Разговорчики

Разговорчики (Фиолетовый кобальт)

«… и если вначале, Оленька, присутствие Николая Петровича в нашем доме, казалось мне лишним и неуместным, то теперь, я испытываю к нему совершенно иные чувства. Да-да, Оленька, совершенно иные!

Прежде я принимал его за фата, несерьезного, никчемного человека, манкирующего государственной службой, не желающего приносить пользу обществу. Однако, наблюдая за Вами и за альтерациями, случившимися в нашем доме, я чувствую, что был несправедлив.

Милая Оленька, вырвав Вас из привычного мира, и привезя сюда, в имение, в деревню, я ни минуты не задумывался о том, что Вам может быть здесь скушно или тягостно — я привык к неспешному течению времени, к покою и разумной размеренности. Мне казалось, что и Вы приняли эту жизнь и она вполне Вам по нраву.

Как же Вы переменились, душа моя. Разительно! Я снова увидел ту весёлую порывистость, импульсивность, ту детскую беззаботность, что когда-то пленила меня. Эти вечерние чтения у нас на веранде, прогулки, пленэры, рассуждения об искусстве, люди, вдруг заполнившие комнаты – поэты, музыканты, художники, театралы и прочая публика из местных, появившаяся вместе с Николаем Петровичем – они вновь разожгли в Вас огонь. Я и забыл, как Вы умеете смеяться, как шутите, как очаровательно аккомпанируете на рояле.

Возможно, Вас удивила моя вчерашняя несдержанность, и торопливость, с которой я увлек Вас подальше от гостей, в глубину сада. Но поверьте, я ничего не мог с собой поделать. Ничего-с! И даже сейчас, сидя в кабинете земской управы, я думаю о Вас и о ярком, шалфеевом мазке краски, скрытым легкими прядями волос. Оленька, клянусь, я не видел ничего прекраснее этого росчерка на Вашей щеке…»

***

«… вскрикнул. Глупое сочетание, но право, я не могу подобрать другого. Так, верно, кричит лис, попавший в капкан. Судорожно. Нервно. Стараясь не выдать себя голосом.

— Что это у Вас, вот тут, на щеке? – дрожа всем телом, спросил он. — Извольте объясниться!

Я подумала, что виной тому неосторожность и кто-то, видел нас сегодня в роще, но потом Осип Михайлович прижал меня к яблоне и трясущимися руками отвел волосы от лица.

— Где? О чем Вы? Не понимаю… – отвечала я

— Вот здесь, Оленька, туточки-с. Мне кажется, это краска. Да! Точно, краска, никакого сомнения!

Его пальцы прошлись по щеке вверх и вниз, будто Осип Михайлович, хотел размазать её, втереть в кожу. Я раньше не замечала, что подушечки на пальцах у него тёплые и чуть влажные, как садовые слизни.

— Это фиолетовый кобальт, Осип Михайлович. Мы с Николаем Петровичем писали шалфей. Помните поляну вдоль леса? Вон там…

— Шалфей значит? И как?

— Почти кончили.

— И хорошо. И замечательно, Олечка.

Осип Михайлович всё что-то бормотал, и водил по моей щеке, целовал шею, а я думала о Вас. Всё о Вас. И Ваших пальцах, перепачканных в фиолетовом кобальте».

***

«И Вам доброго времени суток, милый мой Сереженька! Хочу ещё раз поблагодарить Вас за то, что похлопотали о моём устройстве: хозяин – настоящий филин — мне не докучал, флигель отвели прекрасный, а публика, хоть и провинциальна донельзя, зато отзывчива. Принимали меня радушно, душевно, можно сказать. А виды! Что здесь за виды! Чистый восторг.

Но пора и честь знать, не то заскучаю. В ближайшее время соберу чемоданы и в Москву! В Москву! К выставкам, к званным обедам, к газетам и прочей шелухе, которой мне так уже (чрезвычайно!) не хватает.

А ты дорогой друг, будь ласков, загляни в художественную лавку на Кузнецком Мосту, купи холста хорошего, да краски полфунта – фиолетовый кобальт. Понимаешь, закончился, зараза…»

1912 год

Разговорчики (Жизнь)

— … а потом всё вдруг - бац! – и кончилось. Я не знал, что делать, просто места себе не находил. Нервы расстроились ужасно! Ужасно! Я, то хотел застрелиться, то принимался строить невообразимые прожекты. Представлял, как пересекаю Атлантику на какой-нибудь утлой лодчёнке или поднимаюсь на самую неприступную в мире вершину, а может напишу роман. Вот тогда-то она узнает мне цену, поймёт кого потеряла! Всё думал только про неё и только о ней. Жизни без неё не мыслил…Бывал во всех местах, где она могла появиться. Засыпал её письмами и цветами, караулил у подъезда.

Мой собеседник замолчал, достал из кармана пиджака портсигар, звонко щелкнул крышкой и достал сигарету. На балконе было удивительно тихо. Только бабочки бились о стекло подвешенного на перилах фонаря, да далеко-далеко, там, за полем и рощей, густо и протяжно сообщал о своем прибытии на станцию поезд.

— И что потом? — спросил я.

— А представляете, ничего! Проснулся однажды и чувствую — не болит, грудь не давит и дышать будто легче. Попустило, значит. Я снова стал много работать, завёл себе практику. Женился. Сын-гимназист. Живу вот.

Он чиркнул спичкой, поднес её к сигарете и прикурил. На мгновение неяркое пламя озарило его худое, вытянутое лицо — желтое, скучное и строгое. Даже в голове не укладывалось, что такой человек мог чувствовать то, о чём говорил. Испытывать что-то яркое, сильное, волнующее.

— Да-а-а. Живу и живу, — он глубоко затянулся, откинулся на спинку кресла и больше за весь вечер не произнёс ни слова.

1914 год