы — от моющих средств, которые годами въедались в кожу. Но она не жаловалась.

Одежду они носили самую простую. Дядя Миша — тренировочные штаны и фуфайку с пуговицами, какие раньше в сельпо продавали. Тётя Маша — халат или ситцевый платок, а в холод — старую стёганку. Не до рюшей, когда каждый день — как маленькая битва за хозяйство.

Утро началось как обычно.

Часов в семь дядя Миша сполз с кровати, прошлёпал босыми ногами по холодному полу, натянул носки и пошёл на кухню ставить чайник. Тётя Маша была уже там — возилась у плиты.

— Омлет будешь? — спросила, не оборачиваясь.

— А что ещё-то, — хмыкнул он. — Картошку с утра неохота.

Чайник закипел быстро. Они сели за стол — простой, деревянный, покрытый клеёнкой в цветочек. Кухня у них была не новая, но уютная и вместительная. Плита стояла старая, ещё советская, но чистая — тётя Маша драила её каждую неделю. Шкафчики на стенах скрипели дверцами, но держались крепко. На подоконнике — герань в горшках. В углу — холодильник.

«ЗИЛ». Старый, ещё с прошлого века. Кряхтящий, но верный. Свои почти тридцать лет он оттрубил без единой серьёзной поломки. Дядя Миша иногда гладил его по боку и говорил: «Ну, служи, братан». Тётя Маша только вздыхала.

Она разлила чай по кружкам, поставила на стол тарелку с омлетом — пышным, с кусочками колбасы и зеленью, которую сама срезала с грядки. Дядя Миша уже потянулся за хлебом, как вдруг заметил — под холодильником темнеет лужица.

Он прищурился.

— Маш, глянь-ка.

Она перегнулась через стол.

— Ох ты ж... Вода, что ли?

Он крякнул, поднялся, заглянул под агрегат. Лужа была приличная, уже почти доползла до ножки стола.

— Откуда?

— Оттуда, откуда обычно, — вздохнула тётя Маша, вытирая руки о фартук. — С холодильника.

Дядя Миша полез в холодильник. Потрогал заднюю стенку. Мокрая. Пощупал в морозилке — там, где должны быть льдинки, наросла скорлупа толщиной в палец, сам агрегат гудел как-то надрывно, с присвистом, которого раньше не было.

— Не фурычит, — констатировал он.

— Сама вижу, не фурычит.

Тётя Маша вздохнула, достала тряпку и молча принялась вытирать пол. Дядя Миша помог — отодвинул холодильник, придержал тряпку ногой. Вдвоём они быстро убрали воду, но мужчина заметил, как жена украдкой вытирает не только пол, но и глаза.

— Ты чего?

— Да так, — шмыгнула она. — Жалко. Хороший был.

— Кто? Холодильник?

— А ты думаешь, нет? Сколько он нам переслужил. И сёстры моей помнит, и когда Ирка рожала... И огурцы в нём лежали, и вареники заморо́женные, а помнишь, как мы язык говяжий туда положили — на Новый год потом достали...

Дядя Миша махнул рукой.

— Тьфу ты, язык — это дело десятое. Ты подумай: морозилка сейчас поплывёт.

Тётя Маша замерла.

— Господи... — прошептала она, и лицо её вмиг стало напряжённым. — А ведь и правда. Там же всё — и свёкла тёртая, и зелень, и щавель на пирожки, и ягоды с нашего сада... Вон ранетки заморо́женные, мы их в компот — аж до Пасхи хватало... Там же всё пропадёт!

— Не пропадёт, — сказал дядя Миша сурово. — А ну-ка давай газету.

Он сел за стол, отодвинул тарелку с недоеденным омлетом. Тётя Маша уже доставала из ящика «Вечерний С» — мятый лист, где на последней странице печатали объявления.

— Вот, «Срочный ремонт холодильников... Выезд по району... Опытный мастер...» — бормотал он, водя пальцем по строчкам. — Во, этот. Звони.

Тётя Маша взяла мобильный — старый кнопочный, с потёртыми клавишами — и набрала номер.

Гудок. Ещё гудок.

— Алло? — раздался хрипловатый мужской голос.

— Здравствуйте, это по объявлению о ремонте холодильников. У нас тут поломка. Сможете приехать?

— А где вы?

— В деревне, за городом С, если от поворота на бетонный завод...

— Знаю. Завтра смогу, к обеду. Часам к двум.

— Спасибо вам большое, — почти выдохнула тётя Маша.

Она положила трубку и с облегчением посмотрела на мужа:

— Приедет завтра. Говорит, к двум.

— Ну и славно. — Дядя Миша откинулся на спинку стула. — Завтра я дома, и ты выходная — встретим. Чем раньше посмотрит, тем лучше.

— А холодильник пока как?

— А никак. Дверцу лишний раз не открывай, — сказал он строго. — И из морозилки ничего не таскай. Продержится день — и ладно.

Тётя Маша кивнула, но взгляд у неё был беспокойный. Она посмотрела на старого «ЗИЛа», потом на мужа, потом снова на холодильник.

— Дожить надо было, — сказала она тихо. — Чтоб холодильник — и в самый сезон.

— Молчи, — оборвал её дядя Миша. — Починим. Или... — Он запнулся. — Или купим новый. Не боги горшки обжигают.

Но последнюю фразу он произнёс как-то неуверенно. Оба знали: новый холодильник — это деньги, а деньги у них не резиновые. Накопления — доллары, которые они потихоньку откладывали с пенсий и зарплат — лежали в тайнике, о котором никто не знал. Трогать их не хотелось.

Тётя Маша встала, убрала со стола, выключила чайник. Дядя Миша пошёл в коридор обуваться — до работы ещё было время, но он любил выходить с запасом, чтобы не спеша дойти до автобуса.

— Маш, — сказал он уже из прихожей.

— Что?

— Не убивайся. Завтра мастер придёт — всё починит.

— Дай-то Бог, — ответила она и перекрестилась на тёмный угол, где висела старая икона.

Дядя Миша вышел на крыльцо. Утро было ясное, прохладное, с запахом мокрой листвы и яблочного опада — где-то под деревьями лежали последние, уже червивые, но сладкие ранетки. Он вдохнул полной грудью, поправил фуражку и зашагал к калитке.

А тётя Маша ещё долго стояла на кухне и смотрела на старый «ЗИЛ» — на его облупившуюся эмаль, на лужу, которую она только что вытерла, на гулкое, больное дыхание компрессора. И ей было страшно. Не за холодильник даже. А за то, что любая поломка в их возрасте — это почти как диагноз. Починишь одно — сломается другое. И никогда не знаешь, что будет завтра.

Глава 2. Мастер

Дядя Миша был на улице с самого утра.

Подрезал куст сирени, который нагло лез прямо на тропинку к колодцу. Работа спорилась, но не быстро — куда спешить в его возрасте? Он выпрямился, размял поясницу и поднял голову к небу.

Отличный сегодня день.

На небе висели густые, тяжелые облака, и солнца почти не было видно. Погода стояла прохладная, но не холодная — то самое время года, когда не жарко и не зябко, а дышится легко и свежо, особенно в деревне. Просто супер.

На другой стороне небосвода двигался клин перелётных птиц. Дядя Миша из-за возраста различал только очертания — гуси, утки или кто ещё, рассмотреть уже не мог. Годы, что поделать. Он только вздохнул, проводил их взглядом и вернулся к делу.

Осень хороша и прекрасна, но и работки немало.

Вот он уже почти час собирает упавшие листья по всему двору. Нужно признать, делает он это не очень быстро — а куда спешить? С другой стороны, работай в своё удовольствие, никто не торопит. Потом всё в тачку — и на компостную кучу. Будут удобрения для тыквы на следующий год.

Из сарая слышалась возня и небольшой грохот. Это тётя Маша готовила месиво для их курочек и петушка. Их было немного — восемь несушек и один петух, — но зато свои яйца всегда есть. Да и какое это деревенское хозяйство без живности своей? Одним словом, все были заняты, каждый занимался чем-то своим.

И в этот момент возле калитки остановилась машина.

Старая иномарка, тёмно-синего, почти чёрного цвета, седан. Мотор чихнул на прощание и заглох.

Из машины вышел мужчина. Лет сорока-сорока пяти, высокий и худощавый, с густыми чёрными волосами и чёрной же бородой. Глаза у него были живые, быстрые, а рот напевал какую-то песенку под нос — то ли от хорошего настроения, то ли по привычке. Одет он был в синий рабочий комбинезон с выцветшими буквами на груди, а когда обошёл машину и открыл багажник, оттуда достал тяжёлый ящик с инструментами.

— Здравствуйте, люди добрые! — крикнул он ещё от калитки.

Дядя Миша уже стоял там, опершись на грабли. Тётя Маша, выманенная на звук мотора, торопливо вытирала руки о фартук и тоже пошла навстречу.

— Здравствуйте, — сказал дядя Миша, протягивая ладонь. — Мастер, что ли?

— Он самый, — мужчина крепко пожал руку. — Дима меня зовут. По объявлению звонили? Холодильник?

— Он самый, родимый, — вздохнула тётя Маша. — Проходи, мил человек, в дом. Покажем.

Кухня встретила мастера запахами — тётя Маша с утра поставила щи, и теперь по всей избе разносился густой, мясной дух. Дима огляделся, присвистнул, а когда увидел сам холодильник — присвистнул ещё громче.

— Ну ни фига себе, — сказал он с уважением. — «ЗИЛ»? Однофамилец автомобильного завода?

— Он самый, — кивнул дядя Миша. — Полжизни уже тут стоит. Ещё когда Ирка наша маленькая была, привезли. А ей уже под сорок.

Дима открыл дверцу, пощупал заднюю стенку, послушал, как кряхтит мотор. Потом встал на колени, заглянул снизу, постучал по трубкам — профессионально, споро, без лишних движений.

— В моей практике такой экспонат первый раз, — признался он, вытирая руки ветошью. — Честно скажу — чудо, что он вообще ещё работает. Вам повезло.

— Не то слово везло, — поправила тётя Маша. — Он нас всю жизнь кормил.

— Ну, кормил — это громко сказано, — усмехнулся мастер. — Хранил, а не кормил. А теперь... — Он поцокал языком и выпрямился. — В общем, так.

Он показал на деталь сзади, возле компрессора:

— Видите эту штуку? Пускозащитное реле. Сдохло. Плюс фреон уже не тот, компрессор работает с перебоями. Можно было бы поменять реле, но — проблема. Для таких моделей запчасти уже лет десять как не выпускают. В принципе, можно поискать. По объявлениям, по разборкам, по старым складам. Но это время, нервы и деньги. Искать — это раз. Найти — два. А если найдёшь, запчасть сама по себе может встать в половину нового холодильника.

Дядя Миша помрачнел.

— То есть починить нельзя?

— Можно, — честно сказал Дима. — Но невыгодно. Я вам как на дух: проще купить новый. Сейчас техника другая. И морозит лучше, и жрёт меньше, и тихая. А этот... — он хлопнул ладонью по боку «ЗИЛа» почти ласково. — Этот пусть на покой идёт. Отслужил своё по-честному.

Тётя Маша молчала. Она смотрела на холодильник, и губы у неё дрожали — но она сдержалась.

— А новый... сколько? — спросила она тихо.

— По-разному, — пожал плечами мастер. — Есть за двадцать, есть за сорок, есть и за сто. Всё от наворотов зависит. Но вам, людям пожилым, много не надо. Лишь бы холод держал и не шумел.

Он уже собрался было доставать инструменты обратно, но тётя Маша шагнула вперёд.

— Дим, — сказала она твёрдо. — Ты щей моих поешь.

— Да что вы, я не голоден...

— Не отказывайся. Щи поспели. С утра ставлены, на говядине, с капустой квашеной. И отец Миша не прочь составить компанию. А ты нам заодно расскажешь — какой брать-то, на что смотреть. А то пропадём мы без подсказки.

Дима помялся, посмотрел на дверь, потом на кастрюлю, которая аппетитно булькала на плите.

— Ладно, — сдался он. — Уговорили. Только чуток.

Сели за стол втроём.

Тётя Маша разлила щи по глубоким тарелкам — наваристые, с крупными кусками мяса, с укропом со своего огорода и ложечкой сметаны сверху. Дядя Миша достал из буфета чёрный хлеб, нарезал толстыми ломтями.

Дима хлебнул, прикрыл глаза.

— Хороши, — сказал он с каким-то даже удивлением. — Я такие в последний раз у бабушки в детстве ел. Реально.

— Ешь, не стесняйся, — кивнула тётя Маша. — А теперь рассказывай.

Дима отставил ложку, вытер усы от сметаны и заговорил деловито:

— Смотрите. На рынке сейчас всего три типа холодильников: однокамерные, двухкамерные и Side-by-Side — это которые две дверцы. Вам, я думаю, нужна обычная двухкамерная. Морозилка снизу или сверху — разницы особой нет, но удобнее, когда сверху. Не надо наклоняться. Но это кому как.

— Нам сверху удобнее, — вставил дядя Миша. — У нас спина...

— Понял. Дальше. Важно, чтобы был No Frost — это система, которая не даёт намерзать льду. О ней не слышали? Ну, в общем, забудете про разморозку навсегда. Для вас — самое то.

— Это хорошо, — кивнула тётя Маша. — А что ещё?

— Класс энергопотребления. Смотрите на буквы. А или А+ — самые экономичные. Если возьмёте что-то ниже, потом за электричество заплатите больше, чем за сам холодильник. И ещё — шум. У старых движки как тракторы, у новых — почти неслышно. На коробке написано, сколько децибел. Меньше сорока — хорошо.

Дядя Миша слушал внимательно, даже хлеб отложил.

— А какие фирмы надёжные? — спросил он.

— Фирма, скажу я вам, не главное сейчас, — Дима хлебнул ещё щей. — Важнее, где сделан. Турецкие и китайские — они подешевле, но года через три-четыре могут набедокурить. Немцы и итальянцы — дорогие, но служат десять-пятнадцать лет. Есть ещё славянские — типа «Норда». Дёшево и практично, но шумноваты.

Он поставил тарелку на стол, вздохнул.

— Но если честно — берите то, что по карману. Любой новый холодильник будет лучше того, что у вас стоит. Даже самый дешёвый.

Тётя Маша переглянулась с мужем. Дядя Миша чуть заметно кивнул — мол, понял, запомнил.

— Дим, а спасибо тебе, — сказала тётя Маша тёплым голосом. — И за совет, и за заход. Дай Бог тебе хороших заказчиков.

— И вам — удачной покупки, — ответил мастер, поднимаясь. — Я, пожалуй, поеду. И так у вас просидел.

— А за вызов сколько? — встрепенулся дядя Миша.

Дима махнул рукой.

— Нисколько. Я ж ничего не чинил. Ну, глянул, ну, поговорил. За советы тоже денег не беру.

— Ну уж нет, — упёрлась тётя Маша. — Человек ехал, время тратил.

Но Дима был непреклонен. Он уже выходил в коридор, застёгивал комбинезон и подхватывал ящик с инструментами.

У самого порога дядя Миша спохватился.

— Постой!

Он быстро прошёл в кладовку и вернулся с большим пакетом — в нём лежали яблоки, крупные, жёлто-красные, с собственного сада. Ранетка с кислинкой и антоновка для запаха.

— Возьми в дорогу. Не обижай.

Дима хотел было отказаться, но увидел в глазах старика такую серьёзную обиду, что взял пакет, кивнул и даже не нашёл слов.

— Спасибо... — сказал он хрипловато. — Спасибо, люди. Дай Бог вам здоровья.

Он вышел, хлопнула калитка, взревел мотор старой иномарки. Тёмно-синий седан развернулся и укатил по грунтовой дороге, поднимая облако пыли.

Дядя Миша и тётя Маша стояли на крыльце, провожали его взглядом, а потом переглянулись.

— Что думаешь? — спросила она тихо.

— Думаю, — сказал он, — прав он. Пора менять. — Помолчал. — Завтра схожу на работу, а в выходной — в город. Посмотрим.

Тётя Маша кивнула. Оба знали, что это значит: придётся лезть в тайник, доставать доллары. Но деваться некуда — холодильник есть холодильник, без него в деревне никак.

Она вздохнула и пошла в дом мыть тарелки.

Глава 3. Зелёные

Утро в деревне началось рано.

Дядя Миша только что ушёл на работу. Хорошо, что у него дневная смена — к вечеру будет дома, на него всегда можно положиться. Но дурень: забыл ссобойку с обедом. Пришлось возвращаться — приехал на велосипеде, забрал еду и укатил обратно.

В гараже у них стояли «Жигули», но старики ездили на них редко — топливо берегли. Да и куда им ездить? Так что обычно дядя Миша заходил к своему соседу Иванычу — мужику с большими чёрными усами и постоянно находившемуся в немного пьяном настроении — и одалживал у него велосипед. Иваныч всегда выдавал, а потом просил у дяди Миши пилу на время. Вот оно, соседство и дружеский быт.

Приехал, забрал ссобойку. Там были макароны с котлетой и в отдельной коробочке салат. Порции большие — на двенадцать часов должно хватить. Тётя Маша готовила всегда с душой и заботой.

Проводив мужа, тётя Маша убрала всё после завтрака и снова подошла к холодильнику. Прислушалась. Старый «ЗИЛ» кряхтел как-то жалобно, надрывно. Она открыла морозилку — внутри уже подтаивало, по стенкам текло.

— Ой, батюшки, — прошептала она. — Скоро попортится. Нужно то, что пропасть может первым приготовить или поотдавать.

Она подошла к телефону, висевшему на стене в коридоре, и набрала номер дочери.

— Ир, привет, доченька. У нас тут беда — холодильник сломался. Вызвали мастера, сказал — новый надо. А пока этот работает через пень-колоду. Может, возьмёшь у нас продукты из морозилки? А то пропадать добру.

— Мам, ну чего ты, — услышала она голос Ирины. — Всё есть в магазине. Не переживай.

— Так это ж своё, родное, натуральное! — не сдавалась тётя Маша. — А не химозное и непонятно что. Ты мясо наше помнишь? И вареники? Ксюшка твоя любила.

Ирина вздохнула — знала, что с матерью не поспоришь, не хотела расстраивать.

— Ладно, мам. После работы приеду. Что-нибудь возьму. Благо недалеко.

В городе С они жили, всего двадцать минут на машине.

— Ну вот и хорошо, — обрадовалась тётя Маша. — А как дела у Максима?

— Всё нормально, на работе. Думаем всей семьёй в выходные в парк сходить, прогуляться.

— А как внучечка моя, Ксюшенька?

В трубке повисла тяжёлая пауза.

— Мам, я даже не знаю, что с ней делать... — голос Ирины стал усталым, почти сердитым. — Отбилась от рук совсем. Сделала себе пирсинг в носу и на губе. Ей же только семнадцать! Покрасила полголовы в зелёный, а другую сторону — в чёрный. Одним словом — оторва какая-то. Учиться совсем не хочет, на контакт с нами не идёт. Родители для неё — враги.

Тётя Маша удивилась:

— Ого! Снова новая причёска? А ведь она у нас буквально на прошлой неделе была — и волосы были нормальные, русые её. Ох, молодёжь, что творят!

Помолчала.

— А пирсинги — что это, Ирочка?

Ирина объяснила. Тётя Маша поцокала языком.

— Я уже слепая, старая. Не видела тогда или нет. Но теперь уж присмотрюсь. Ладно, доченька, приезжай. Целую.

Она положила трубку, ещё немного постояла у телефона, покачала головой и принялась собираться.

До автобусной остановки идти было недалеко — напротив ремонтного завода. Автобусы в городе С были не новые, но приличные, все зелёного цвета — тётя Маша даже подумала: «Прямо под цвет моих долларов».

Внутри было мало людей. Женщина-кондуктор — полная, с красным лицом — пробила ей билет, буркнула «садитесь» и пошла дальше. Тётя Маша села у окна и начала смотреть на проплывающий пейзаж.

Вот проехали продуктовый магазин, к которому вела дорожка из асфальта, но люди всё равно протоптали к нему свои тропки — хоть бы там ступить было на два шага быстрее. Парковка у магазина была пустой, но пара велосипедов стояли прямо у входа — даже не пристёгнуты. В городе С никто ничего никогда не воровал. Спокойный, тихий город.

Дальше — вокзал. Железнодорожный вокзал и автобусный стояли рядышком и светили своими голубыми крышами. Но особенно тут выделялась красивая водонапорная башня из красного кирпича — с маленькими декоративными белыми окошками наверху. Стояла она рядышком возле прудика с камышами, на зелёной зоне. Красота и идилия.

Тётя Маша даже залюбовалась. Хороший город, спокойный.

Она вышла на остановке «Универмаг». Напротив, через дорогу, возвышалось большое здание — самый большой магазин во всём городе. Там продавалось всё: от одежды до люстр. Но её назначение было не туда.

Сбоку от универмага стояло небольшое отделение банка. Туда тётя Маша и вошла.

Внутри было прохладно и тихо. Рабочий день в самом разгаре, народу мало. Пол блестел, пахло чистящим средством и свежей бумагой. У входа стоял столик, за которым сидела молодая красивая девушка в синем пиджаке.

— Внученька, — позвала тётя Маша. — Я хочу денежки поменять. Куда мне обратиться?

Девушка улыбнулась — той специальной банковской улыбкой, вежливой и чуть пустой.

— Вам нужно взять талон электронной очереди. Я помогу.

Тётя Маша ничего не поняла, но кивнула. Девушка нажала на экране, что-то щёлкнуло, и из маленького окошка выскочила бумажка.

— Вот, пожалуйста. Ваш номер — 49. В очереди один человек.

— Спасибо, милая.

Тётя Маша отошла и только успела присесть на красивый кожаный диван, как на подвесном телевизоре всплыло крупно: «Окошко №2 — 49». И голос из динамика подтвердил:

— Приглашается номер сорок девять.

— Господи, быстро как, — пробормотала она и поднялась.

Окошко номер два. За стеклом сидела кассирша — молодая, чуть полноватая, с белыми до плеч волосами, в строгой деловой одежде. На груди бейджик, но тётя Маша не разглядела имя.

— Здравствуйте, — сказала кассирша. — Что вы хотели?

— Здравствуй, внученька. Доллары хочу поменять. На рубли. Все до копеечки.

Тётя Маша достала из старой кожаной сумки конверт. Потрёпанный, перевязанный резинкой. Внутри — зелёные купюры. Они пахли старым шкафом и нафталином. Она пересчитала их дома три раза — всё сходилось.

Протянула через окошко в металлической лотке.

Девушка взяла пачку. Взяла аккуратно, двумя пальцами, будто что-то хрупкое.

— Сейчас проверим, — сказала она буднично и поднесла верхнюю купюру к ультрафиолетовой лампе.

Замерла.

Нахмурилась. Или даже удивилась. Подняла купюру, посмотрела на свет. Потом быстро ещё одну. Потом третью.

Тётя Маша почувствовала, как по спине побежал холод.

— Внученька… что-то не так?

Кассирша подняла на неё глаза. Глаза были растерянные, но голос уже стал официальным, чужим.

— У вас фальшивые деньги.

Тишина стала такой густой, что можно было резать ножом.

— Как фальшивые? — голос тёти Маши прозвучал тонко, по-детски. — Вы уверены?

— Да, это… — девушка запнулась. — Это просто бумажки. Распечатанные на принтере.

— Но как же так? — тётя Маша вцепилась в край окошка, пальцы побелели. — Мы же у вас в банке их покупали! Три года назад! В этом же самом окошке! Как же так-то, доченька?

Девушка отвела взгляд.

— Простите, — сказала она строго, по регламенту. — Но по правилам банка — знали вы или нет — я обязана вызвать сотрудника милиции для разбирательства. Такой закон.

И тут же, уже мягче, понимая, что старая женщина не могла сама обманывать, добавила:

— Вас саму обманули. Мы во всём разберёмся.

Но тётя Маша уже не слушала.

— Милиция… — прошептала она. — Господи, милиция… Столько лет копили… Глазами моргали… А оно — бумажки…

Она схватилась за сердце.

Резкая, обжигающая боль в груди. Воздух перестал входить в лёгкие. Она прислонилась к стене, потом начала сползать.

Девушка-кассирша вскочила.

— Администратора, быстро! — крикнула она кому-то за спину.

Через минуту подбежала женщина постарше, тоже в строгом костюме. Они вдвоём подхватили тётю Машу под руки, отвели к дивану, усадили. Кто-то подал стакан воды. Кассирша, уже без всякого регламента, опустилась рядом на корточки и объяснила старшей, что случилось.

Обе пытались успокоить старушку:

— Пейте водичку… — Дышите глубже… — Всё наладится, милая, не волнуйтесь…

Но тёте Маше становилось всё хуже и хуже. Губы посинели, лицо стало серым. Она дышала часто-часто, как загнанная лошадь.

— Вызывайте скорую, — сказала администратор кассирше. — Быстро.

Кассирша побежала к телефону. А тётя Маша закрыла глаза и подумала: «Миша... Миша, прости...»

Глава 4. Сердце не камень

Дядя Миша был на работе.

Хорошая, спокойная работа — сторожить склад на базе. Да ещё и повезло: в основном только дневные смены, очень редко ночные. Сиди себе отдыхай, читай книги или решай судоку. Лепота!

Склад был больших размеров, не новый и довольно потрёпанный. Высокие потолки, голые бетонные стены, тусклые лампочки под потолком. И здесь было довольно-таки прохладно — так что одеваться нужно было хорошо. Дядя Миша надел свою старую стёганку, которую тётя Маша называла «твоя тряпка», но он её любил — тёплую, удобную, с большими карманами.

Он прогуливался между стеллажами, делая очередной обход. Всё на месте. Вот шины — летние. Вот зимние комплекты. Ровными рядами стоят, пылятся. Спокойствие, тишина, только собственные шаги гулко отдаются от стен.

И вдруг — звонок.

Телефон в кармане задребезжал, отбивая какую-то незамысловатую мелодию. Дядя Миша взял трубку.

— Алло? — спросил он осторожно. Не любят же звонить в рабочее время, разве что что-то случилось.

— Это Михаил Петрович? — голос в трубке был серьёзный, официальный.

— Да, это я. А что такое?

— Вас беспокоят из первой больницы, отделение реанимации. К нам поступила ваша жена — Мария Игнатьевна. С сердечным приступом. Сейчас находится в тяжёлом состоянии. Ставим вас в известность.

Дядя Миша замер.

Всё внутри оборвалось, ухнуло куда-то вниз, как в лифте, у которого обрезали тросы. Он прислонился к стеллажу с шинами, потому что ноги вдруг стали ватными.

— Как гром среди ясного неба, — выдохнул он. — Чо? Как моя Маша? Что с ней? Что случилось?

— Её привезли из отделения банка. Больше я ничего не знаю. Состояние стабильно тяжёлое. Если хотите проведать, это можно будет сделать сегодня после девятнадцати часов.

— О господи, за что нам всё это... — прошептал он. — Конечно, я буду. Обязательно буду. Спасибо вам...

Он нажал отбой и долго стоял, глядя в одну точку. Рука с телефоном опустилась сама собой.

«Маша... Машенька... что же случилось-то?»

Он посмотрел на часы. Сейчас было только пятнадцать ноль-ноль. Семь часов до вечера — вечность.

Первым делом он позвонил дочери.

— Ира, — сказал он, и голос его дрогнул. — С матерью беда. Сердце. В реанимации.

В трубке стало тихо. Потом всхлип.

— Как? Папа... как?

— Не знаю, дочка. В банке с ней что-то случилось. Приехала скорая. Сейчас она в первой больнице.

— Мы едем, — твёрдо сказала Ирина. — Сейчас заберём тебя с работы. Вместе поедем.

— Ладно, — ответил он. — Только вызовитесь все. И Максим, и Ксюшенька. Пусть все будут. Нужно, чтобы все родные были рядом.

— Хорошо, папа. Мы скоро. Держись.

Он повесил трубку и вытер глаза тыльной стороной ладони. Потом подумал минуту — и снова набрал номер.

Коллега, который работал в ночную смену, ответил не сразу.

— Слушай, — сказал дядя Миша. — Ты, друг. Войди в положение. У меня жена в реанимации. Мне надо к ней. Ты не мог бы прийти пораньше? Освободить меня?

— Конечно, Миш, — без лишних слов ответил тот. — Через час буду. Держись там. Всё будет хорошо.

— Спасибо, — выдохнул дядя Миша. — Спасибо тебе.

Эти часы тянулись бесконечно.

Дядя Миша ходил то туда, то сюда, то вперёд, то назад. Склад, по которому он обычно брёл неторопливо, вдруг стал тесным, душным. Он то садился на ящик, то вскакивал и снова начинал мерить шагами бетонный пол.

«Почему? Почему? Что произошло?» — эти мысли крутились в голове, как заезженная пластинка.

Он вспоминал разные моменты из их совместной жизни. Как они вместе готовили домашний квас — и он взорвался, потому что банка была старая, и весь потолок потом отмывали. Как вместе учили маленькую Иру кататься на велосипеде — держали за руль, бегали рядом, а потом Ирка поехала сама, и они оба закричали от радости.

Казалось, это было так давно. Но сейчас эти воспоминания ожили в голове с новой силой.

И ведь всю свою жизнь прожили вместе, всегда вдвоём. Как же страшно потерять её. Как же страшно.

Он присел у окна, посмотрел на серое сентябрьское небо — и не увидел ничего. Глаза были полны слёз, а перед ними стояла только она — тётя Маша, его Маша, его половинка.

Коллега пришёл ровно через час, как обещал. Дядя Миша уже ждал его у ворот, собранный, но бледный.

— Беги, — сказал коллега, хлопнув его по плечу. — Всё наладится. Держись.

— Спасибо, друг.

Он вышел за проходную и сразу увидел белую машину Максима. Та самая, которую зять купил два года назад — не новую, но надёжную, как он говорил.

Дядя Миша сел на переднее пассажирское сиденье и поздоровался со всеми.

Ирина сидела сзади, посередине. Глаза у неё были на мокром месте, она была сильно встревожена — губы дрожали, руки теребили край куртки. Максим, за рулём, был спокойнее — мужская выдержка, хотя на лбу залегла глубокая складка.

Ксюша сидела у окна, сжавшись в комок. Молчала. Изредка посматривала в свой телефон — новенький, последней модели, который так блестел в её руках, что на него больно было смотреть.

Дядя Миша мельком взглянул на внучку и подумал что-то неясное, тревожное. Но сейчас было не до того. Сейчас только Маша.

— Поехали, — сказал он тихо.

Максим кивнул и нажал на газ.

По дороге разговаривали мало. Ирина то и дело всхлипывала, вытирала глаза и повторяла:

— Как же так? Как же так? Она же в банк пошла всего-то. Доллары менять.

— Может, инфаркт от переживаний, — предположил Максим, не отрывая глаз от дороги. — Банк, обмен валюты — это стресс даже для молодых.

— Но она же крепкая женщина, — сказала Ирина, ища опоры. — Да, папа? Она крепкая. Выше нос, всё будет нормально.

— Крепкая, — кивнул дядя Миша. — Самая крепкая. И добрая. За что ж ей такое?

— Выше нос, — повторил Максим. — В городе С хорошие врачи. У них получится.

Ксюша молчала. Её пальцы скользили по экрану телефона, но глаза не смотрели на него — она смотрела в окно, на серый, унылый пейзаж, и лицо у неё было странное. Как будто она не здесь.

Дядя Миша поймал в зеркале заднего вида её отражение и снова почувствовал тот же неясный холод внутри. Но отогнал его.

«Не время, — подумал он. — Не сейчас. Потом. Всё потом».

Первая больница города С была самым большим медицинским учреждением в округе.

Огромное здание с кучей разветвлённых отделений, со старыми, но ухоженными корпусами. На улице — много беседок, скамеек, разбиты клумбы, кое-где ещё цвели поздние астры. Прохожие — врачи и пациенты — неторопливо шли по своим делам.

Машину пришлось оставить на парковке у главного входа.

— Куда теперь? — спросил Максим, выходя из машины.

— Нам в реанимационное отделение, — ответил дядя Миша, уже успевший выучить это слово. — Я по картам посмотрю.

Карты-указатели стояли по всей территории. Кое-как они отыскали нужное направление и пошли — быстро, почти бегом.

Реанимационное отделение находилось в старом корпусе, на втором этаже.

Внутри было тихо. Та особенная, давящая тишина, которая бывает только в таких местах, — когда кажется, что сам воздух боится сделать лишний шум. Пахло медикаментами, хлоркой и чем-то ещё неуловимым, больничным.

За стойкой дежурного сидела молодая медсестра в белом, чистом костюме. На ногах у неё были модные в ту пору медицинские сабо — белого цвета, блестящие, как у врачей из западных сериалов. Она подняла голову и улыбнулась — той дежурной улыбкой, которая ничего не выражает, кроме вежливости.

Дядя Миша подошёл к стойке, сглотнул ком в горле.

— Мы к Марии Игнатьевне Горбатовой. Из реанимации.

Медсестра сверилась с бумагами.

— Родственники?

— Муж, дочь, зять, внучка.

— Сейчас провожу. Но в палату пока нельзя. Только в коридор. И ненадолго. Состояние тяжёлое.

— Мы понимаем, — сказал Максим тихо. — Мы только увидеть её хотим. Поддержать.

Медсестра кивнула и вышла из-за стойки.

Она провела их по коридору. Коридоры здесь были длинные, прямые и холодные. Не в том смысле, что там было холодно — нет, температура нормальная. А как бы сказать… морально веяло прохладой от этих стен. Слишком белых, слишком чистых, слишком чужих.

Вдоль окон росли большие, красивые вечнозелёные растения. Какие именно — непонятно совсем. То ли фикусы, то ли какие-то пальмы. Они стояли в огромных горшках и выглядели такими же чужими в этом холодном коридоре, как и сами посетители.

На стенах висели уже давно не актуальные и совсем не интересные плакаты. Про профилактику гриппа, про правила мытья рук, про уставы больницы. Жёлтые от времени, с выцветшими картинками. Дядя Миша скользнул по ним взглядом и тут же забыл, что там написано.

Ступени их ботинок глухо отдавались от кафельного пола. Тишина была такой, что слышно было собственное сердце.

Медсестра остановилась перед дверью с маленьким окошком.

— Вот здесь, — сказала она. — Мария Игнатьевна в третьей палате. Пока нельзя. Вас пустят после девятнадцати часов. Вы можете подождать здесь.

Дядя Миша заглянул в окошко.

Внутри палаты было несколько коек, заставленных приборами, которые мерцали зелёными и красными огоньками. Третий ряд, у окна. На койке лежала маленькая фигурка, вся в трубках и проводах.

— Маша, — прошептал он. — Машенька…

Она не слышала. Она была без сознания, бледная, чужая, не похожая на себя.

Ирина подошла сзади, положила голову на плечо отца и тихо заплакала.

Максим стоял чуть поодаль, положив руку на плечо Ксюше. Та не плакала. Она смотрела на дверь палаты остановившимся взглядом — и в её глазах было что-то, чего дядя Миша не узнал.

Сначала он подумал: страх. Потом — тревога.

Но это было не то.

Это был страх — не за бабушку. А за то, что вот-вот откроется.

Но он тогда ещё этого не понял.

Глава 5. Разговор в палате

Наконец их пустили.

Дверь открылась, и дядя Миша вошёл первым. Это было больно — каждый шаг давался с трудом. Не потому что ноги не слушались, а потому что страшно. Страшно увидеть её слабой, страшно понять, что всё всерьёз.

Палата оказалась небольшой, на две койки. Вторая была пуста — только застелена свежим бельём, и от этого она казалась ещё более чужой. Ярко горели лампы на потолке, слепили глаза, но даже тут было как-то холодно и страшно. Белые стены, белые простыни, железные поручни у кроватей — ничего живого, ничего тёплого.

А в углу, на тумбочке, стоял графин с водой и пластмассовый стакан. Всё казённое, безликое.

Но когда дядя Миша увидел её — ему стало чуть легче.

Вот она. Родная. Его жена. Перед ним. Главное — жива. Остальное не важно.

Она лежала на кровати, укрытая тонким одеялом. Лицо бледное, почти такое же белое, как подушка, губы сухие, под глазами тёмные круги. В руку входила прозрачная трубочка — капельница. Рядом пикал какой-то прибор, высвечивая зелёные цифры.

Дядя Миша сел на стул возле кровати и тихонько взял её холодную руку в свою. Пальцы у неё были тонкие, костлявые — такие родные, такие знакомые. Столько лет эти руки варили супы, месили тесто, гладили рубашки, обнимали его, обнимали дочку, обнимали внучку. А сейчас лежали неподвижно, как чужие.

Он погладил её ладонь и ничего не сказал. Слова были не нужны.

За ним зашли Ирина, Максим и Ксюша.

Ирина бросилась с другой стороны к кровати матери, опустилась на колени прямо на холодный пол, взяла её вторую руку и прижалась щекой.

— Мамочка, — прошептала она. — Мамочка, мы здесь. Мы все здесь.

Максим и Ксюша остались за спиной дяди Миши. Стояли молча. Максим был подавлен — это читалось в его лице, в том, как он опустил плечи и сложил руки на груди. Но при этом он держался спокойно, как мужчина, который должен быть опорой.

Ксюша же переживала — но как-то странно. Она не плакала, не хваталась за сердце, не смотрела с ужасом на бабушку. Она просто стояла, чуть сжавшись, и её взгляд метался по палате: от прибора к капельнице, от капельницы к двери, от двери к деду. А когда он случайно встретился с её глазами — она сразу отвела их в сторону.

Дядя Миша заметил это — но не придал значения. Нервы, подумал он. У всех сейчас нервы.

— Мамочка, — позвала Ирина. — Мамочка, открой глаза. Это мы.

Тётя Маша пошевелилась. Веки дрогнули. Она открыла глаза — слабо, медленно, как будто поднималась с самого дна.

Сначала она не поняла, где находится и что происходит. Взгляд был мутным, отрешённым. Но потом она увидела знакомые лица. Ира. Миша. Зять. Внучка.

Она чуть улыбнулась — через силу, едва заметно.

— Пришли... — прошептали её губы почти беззвучно.

— Мы здесь, мама, — сказала Ирина, сжимая её руку. — Мы с тобой. Не бойся.

— Что... что случилось? — голос тёти Маши был слабым, как у ребёнка.

— Ничего, — быстро сказал дядя Миша. — Ты в больнице. Отдыхай. Всё будет хорошо.

Но тётя Маша покачала головой — чуть-чуть, едва заметно.

— Нет... я помню... банк... — Она сделала паузу, перевела дыхание. — Денежки... те... наши... фальшивые... Кассирша сказала...

Она попыталась приподняться, но сил не хватило. Только тяжело вздохнула и закрыла глаза на секунду.

— Тише, мама, тише, — Ирина погладила её по плечу. — Не надо сейчас об этом. Тебе нужно силы беречь.

— Но как же... — начала было тётя Маша.

— Маш, — твёрдо сказал дядя Миша. — Спи. Отдыхай. Главное, что ты жива. Со всем остальным потом разберёмся. Холодильник подождёт. Деньги подождут. А ты — не подведи. Слышишь?

Тётя Маша слабо кивнула. Глаза её снова закрылись, но на этот раз — спокойно. Она знала, что они рядом. Муж, дочь, вся семья.

Дверь открылась, и в палату вошёл дежурный доктор — невысокий лысоватый мужчина в очках, с усталым, но внимательным лицом. Он посмотрел на приборы, сверился с картой, потом перевёл взгляд на родственников.

— Всё, — сказал он негромко, но твёрдо. — Марии Игнатьевне нужен покой. Разговор закончен. Пожалуйста, выйдите. Приходите в другой раз.

— Доктор, — сказал дядя Миша, поднимаясь. — Она поправится?

— Будем надеяться. Ей нужен покой. Никаких волнений. И вам советую: не рассказывайте пока ничего, что может её расстроить.

— Понял. Спасибо.

Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась, и снова стало тихо — только пиканье приборов из-за двери и далёкие шаги по кафельному полу.

Ирина тут же схватила доктора за локоть и потащила его в сторону — узнать, что нужно принести из дома, что купить в аптеке, какие передачи разрешены. Доктор устало, но терпеливо отвечал.

Максим отошёл к окну, достал телефон, начал кому-то писать — то ли на работу отпроситься, то ещё что-то.

А дядя Миша присел на скамейку возле палаты. Скамейка была пластиковая, казённая, холодная. Он положил руки на колени и уставился в пол.

В голове крутилось одно и то же. Как белка в колесе.

«Доллары фальшивые. Как? Мы же сами их в банке покупали. Три года назад. В том же окошке. Всё было настоящее. Кассирша проверяла. Как они могли стать бумажками?»

Может, кто-то забрался в дом? Вор какой-то?

Но это ересь какая-то. Если бы вор забрался — украл бы всё, что нашёл. Или хотя бы ценности. А тут — подменил. И ничего больше не пропало. Зачем? Какой смысл?

«Нет, — думал дядя Миша. — Не вор. Вор так не делает».

Кто тогда?

Он поднял глаза. По коридору ходили люди — медсёстры, врачи, какие-то посетители. Но он их не видел. Он думал.

Кто знал про тайник? Только свои. Он сам, Маша, Ирина. Ира мужу могла сказать — Максиму. И ещё... Ксюша.

Она часто бывала у них. Приезжала на выходные, иногда оставалась с ночёвкой. Могла видеть, как бабушка достаёт конверт. Могла запомнить, где лежит. Могла...

«Нет, — сказал он себе. — Не может этого быть».

Но взгляд его сам собой скользнул по коридору — и упал на Ксюшу.

Она стояла у стены, всё с тем же телефоном в руках. Не играла, не листала — просто держала его, как щит. И смотрела в пол. Лицо у неё было напряжённое. Не заплаканное — напряжённое. Как у человека, который ждёт, когда его разоблачат.

Дядя Миша смотрел на неё, и в голове что-то щёлкало.

Ксюша почувствовала его взгляд — и подняла глаза. Встретилась с ним на секунду — и тут же отвела их в сторону. Отвернулась к окну, сделала вид, что смотрит на улицу.

— Нет... — прошептал дядя Миша одними губами. — Не может этого быть. Не может.

Но внутри у него уже поселился холод. Не тот холод, который от стен больницы. Другой. Глубокий, противный, который подбирается к самому сердцу и сжимает его ледяными пальцами.

«Только не это, — подумал он. — Только не Ксюша. Только не внучка».

Он закрыл глаза и откинулся на спинку скамейки.

Из коридора доносились голоса Ирины и доктора, писк приборов из-за закрытой двери, чьи-то шаги.

А он сидел и думал. И чем больше думал, тем больше понимал, что других вариантов просто нет.

Глава 6. Разоблачение

Размышления дяди Миши прервал Максим.

Он подошёл, бесшумно ступая по кафельному полу, и сел рядом на холодную пластиковую скамейку. Скамейка жалобно скрипнула под его весом.

— Ну что, — сказал Максим негромко. — Держитесь, Михаил Петрович. Всё будет хорошо. Мария Игнатьевна — женщина крепкая, я же говорил. Переживёт.

— Дай-то бог, — ответил дядя Миша, не поднимая головы.

— Вы главное сами не раскисайте. Ей сейчас ваша поддержка нужна, а не наоборот.

— Знаю, — кивнул старик. — Знаю, Максим. Спасибо.

Помолчали. Тишина в больничных коридорах — она какая-то особенная. Не просто отсутствие звуков, а будто сами стены давят на уши, заставляют прислушиваться — не пикнет ли что-то, не закричит ли кто.

Дядя Миша поёрзал на скамейке, потом поднял глаза на зятя и заговорил — тихо, осторожно, как будто пробовал слова на вкус, прежде чем выпустить их наружу:

— Слушай, Максим. Я всё думаю... про деньги. Как они могли стать фальшивыми? Ведь мы их в банке покупали. В том же самом. Всё по правилам. Проверяли их тогда, при нас.

— Может, кто подменил? — спросил Максим.

— А кто? Кто мог подменить? — Дядя Миша почесал затылок. — Вор какой-то забрался? Но если вор — зачем подменять? Украл бы всё, и всё. А тут — бумажки положил. И больше ничего не пропало. Ни техники, ни золота, ничего.

Максим молчал, глядя прямо перед собой.

— Или может, — продолжал дядя Миша, и голос его стал ещё тише, — может, кто случайно взял? Без злого умысла. На время. Хотел вернуть, да не успел. Или ещё что...

Он замолчал, а потом добавил:

— Они лежали в секретном месте. Шкатулка за книжной полкой в зале. Никто не знал, кроме семьи. Только свои. Вот совсем недавно у нас Ксюша была. Почти целый день.

Он повернулся к Максиму и посмотрел ему прямо в глаза.

Максим не отвёл взгляда. И — что было для дяди Миши самым страшным — он не выглядел удивлённым. Брови не поднялись, глаза не округлились. Он просто молчал и смотрел. И в этом молчании было что-то тяжёлое, подтверждающее.

— Максим, — голос дяди Миши дрогнул. — Скажи, что я не прав. Скажи, что это не она. Что это бредни старческие. Что внучка моя, кровь моя, не могла...

Максим опустил голову. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Я хотел бы вам соврать, Михаил Петрович. Честно. Но не могу.

Дядя Миша замер.

— Ксюша себе новый телефон купила, — сказал Максим глухо. — Дорогой. Последняя модель. Сама. Без наших денег. Мы с Ирой спрашивали — откуда? Она сказала: не новый, с рук, по скидке взяла, долго откладывала, ей повезло найти. Мы поверили. Неудобно было допытываться — девушка почти взрослая, стипендия у неё, мы ей карманные даём...

— Но сейчас, — Максим поднял глаза, — сейчас это выглядит подозрительно. Очень подозрительно.

— Значит, всё-таки она, — прошептал дядя Миша. — Господи...

— Я не могу быть на сто процентов уверен, — сказал Максим. — Но если сложить всё вместе... кто знал про тайник, кто был у вас недавно, у кого появились дорогие вещи без объяснения...

Он не договорил. Дядя Миша и сам всё понимал.

— Хочу верить, — сказал старик еле слышно. — Хочу верить, что это просто совпадение. Что не может родная внучка так с бабкой с дедом. Что у неё совесть есть.

— Проверим, — твёрдо сказал Максим и встал со скамейки. — Сейчас проверим. Позовём её и спросим.

Дядя Миша тяжело поднялся. Ноги не слушались, будто он шёл не по больничному коридору, а по топкому болоту. Каждый шаг давался с усилием.

Они пошли туда, где у стены, возле старого жёлтого плаката, стояла Ксюша.

Она стояла одна, спиной к коридору, и делала вид, что внимательно изучает плакат. На плакате были нарисованы руки — как правильно их мыть, чтобы не разносить инфекцию, — и мелким шрифтом перечислялись больничные правила. Ксюша смотрела на этот плакат уже минуту, но дядя Миша был уверен — она не видит ни одной буквы.

Он подошёл и встал рядом.

— Ксения, — сказал он тихо. — Ты не хочешь нам ничего сказать?

Она обернулась. Лицо у неё было напряжённое, глаза бегали.

— О чём? — спросила она, и голос её прозвучал чуть выше обычного. — Я ничего не понимаю.

— Про доллары, — сказал дядя Миша. — Про бабушкины доллары.

— Какие доллары? — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Дедушка, я вообще не знаю, о чём вы.

Максим шагнул вперёд. Встал напротив дочери. Смотрел на неё — и в его взгляде была такая усталая, тяжёлая боль, что Ксюша опустила глаза.

— Ксюша, — сказал он негромко, очень спокойно, но от этого спокойствия становилось только страшнее. — Твоя бабушка сейчас в реанимации. В тяжёлом состоянии. Понимаешь, что это значит? Она может не выжить. Или остаться парализованной на всю жизнь. Всё это — из-за того, что случилось в банке. Из-за этих денег.

Ксюша побелела.

— Папа, я не...

— Я тебя умоляю, — Максим поднял руку. — Не ври мне. Не ври деду. Хватит.

Она смотрела на отца. Потом на деда. Потом снова на отца. Губы у неё задрожали, в глазах защипало — и она не выдержала.

Ксюша закрыла лицо руками и заплакала. Громко, навзрыд, по-детски — как тогда, в детстве, когда разбила коленку или потеряла любимую игрушку. Плечи её сотрясались от рыданий.

— Я не хотела! — закричала она сквозь слёзы. — Честно, не хотела! Я думала, они не узнают! Никогда не узнают!

— Говори, — жёстко сказал Максим. — Всё как есть.

Ксюша вытерла лицо ладонями, шмыгнула носом. Слова вырывались из неё торопливо, сбивчиво, словно она боялась, что если не выговорит всё сейчас — то лопнет.

— Я знала, где они прячут. Ещё давно увидела, случайно. Когда помогала бабушке пыль вытирать. Там шкатулка за полкой. Я просто заглянула один раз, посмотреть... А потом... Потом мне очень захотелось новый телефон. У Ленки из группы такой — дорогущий, красивый... Все на неё смотрят, завидуют... А у меня старый, дешёвый... Я подумала: возьму немного, они же не заметят... Немного совсем... Но там были доллары, а менять их — это много возни... А потом подумала — подменю! На глаз такие же зелёные бумажки, распечатаю на цветном принтере, положу обратно... Они же старые, слепые, не разглядят... Я думала...

— Ты думала? — перебил Максим.

— Я думала, они никогда не пойдут их менять! — выкрикнула Ксюша. — Зачем им? Они ж всё дома хранили, никуда не тратили! Если б не этот холодильник...

Она снова заплакала, теперь тише, обессиленно.

Дядя Миша стоял и слушал. Лицо его стало серым, как стены больницы. Он смотрел на внучку — на её зелёно-чёрные волосы, на пирсинг в носу, на дорогой телефон, который она сжимала в руке, будто он мог её защитить.

— У родных украла, — сказал он тихо, и голос его дрожал. — У нас... у стариков... У которых, кроме тебя, никого нет. Мы ж тебе последний кусок хлеба отдали бы. Попросила бы — и всё. А ты... как чужая... Взяла и украла. И в глаза улыбалась. И «бабушка-дедушка» говорила. И чай с нами пила. А сама уже знала, что мы — бумажки храним.

— Дедушка, прости... — прошептала Ксюша.

— Деньги, — продолжал дядя Миша, не слушая её, — они не просто так даются. Не с неба падают. Их зарабатывать надо. Мы с бабушкой по копейке собирали. Пенсии наши, зарплаты — Маша в магазине убиралась, я сторожем... Годами... А ты их взяла — на телефон. Чтоб перед подружками пофорсить.

— Хватит, — Максим положил руку на плечо тестю, потом повернулся к дочери. — Так. Слушай меня. Ты лишаешься этого мобильного. Сегодня же его уберёшь подальше, продадим или что с ним сделаем — решим. Денег карманных не будет. Телефон старый обратно получишь. И когда бабушка поправится — что я сказал, когда поправится! — ты пойдёшь к ней и будешь умолять простить тебя. А до тех пор — никуда, никаких гулянок, никаких подружек. Учёба — дом — учёба. Поняла?

Ксюша кивнула, всхлипывая.

В этот момент из-за угла вышла Ирина. Она закончила разговор с доктором, в руках у неё был листок со списком — что купить, что принести. Увидела заплаканную дочь, мужа с каменным лицом, отца — бледного и растерянного.

— Что случилось? — спросила она, подходя ближе.

— Спроси у своей дочери, — сказал Максим жёстко.

— Ксюша? — Ирина перевела взгляд на дочь.

Ксюша молчала, только плечи её всё ещё вздрагивали.

— Она украла у моих родителей доллары, — сказал Максим чеканно, каждое слово отделяя паузой. — Подменила на фальшивки. Бабушка из-за этого попала в реанимацию. А телефон новый — вот он, плод трудов.

Ирина побелела. Посмотрела на дочь. Потом на телефон в её руке. Потом снова на дочь.

— Ксюша... — начала она.

— Я не знала, что так выйдет, — прошептала Ксюша. — Честно. Я думала, они никогда не узнают...

— Никогда не узнают? — Ирина вдруг сорвалась на крик. — Ты что, совсем дура? Они твои бабушка и дедушка! Они тебя с пелёнок нянчили! Они тебе последнее отдавали! А ты...

— Ира, — тихо сказал дядя Миша. — Прекрати.

Ирина замолчала. Сделала глубокий вдох, выдох. Потом, когда заговорила снова, голос её стал спокойнее, но в нём появились умоляющие нотки:

— Папа... Максим... Она маленькая ещё. Дура. Сделала глупость. Но она осознала. Правда, Ксюша?

Ксюша быстро закивала, шмыгая носом.

— Она извинится, — продолжала Ирина. — Мы её накажем, честное слово. Но давайте не будем сейчас... Она же понимает, что неправа. Она исправится. Ну правда? Ксюша, скажи!

— Простите меня, — выдавила Ксюша, глядя в пол. — Дедушка... простите.

Дядя Миша посмотрел на неё. На дочь Ирину, которая смотрела на него такими же глазами, как когда-то маленькая просила новую куклу. На Максима, который стоял, сжав челюсти, и молчал.

— Я не знаю, прощу ли, — сказал он наконец. — Не знаю, Ксюша. И не мне сейчас это решать. Бабушку спросим. Если выживет.

Он повернулся и пошёл к выходу.

На улице уже смеркалось.

Ира, Максим и Ксюша подошли к машине. Дядя Миша стоял в стороне, у крыльца больницы, и смотрел на вечернее небо. Облака разошлись, и в просветах виднелись первые звёзды.

— Вы поезжайте, — сказал он, не оборачиваясь.

— Пап, как ты? — начала Ирина.

— Я пешком. Хочу пройтись. Подумать надо. И город посмотреть.

— Но отсюда до дома...

— Ничего, — перебил он. — Дойду. Не маленький. Вам надо Ксюшу домой отвезти. Займитесь.

Ирина хотела возразить, но Максим положил руку ей на плечо и покачал головой. Она вздохнула, молча села в машину.

Белая машина завелась, чихнула и выехала с больничной парковки.

Дядя Миша остался один.

Он пошёл вниз по улице — не спеша, переставляя ноги, как старый, уставший человек. Фонари ещё не зажглись, и город С тонул в синеватых сентябрьских сумерках. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда, пахло прелыми листьями и последним теплом уходящего дня.

Он шёл и смотрел по сторонам. На старые дома с резными наличниками. На редких прохожих, спешащих по своим делам. На водонапорную башню из красного кирпича, которая темнела на фоне неба.

Город был красивый. Спокойный. Тихий.

И такой чужой теперь.

«Маша, — думал он, — что же мы с тобой сделали не так? Кого вырастили?»

Ответа не было. Только ветер шевелил пожухлую листву на обочине.

Глава 7. Горькая правда

Прошло три дня.

Три длинных, тягучих дня, которые растянулись для дяди Миши в бесконечную ленту ожидания и боли. Он ездил в больницу каждый день. Каждый день проходил по этим холодным коридорам, сидел на пластиковой скамейке, смотрел на пикающие приборы и держал её за руку. Немного времени — всего пятнадцать-двадцать минут, — но и это было много. Главное — видеть её. Главное — знать, что она дышит.

За это время Ксюша так и не извинилась. Ни разу не позвонила, не пришла. Молчала. Ира сказала, что она сидит дома, ходит в колледж и обратно, телефон новый сдан Максиму в сейф. Но ни слова прощения. Ни попытки приехать.

Дядя Миша молчал. Он вообще стал молчаливее в эти дни. Слова как будто потеряли смысл.

Они с Максимом решили пока не рассказывать тёте Маше про Ксюшу. Решили, что это слишком тяжело для её сердца. Что надо подождать, когда она поправится, наберётся сил. Потом. Потом расскажут. Всему своё время.

Так они думали.

В тот день у дяди Миши был выходной.

Он проснулся позже обычного — солнце уже заглядывало в окна, золотило старые обои на стенах. В доме было тихо. Так тихо, что слышно было, как тикают часы на кухне.

Дядя Миша встал, надел старый халат и вышел во двор.

Надо было покормить курочек и петушка. Он взял ведро с месивом, которое ещё тётя Маша приготовила с вечера — будто чувствовала. Зашёл в сарай, насыпал корм в миски. Куры сбежались сразу, заквохтали, засуетились, засыпали зерно по всему полу. Петух стоял в стороне, важно наклонив голову набок, и поглядывал на дядю Мишу с подозрением.

— Ну, давайте, давайте, — сказал дядя Миша, насыпая последнюю горсть. — Хозяйка ваша заболела. Пока я временно вас покормлю. Так что если что не так насыплю — вы уж не обессудьте. Не привык я к такому делу.

Куры его не слушали. Они деловито клевали корм, толкались, ссорились из-за лучшего места. Жизнь шла своим чередом.

Дядя Миша постоял ещё немного, посмотрел на сад. Яблони стояли почти голые — ветер сбросил с них листву за эти три дня, как будто небо само решило попрощаться с летом. Только кое-где на ветках ещё держались последние, запоздалые яблоки — мелкие, но сладкие. Антоновка пахла горьковато-сладко, и этот запах смешивался с утренней прохладой и запахом прелой листвы.

Хорошо в деревне осенью. Спокойно. Только вот без неё — всё не так.

Он позавтракал один. Сварил себе яйцо всмятку — то самое, от своих кур, — нарезал хлеба, заварил чай. Сидел за столом, смотрел на пустой стул напротив и жевал без всякого аппетита.

Было необычно одиноко. Слишком тихо. Слишком пусто.

Он уже собрался было идти в больницу, когда зазвонил мобильный.

Ирина.

— Папа, привет. Я сейчас перед работой заезжала в больницу, привезла вещи, которые доктор просил. Но навестить маму не смогла — она спала. Медсёстры сказали, не будить.

— Понял, — ответил дядя Миша.

— Но по анализам и наблюдениям, — продолжала Ирина, и в голосе её слышалась осторожная надежда, — состояние улучшается. Давление стабильнее, сердце работает ровнее. Врачи говорят, может, через неделю начнут поднимать.

— Хорошо, — сказал дядя Миша. — Спасибо, дочка.

Он положил трубку и задумался.

«Состояние улучшается», — повторил он про себя. Пару дней прошло всего, и уже лучше? Не дурит ли она меня? Ладно. Дай-то бог. Дай-то бог, чтоб всё правдой было.

Он оделся — надел свою старую куртку, которую тётя Маша называла «твоя тряпка», но которую он любил за то, что она хранила тепло её рук, когда она зашивала на ней пуговицы. Поправил фуражку и вышел из дома.

В автобусе было почти пусто. Раннее утро в городе С — народ на работу, на учёбу, но в сторону больницы ехало немного людей. Дядя Миша сел у окна, на то же самое место, где в прошлый раз сидела тётя Маша. Он не специально. Просто ноги сами принесли.

Автобус тронулся, и город поплыл за окном.

Сначала — окраина, частный сектор с деревянными домами, палисадниками, покосившимися заборами. Потом — пятиэтажки, серые, унылые, с облупившейся краской. Потом — вокзал. Синие крыши автовокзала и железнодорожного вокзала стояли рядышком, и над ними, как часовой, возвышалась водонапорная башня из красного кирпича — красивая, статная, с белыми окошками-бойницами наверху. Возле башни всё так же зеленел прудик с камышами — идиллия, красота.

Но дядя Миша смотрел на всё это и не видел красоты.

Он смотрел и думал о том, как они с Машей ездили по этому городу раньше. Как ходили в универмаг выбирать подарки Ксюше на день рождения. Как сидели на скамейке у вокзала, пили квас из жёлтого бочонка — тот самый, домашний, который так любили. Как держались за руки.

А теперь он едет в больницу. Один.

Город был прекрасен в своей осенней печали. Но дяде Мише было не до красот. Он смотрел в окно и не видел ничего, кроме своей тоски.

В больнице всё было по-прежнему.

Те же холодные коридоры, тот же запах хлорки и лекарств, те же выцветшие плакаты на стенах. Дядя Миша прошёл к посту медсестры, назвал фамилию. Ему кивнули: «Проходите, Мария Игнатьевна проснулась, чувствует себя лучше».

Он пошёл по коридору. Сердце колотилось где-то в горле — каждый раз одно и то же. А вдруг ей хуже? А вдруг она не узнает? А вдруг?

Он открыл дверь в палату.

Тётя Маша не спала.

Она лежала на кровати, такая же бледная, с тёмными кругами под глазами, но — и это было видно сразу — она выглядела бодрее, чем в прошлые дни. Рядом с кроватью стояла капельница, прозрачная жидкость медленно капала в трубочку, входящую в её руку. И эта капельница, казалось, давала ей силы.

— Миша, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но уже не так слабо, как раньше. — Пришёл.

— Пришёл, Маша, — ответил он, садясь на стул. — Как ты?

— Жива, — она чуть улыбнулась. — Не дождётесь.

— Не говори так, — нахмурился он. — Не каркай.

Он взял её руку — она была ещё холодной, но уже не такой ледяной, как в первый раз. Погладил сухие, шершавые пальцы. Руки много работали при жизни — не для красоты, для дела.

Они поговорили о пустяках. О том, как он покормил кур. О том, что Ира привозила вещи. О том, что в саду осыпались яблоки. Ничего важного. Просто голоса — его и её — смешивались в тишине палаты, наполняя её теплом, которого так не хватало последние дни.

Но дядя Миша чувствовал, что она хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Она молчала, гладила его руку и смотрела в потолок. А он ждал.

— Миш, — сказала она наконец. — Я тут лежала. Думала.

— О чём?

Она помолчала, собираясь с силами.

— О том, что случилось. В банке. Всё думала — как так? Куда делись наши деньги? Кто их мог взять? И знаешь, к чему пришла?

Дядя Миша замер. Он понял, что сейчас произойдёт. Он хотел остановить её, сказать: «Не надо, Маша, потом, когда поправишься», — но не успел.

— Это Ксюшка, да? — спросила тётя Маша, и голос её дрогнул. — Наша внучка... это она?

Дядя Миша молчал. Долго. Очень долго. В палате было тихо — только капельница пикала да редкие звуки доносились из коридора.

Он не хотел говорить. Не хотел причинять ей боль. Но врать не мог. Врать — значило предать её доверие.

— Да, — сказал он наконец, и голос его был глухим, как камень, упавший в воду. — Она.

Тётя Маша закрыла глаза.

Долго молчала. Потом слёзы потекли из-под её век — тихие, беззвучные, не такие, как у Ксюши в коридоре. Слёзы старой женщины, которую предали свои. Единственные. Кровные.

— За что? — прошептала она, не открывая глаз. — За что, Миша? Мы её нянчили. Пелёнки стирали. Зубы, помнишь, как резались — ночами не спали, носили на руках. В первый класс провожали — бантики белые ей завязывали... А она так... за телефон...

— Маш, не надо, — сказал дядя Миша, сжимая её руку. — Врачи сказали — волноваться нельзя. Давай потом. Когда окрепнешь.

— Как же не надо? — она открыла глаза, и в них было столько обиды, что у дяди Миши сжалось сердце. — Как же не надо? Ведь если б попросила — мы б отдали! Всё отдали бы! У нас же никого больше нет. Только она. Только Ксюшка. Мы б для неё последнее сняли. А она... в темную. Воровкой. У бабушки с дедушкой.

Она заплакала громче, но не кричала — не было сил кричать. Только слёзы текли по щекам, падали на подушку, оставляя мокрые пятна.

Дядя Миша сидел, не зная, что сказать. И не было таких слов, которые могли бы это исправить.

Вдруг тётя Маша резко села на кровати — насколько позволяли силы — и схватила его за руку. Пальцы её вцепились в его запястье с неожиданной, почти болезненной силой. Глаза горели — не слёзы, а гнев.

— Миша, слушай меня, — сказала она, и голос её стал твёрдым, как камень. — Если я умру — а я чувствую, что не жилец уже на этом свете, — то дом завещай кому хочешь. Но не ей. Не этой змее. И не Ирке, которая её выгораживает. Ни метра, ни гвоздя, ни яблони им. Слышишь?

— Маша, что ты говоришь? — попытался успокоить её дядя Миша. — Ты поправишься. Врачи говорят, динамика положительная. Не надо о плохом.

— А я о хорошем! — она почти кричала, но крик этот был хриплым, больным. — Я о том, что если — вдруг — то пусть знают. Пусть помнят. Из-за телефона. Из-за побрякушки. Бабушку в могилу свели. И пусть хоть века молятся — не прощу. Никогда.

Она отпустила его руку и откинулась на подушку, обессиленная. Лицо её стало серым, губы побелели. Капельница продолжала капать — равнодушно, механически.

— Маш, — сказал дядя Миша тихо. — Ты устала. Давай ты поспишь. А я завтра приду. Хорошо?

Она не ответила. Только закрыла глаза и отвернулась к стене — маленькая, сжавшаяся, одинокая в этой белой казённой палате.

Дядя Миша посидел ещё немного, погладил её плечо, поправил одеяло. Потом тихонько встал и вышел.

В коридоре он прислонился лбом к холодной стене и стоял так долго-долго.

Из-за двери доносилось только ровное пиканье приборов.

Он шёл домой пешком.

Не хотелось ни автобуса, ни машин, ни людей. Хотелось тишины. Хотелось смотреть под ноги и ни о чём не думать. Но мысли лезли сами, как осенние мухи в тёплую комнату.

«Змеи, — повторил он про себя. — Она сказала — змеями их назвала. И дочку, и внучку. Свою кровь. Значит, до чего довели».

Он шёл по вечернему городу С. Уже зажглись фонари, и их жёлтый свет разливался по лужам, отражался в стёклах домов. Где-то играла музыка — из открытого окна на втором этаже, — и это была старая, забытая песня, которую они с Машей любили в молодости.

Дядя Миша остановился, послушал. Комок подступил к горлу.

Он свернул к парку, прошёл мимо скамейки, на которой когда-то сидел с внучкой, кормил голубей. Скамейка была пуста. Голубей не было.

Он вышел на главную улицу, прошёл мимо универмага, мимо банка, из которого три дня назад увезли его Машу. В банке горел свет, внутри двигались люди. Обычная жизнь. Кто-то снимал деньги, кто-то клал на счёт. И только у него одного мир рухнул.

Он шёл дальше. К окраине, к дороге на деревню. Фонари кончились, и теперь его освещала только луна — холодная, равнодушная, бледная.

Поле. Тишина. Вдали — огни домов.

И где-то там, в одном из них, его дом. Пустой. Холодный.

Без неё.

Глава 8. …И умерла

Прошла ещё неделя.

За это время тётю Машу навестили и подруги, и соседки. Приходила Зинаида из дома напротив — принесла баночку малинового варенья, потом остановилась на пороге, всплакнула и ушла, так и не войдя в палату. Приходила Клавдия, с которой они вместе в столовой работали, — присела на краешек кровати, погладила тётю Машу по руке и сказала: «Держись, Маша, мы тебя ждём». Тётя Маша слабо улыбнулась в ответ.

Ира с Максимом приезжали несколько раз. Максим стоял в коридоре, не заходя внутрь, говорил, что не хочет тревожить. Ира забегала на десять минут, что-то рассказывала, поправляла подушку, обещала привезти домашнего бульона. Но в глазах у неё была вина. Тётя Маша её чувствовала, но не подавала вида.

Ксюша так и не приехала.

Ира сказала, что она заболела. Что кашляет, температурит и не хочет заразить бабушку. Что извинится потом, когда той станет лучше и она будет крепче.

Дядя Миша выслушал, кивнул. Не поверил ни единому слову — но спорить не стал. Сил не было. Да и какой смысл? Если человек не хочет просить прощения, его не заставишь.

В глубине души он ждал. Каждый день. Садился в автобус до больницы, заходил в палату, брал Машу за руку и думал: «Может, сегодня? Может, сейчас приедет?» Но Ксюша не приезжала.

А тётя Маша поправлялась. Медленно, но верно. Доктор хвалил её: давление нормализовалось, сердце работало ровнее, аппетит появился. Она уже садилась на кровати, сама пила из чашки, просила принести её старые очки — хотела почитать журнал, который принесла соседка.

«Мы ещё поживём», — сказала она вчера дяде Мише, и тот впервые за эти недели улыбнулся настоящей улыбкой.

В тот вечер дядя Миша сидел дома один.

Он уже как-то свыкся с этой пустотой. Конечно, привыкнуть к одиночеству невозможно — как привыкнуть к тому, что у тебя отрезали руку. Но жить с этим можно. Как-то можно. Главное — не думать. А чтобы не думать, он включил телевизор и смотрел его больше обычного.

В доме было тепло — он с самого утра затопил печь, и труба гудела тихонько, разгоняя осеннюю сырость по углам. Уютно горела настольная лампа на тумбочке, отбрасывая жёлтый свет на деревянную стену. На окнах висели старые занавески — тюль, вышитая руками тёти Маши ещё в ту пору, когда Ира была маленькой. В углу тикали деревянные часы с кукушкой, которые они купили на барахолке много лет назад. Кукушка давно не вылетала — сломалась, — но часы ходили исправно, отмеряя время тихим, успокаивающим стуком.

По телевизору передавали новости.

Диктор — молодой парень в галстуке, с прилизанной причёской — отчитывался бодрым голосом о том, что в районе города С уборочная кампания идёт полным ходом. Собрали больше, чем планировали. Показатели радуют.

— Если так много собрали, — сказал дядя Миша вслух, глядя в экран, — может, и цены тогда вниз пойдут?

Тишина.

Он усмехнулся сам себе, покачал головой. Вот до чего дожил — с телевизором разговаривает.

Рядом с его креслом, на стареньком деревянном столике, стоял чай — обычная кружка с отколотым краешком, которую он пил уже много лет. На донышке был изображён какой-то футболист, которого дядя Миша не знал, но кружку не выбрасывал — привык. Чай он заварил крепкий, свой любимый чёрный, с бергамотом. Тётя Маша не любила бергамот, говорила, что от него «противно пахнет парфюмерией», поэтому, когда она была дома, он пил обычный. А сейчас, в её отсутствие, баловал себя.

Чай давно остыл. Он отхлебнул — тёплый, уже невкусный — и отставил кружку в сторону.

В доме было тепло. Печь гудела. Часы тикали. Телевизор бубнил про какие-то другие новости — теперь уже про погоду.

Он посмотрел на часы. Деревянные, с гирями, которые висели на цепочках и медленно опускались вниз. Стрелки показывали двадцать пятнадцать.

Двадцать пятнадцать.

Шесть часов назад он был у Маши.

Он проведал её после обеда — зашёл, посидел, поговорил о пустяках. Она была в хорошем настроении, даже пошутила про то, что они снова в больницу, а скоро в санаторий захотят. Доктор её похвалил сегодня утром — сказал, что динамика положительная, что если так пойдёт, через неделю-другую выпишут домой.

Домой.

Дядя Миша даже подумал тогда: «Надо бы холодильник присмотреть, пока она лежит. Вдруг правда скоро выпишут. Не с пустым же домом встречать».

Он перевёл взгляд на подоконник. Там, у самого стекла, в старом глиняном горшке, зеленел кактус. Тёти Машин любимец. Она называла его «злодейкой», потому что он кололся, когда она пыталась вытирать с него пыль. И почему-то именно сейчас дядя Миша подумал: «Полить бы надо. Она вернётся, а он засохший стоит. Расстроится».

Он отставил кружку и начал подниматься из кресла.

В этот момент зазвонил телефон.

Мобильный. Тот самый, кнопочный, старый. Он лежал на столике, вибрировал и издавал свою незамысловатую мелодию.

Дядя Миша взял трубку.

— Алло?

— Михаил Петрович? — голос в трубке был усталым, но напряжённым. — Это врач из реанимации, который вас… в общем…

— Что-то случилось? — сердце дяди Миши пропустило удар.

— Михаил Петрович, вы только не нервничайте… — врач запнулся. — Мария Игнатьевна… из-за осложнений… она…

— Что она? — голос дяди Миши стал чужим, незнакомым даже для него самого.

— Она умерла, — сказал врач, и в его голосе была та особенная, профессиональная печаль людей, которые вынуждены произносить эти слова каждый день. — Мы пытались её реанимировать. Полчаса боролись. Но не смогли. Осложнение пошло на лёгкие, сердце не выдержало. Мужайтесь. Примите мои соболезнования.

Трубка выпала из рук.

Дядя Миша слышал ещё что-то — врач что-то говорил про документы, про морг, про то, что приехать нужно завтра утром. Но слова не доходили. Они разбивались о стену шока, как капли о стекло.

Он опустился обратно в кресло.

Телефон лежал на полу, и оттуда всё ещё доносился далёкий голос: «Михаил Петрович? Михаил Петрович, вы здесь?»

Потом голос смолк.

Тишина.

Часы тикали.

Печь гудела.

А на подоконнике стоял кактус и ждал, когда его польют.

Дядя Миша не помнил, сколько просидел так.

Может, минуту. Может, час. Время остановилось, рассыпалось на мелкие осколки, которые больно впивались в сознание.

Маша умерла.

Не может быть. Только что он сидел у её кровати. Только что она держала его за руку. Только что они говорили о том, как купят новый холодильник и сделают перестановку на кухне.

«Стены перекрасим, — сказала она. — В какой-нибудь весёлый цвет. А то всю жизнь в бежевом сидим».

«Перекрасим», — ответил он. — Всё, что скажешь.

И вот теперь — ничего.

Он поднял трубку с пола. Пальцы не слушались. Набрал номер дочери. Гудок. Другой. Третий.

— Папа? — голос Ирины звучал сонно. — Что случилось, поздно уже?

— Ира… — голос дяди Миши дрогнул, сломался. — Ира, мамы нет.

Пауза. Тишина. Потом крик — такой, какой дядя Миша не слышал никогда в жизни. Даже когда Ира была маленькой и падала с велосипеда, даже когда у неё резались зубы, даже когда она рожала Ксюшу — никогда она не кричала так.

— Как нет? — закричала она в трубку. — Как нет? Мне сегодня доктор звонил, сказал, что всё хорошо! Что всё налаживается! Папа, это шутка? Скажи, что это шутка!

— Ирочка, — только и смог выдохнуть он. — Приезжай. Пожалуйста.

Он положил трубку.

Потом набрал Максима, но тот не ответил — наверное, услышал крик жены и всё понял сам.

Дядя Миша сидел в кресле и смотрел на пустую стену.

Пришло время плакать — но слёз не было. Только ком в горле, который не проглатывался, и тяжесть в груди, будто кто-то положил ему на сердце гранитную плиту.

Печь догорела. В доме стало прохладно.

Он смотрел на кактус на подоконнике. На кружку с остывшим чаем. На пустой стул напротив, где всегда сидела Маша, когда они смотрели телевизор.

«Как же так? — думал он. — Как же так, Господи?»

Она поправлялась. Ей становилось лучше. Доктор хвалил. А сегодня — осложнение. В один момент. Сердце не выдержало.

«Из-за чего осложнение? — спрашивал он себя. — От чего?»

И сам же отвечал, потому что ответа на свете было два, и оба ужасны. Либо организм старый, изношенный, не справился с нагрузкой. Либо…

Либо предательство внучки. Либо обида, которую она унесла с собой в палату и не смогла пережить. Либо те слова, которые она сказала ему в прошлый раз: «Если умру — дом завещай кому-то другому».

Змеи. Она назвала их змеями.

И теперь её не стало.

— Ксюша, — прошептал дядя Миша в пустоту. — Зачем? Зачем ты это сделала?

Он закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

Слёзы пришли. Наконец-то пришли. Тяжёлые, горькие, солёные. Они текли по морщинистым щекам, падали на старые брюки, оставляли тёмные пятна. Он не вытирал их. Зачем? Кому теперь нужно, чтобы он выглядел прилично?

Маша не увидит.

Никогда больше не увидит.

Должно быть, прошло с полчаса, когда во дворе заурчал двигатель. Хлопнула дверца машины. Кто-то бежал по тропинке, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступеньки крыльца.

Дверь распахнулась.

— Папа! — Ирина бросилась к нему, обхватила руками, прижалась, зарыдала в плечо. — Папочка, за что? За что?

Максим стоял в дверях. Он не плакал. Стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел в пол. В зубах у него была незажжённая сигарета — он крутил её в пальцах, но не закуривал. В доме не курили. Тётя Маша не любила.

— Где Ксюша? — спросил дядя Миша тихо.

Ирина подняла заплаканное лицо.

— Дома. Мы её не взяли. Побоялись, что ты…

— Что я? — перебил дядя Миша. — Что я ей сделаю? Я слова плохого ей никогда не говорил. Никогда. Всю жизнь баловали. А она…

Он не договорил.

Максим молча достал телефон, вышел на крыльцо. Сквозь закрытую дверь было слышно, как он говорит коротко, жёстко: «Садись в такси и приезжай. Сейчас же. Бабушка умерла».

В доме снова стало тихо.

Только часы тикали да плакала Ирина, уткнувшись отцу в плечо.

Ксюша приехала через час.

Вошла бледная, растрёпанная, в чёрной куртке, накинутой наспех поверх домашней пижамы. Глаза красные — то ли от слёз, то ли от недосыпа. Увидела деда, сидящего в кресле, и остановилась на пороге.

— Дедушка… — начала она.

— Не надо, — сказал дядя Миша. Голос его был сухой, как осенний лист. — Не надо слов. Я не готов. Не сейчас.

— Я не хотела, — прошептала Ксюша, и голос её дрогнул. — Честное слово, не хотела.

— А я тебе не верю, — ответил дядя Миша. — Ни одному твоему слову. Ты могла приехать в больницу. Хоть раз. Извиниться. Сказать, что ты дура. Но ты не приехала. Заболела? — он усмехнулся, криво, горько. — Болезнь такая — совесть заглушить?

— Папа, — Ирина попыталась вмешаться. — Она же…

— Молчи, — дядя Миша поднял руку. — Тоже молчи. Ты её выгораживаешь с самого начала. И сейчас будешь. Я знаю. Это твоя дочь. Но она убила мою жену. И твою мать.

Ирина закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Ксюша стояла, не в силах сделать ни шагу. Слёзы текли по её щекам, размазывая остатки вчерашней туши.

— Дедушка, прости…

— Поздно, Ксения, — сказал дядя Миша, и в голосе его не было слышно ни ненависти, ни злобы. Была только пустота. Такая же глубокая, как небо за окном. — Словами прошлого не вернуть. И бабушку не воскресить.

Он отвернулся к окну.

Там, за стеклом, стояла осенняя ночь, моросил мелкий дождь, и где-то в этой темноте, в больничном морге, лежала его Маша. Холодная. Одна.

А он сидел в тёплой избе, рядом с внучкой-воровкой, и не знал, как жить дальше.

Часы пробили одиннадцать.

Кукушка не вылетела.

Глава 9. Один в деревне

Прошёл год.

Дядя Миша жил в деревне, как и жил. И ходил на работу, как и ходил раньше. Даже брал побольше смен — лишь бы не быть одному. На работе мужики попались отличные. Василий, сменщик, всегда подшучивал: «Петрович, ты чего домой не идёшь? Жена заждалась». А потом спохватывался, замолкал и отводил глаза. Дядя Миша не обижался. Человек хотел как лучше, по-дружески.

И соседи не давали скучать после смерти тёти Маши. Иваныч — тот самый, с усами и вечно пьяным настроением, — звал на рыбалку чуть не каждые выходные. «Миша, поехали, окунь пошёл!» И дядя Миша ехал. Сидел на берегу, смотрел на поплавок, слушал, как Иваныч травит байки про молодость, и почти не грустил. Почти.

Вася, сосед с другой стороны, человек тихий и степенный, заходил проведать, приносил то солёных огурцов, то свежей сметаны. Сядут на крыльце, помолчат, выпьют чаю. Вася ни о чём не спрашивал — просто был рядом. И это помогало больше, чем любые слова.

Всё проходит. И эта печаль потихоньку тоже прошла. И грусть ушла. Как всякое горе, они не исчезли совсем, но стали мягче, тише, привычнее. И остались где-то на дне, как камешек в воде: не мешают, но иногда напоминают о себе.

Да, скучно. Да, одиноко. Но уже легче. Жизнь брала своё.

В тот день дядя Миша проснулся, как обычно — в семь утра. Почистил зубы, побрился, надел чистую рубашку — тётя Маша всегда говорила: «Миша, ты хоть дома сидишь, а выглядеть должен прилично. Вдруг кто зайдёт?» — и пошёл на кухню.

Заварил чай. Крепкий, с бергамотом — теперь можно было, никто не ворчал. Взял любимую кружку с отколотым краешком, ту самую, где футболист. Налил кипятку, бросил два куска сахара.

И поднял глаза на холодильник.

Новый. Красивый. Большой. Дети подарили на поминки — Ира с Максимом скинулись, привезли из города, установили сами. Белый, блестящий, с системой No Frost, про которую рассказывал мастер Дима. Холодильник как холодильник. Морозит хорошо, шумит не сильно. Места много — целая прорва.

Но чего-то родного в нём не было.

Старый «ЗИЛ» стоял теперь в гараже, накрытый брезентом. Дядя Миша не смог его выбросить. Слишком много лет вместе. Слишком много всего в нём заморо́жено — вареники, ягоды, щавель… Жизнь. А этот новый — чужой. Красивый, но чужой.

— Хороший холодильник, — сказал дядя Миша вслух. — Вот только кто теперь морозилку забивать будет? Кто наготавливать будет? Эхх…

Никто не ответил.

Он отхлебнул чай, поморщился — горячий, — поставил кружку на стол и вышел на крыльцо.

Сырой ветерок обдул лицо, взъерошил редкие волосы. Осень в этом году выдалась затяжная — не холодная, но серая. Небо висело низко, по нему медленно плыли облака. Где-то вдалеке, за садом, кричали вороны.

Сейчас горячий чай ощущался намного приятнее, чем в доме. Дядя Миша привалился плечом к косяку и обвёл взглядом двор.

Ира и Максим приезжали часто. Звонили почти каждый день. Максим спрашивал про здоровье, про работу, не нужно ли чего. Ира привозила продукты, стирала, убиралась, когда приезжала. Дочь она была хорошая — заботливая, любящая.

А вот Ксюша…

Ксюше теперь восемнадцать. Поступила в вуз — молодец, нечего сказать. Переехала в другой город, учится на кого-то там, с кем-то там. Дядя Миша не вникал.

Она сама никогда не звонила.

И он тоже не сильно горел желанием.

Прощения ей не было.

Не то чтобы он затаил обиду на всю жизнь. Нет, обида — она ведь как ржавчина: если не трогать, сама потихоньку осыпается. Просто… что-то сломалось там, внутри. И починить это было нельзя. Как тот старый холодильник. Запчастей не выпускают.

Он перевёл взгляд на рябину у колодца. Красивое дерево — разрослось за лето, ветки аж до самой крыши сарая дотянулись. Дядя Миша вспомнил, как сажал её. Ого, сколько лет-то прошло? Ксюшка ещё маленькая была, бегала вокруг, мешала лопатой махать. «Деда, а яблоки на ней будут?» — «Рябина, Ксюша, это не яблоня. Это для птичек. И для красоты». Она тогда расстроилась.

Как быстро жизнь пролетает. Ох, как быстро.

Он допил чай, поставил пустую кружку на перила и побрёл обратно в дом.

По телевизору сейчас должны были показывать интересный фильм — про войну. Дядя Миша устроился в кресле, пододвинул поближе пульт, включил.

На экране шли бои, стреляли, кричали «Ура!». Он смотрел, но не очень внимательно — мысли были где-то далеко. Просто хорошо, когда хоть что-то идёт. Не надо самому придумывать развлечения.

Вдруг фильм прервался на рекламу.

Дядя Миша вздохнул, потянулся за пультом — может, переключить?

Но рука замерла на полпути.

Он перевёл взгляд на стену.

Там, в деревянной рамке под стеклом, висела старая фотография. Давненько уже. Ещё с его юбилея — пять лет назад, кажется, или шесть. На фотографии они стояли все вместе: он и Маша в центре, Ира и Максим по бокам, а впереди, скрестив руки на груди и задорно улыбаясь, — Ксюшка. Ещё с обычными волосами, русой косой до пояса, без пирсинга, без зелёной краски. Счастливая. Вся семья — счастливая.

«Всей семьёй», — подумал дядя Миша.

А теперь никого.

То есть все живы, все здоровы. Но семьи нет.

В это время из телевизора зазвучал бодрый, нарочито весёлый голос:

— Покупай новый телефон в сети магазинов города С! Появилась новая модель — супер-флагман! Крутая камера, большой экран, быстрый процессор! А прошлогодний телефон — просто хлам по сравнению с ним! Можете уже выкидывать!

Дядя Миша застыл.

Смотрел на экран, где какой-то молодой парень с идеальной улыбкой крутил в руках блестящую прямоугольную штуковину.

— Так получается, — сказал он вслух, медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Мобильник, который через год стал хламом. И ради этого…

Он не договорил.

И не надо было. И так всё понятно.

Он чуть усмехнулся — невесело, горько, одними уголками губ.

Потом встал, подошёл к окну, положил руку на холодное стекло.

За окном шумел сад. Качались ветки рябины. Где-то далеко, на другом конце деревни, лаяла собака. Обычный осенний день.

Дядя Миша постоял так минуту, потом вернулся в кресло, укутал ноги пледом, который когда-то связала тётя Маша, и снова уставился в телевизор.

Фильм про войну уже кончился, шло что-то другое — какое-то ток-шоу, где люди громко спорили и перебивали друг друга.

Он не выключил.

Пусть себе шумят. В доме и так слишком тихо.

На столе, рядом с кружкой, лежал кнопочный телефон. Он не звонил уже несколько часов.

Дядя Миша посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на фотографию.

— Маша, — сказал он тихо-тихо, почти беззвучно. — Прости. Не уберёг.

В ответ — только тиканье часов. Старых, деревянных, с кукушкой, которая так и не чинилась.

Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

Фильм закончился.

В доме наступила тишина.