прогулка по осеннему саду

Часть первая Глава 1

Вечер окутывал рыжий закат. Небольшой город. Типичная суета совсем не обращала внимания на всхлипывания такого маленького мальчишки с раной в левом бедре. О нем волновался только один человек – чужак для этих краев. Молодой худой мужчина в бордовом пальто пытался остановить кровь, идущую из раны пострадавшего. Пот лился со лба его и падал каплями на истрескавшуюся брусчатку. Мужчина тем временем уже почти сделал все необходимое для спасения. Удостоверившись в безопасности бедолаги, мужчина успокоился, но что-то кольнуло в правом боку. Оттуда тоже хлестало красное нечто. «Надо быстрее решить это». Боль в правом боку под ребрами. Но времени на долгие раздумья нет.

Перемотав себя, мужчина поднял револьвер, лежавший на земле, взял на руки мальчика и собрался в больницу, которую только что проходя видел. Держать ребенка было невыносимо больно, но в то же время он сам был таким легким, что если бы мужчина был здоров, то с легкостью поднял бы его одной рукой над головой. Прорываясь через пустые улочки, единственными обитателями которых были пара пьяниц одна старушка с прогнувшейся спиной и компания людей, еле стоявших на ногах, худой человек в бардовом пальто боялся, как бы от жжения в боку не расслабить руки и не уронить мальчика. Сделав ещё один трудный шаг и повернув на другую улицу, мужчина в бордовом оказался перед больницей. Больница эта вообще не была похожа на место, где смогут вылечить, а скорее на заброшенное лет сто назад общежитие: все истрескавшееся, будто стоит не благодаря фундаменту, а вопреки.

Внутри больницы коридоры напоминали кишечник, в котором переваривалась масса, состоящая из лежавших на разломанных кушетках больны, долгий взгляд на которых мог вызвать скрежет на зубах, чувство страха. Женщины в почти белых халатах пробегали в своих делах туда-сюда. Мужчина остановил одну и как можно быстрее и решительнее сказал:

- Стойте! Тут человек ранен! Примите его скорее.

- Отнесите в кабинет 108, дальше по коридору. Там примут. – не останавливаясь и даже не смотря на него, ответила женщина.

Мужчина крикнул вслед «спасибо» и уже оказался в кабинете 108. Зайдя туда, он почувствовал глубокий укол в сердце, где все на мгновение сжалось. Это была большая палата с высокими грязными стенами, переполненная койками с людьми, которые на первый взгляд казались мертвыми, и лишь через секунду замечаешь, что тяжелое, прерывающееся дыхание всё ещё держит их души в телах. Мужчина решил, что лучше не стоит его тут оставлять и побежал в гостиницу, в которой не давно остановился.

Когда врач бежал по улице, приговаривая шепотом «держись», он заметил, что мальчик стал бледнеть, а вдохи становились реже. Это его заставило ускориться, и уже через пару кварталов он был номере гостиницы, в которой он остановился.

- Здравствуйте, господин Стампединский. Вам помочь? – обратился с вбегавшему в отель врачу хозяин гостиницы, а по совместительству уборщик, прачка, портье. Лицо было перекошено, а лоб напряжен и морщинист.

- Нет, нет, спасибо. – ответил мужчина в бордовом, не кинув даже свой взгляд на него. Стампединский дальше побежал в свой номер на второй этаж, где его уже ждали инструменты, лежащие в его саквояже оливкового цвета.

Войдя в номер 27, он тут же аккуратно уложил на кровать уже не просто беспризорного мальчика, а своего пациента и начал готовиться к операции. Из внутреннего кармана пальто вытянул очки с огромными по диаметру линзами и надел. Первым делом он достал бутылку водки. Промыл ей рану, руки и инструменты. Потом снял шину и стал залечивать рану…

Глава 2

Прошел один день, и мальчик тяжело проснулся. Не шевелясь, он открыл глаза и посмотрел на потолок - Он был серо-желтым - затем на стены и свет, бивший из окна. Мальчик продолжал направлять свой мутный взгляд в разные стороны, пока не услышал тяжелое мужское дыхание под окном. Тревога заставила ребенка повернуть голову. Под окном сидел на стуле человек в черном пиджаке.

Мужчина очнулся от дремоты при движении мальчика, резко поднял голову, лежавшую на спинке стула, и надел очки, лежавшие в руках. Брови его сразу напряглись, а впалые щеки покрылись ямками.

- Ты очнулся. – Довольно произнес мужчина. – как себя чувствуешь?

Мальчик был ещё в шоке и плохо помнил произошедшее до этого. В ответ он лишь тяжело и прерывисто вздохнул, не сводя настороженных глаз с человека у окна.

- Не нужно бояться. – Мужчина встал, скинул с плеч висевший пиджак, под которым была жилетка и белая рубашка. Он прошел к графину с водой и набрал стакан. – Я поставлю его на тумбу, если хочешь пей. – потом он повернулся обратно к окну, а мальчик медленно протянул руку к стакану. – Меня зовут Михаил.

Михаил говорил, смотря в окно и кидая взгляд на лежавшего на кровати.

- Сейчас ты под моей заботой, хочешь-не-хочешь, но тебе придется ответить на пару вопросов. Я не могу быть спокоен, зная, что дети берут оружие, чтобы прокормиться. Где ты его достал?

- Нашел – сиплый голосок звучал чуть сухо. – у одного человека.

- я его забираю и, кстати, свою брошь тоже. В обмен на деньги и еду, устроит? – спокойно сказал Михаил

- Нет! Не… - Звонкость переменилась на шепот, Михаил увидел, как тот схватился за ногу.

- Что случилось?

- Ничего. – Лицо мальчика будто шипело болью, а затем постепенно упокоилось.

- Все в порядке, тебе не надо напрягаться. В любом случае, у тебя только один вариант - согласиться.

Мальчик смотрел на человека, как загнанный в угол, израненный зверь. Не смотря на рану, он весь напрягся перед прыжком.

- можешь успокоиться. Я не хочу тебе зла. Обещаю, что я не наврежу тебе. Тебе надо ещё хотя бы пару дней полежать, чтобы восстановиться. Я продлил этот номер ещё на пять дней. Но этим вечером я уже уйду, оставив тебя.

Человек в белой рубашке пару раз ещё менял бинты мальчику, приносил ему поесть и давал пить таблетки, немного постепенно разговорив его. Он спросил у мальчика сначала имя, потом про семью и про жизнь, а тот сначала не желая говорить, в один момент рассказал все. Мальчика звали Исаак. Ему было двенадцать с половиной лет. Родителей нет, есть старый заброшенный домик-сарай, а там старшая сестра. Она его растит и кормит, но еды было мало, поэтому Исаак стал воровать. Маше, его сестре, это очень не нравилось, но других путей в те времена не было. Сама девушка работала и днем, и ночью, получая очень мало.

Неделю назад Исаак в трактире встретил пьяного ветерана, таскавшего в кобуре пистолет. Его Исаак и взял. А набравшись смелости, вышел грабить, ему попался человек в красном. Пригрозив пистолетом, Исаак получил от него кошелек и еле заметную печальную улыбку. Затем мальчик заметил на пальто брошь и потребовал её. С лица исчезла улыбка, и на нем появилась угроза. Но он снял брошь в виде красного пятилистного цветка и протянул. Исаак схватил, быстро развернулся и стал бежать. Но он споткнулся, упал. Пистолет в руке его выстрелил. Михаил почувствовал, как закололо в боку. Пуля попала в камень и разлетелась на осколки, ранив обоих.

Мужчина дослушал историю мальчика, ничего не сказав, протянул сверток хлеба из рюкзака, и стал собираться.

- Уже вечереет. Мне пора. Не знаю, увидимся ли снова. Выздоравливай. И, не надо больше так делать. Будь сильнее.

- А как же тебя зовут? Я до сих пор не знаю имя.

- Меня зовут Стампединский Михаил. Я врач, иногда зовут фельдшер. Я пойду, прощай.

Мужчина негромко хлопнул дверью и исчез. Выйдя в коридор, он повесил брошь, которую он держал в кармане. Он достал кошелек, чтобы посмотреть, сколько у него осталось денег. Было мало для всего его пути, но достаточно, чтобы прожить ещё недели две.

Глава 3

Михаил собирался покидать город. Уходя, он чувствовал тоску, хотя он провел слишком мало времени в здесь, чтобы привязаться. Улицы были узкими, густо населенными стариками, худыми женщинами, тихими маленькими детьми. Дома были невысокими серыми, сливались с постоянно серым небом, которое постоянно выглядело так, будто вот-вот пойдет дождь, но этого так и не происходило. Город явно жил, но не ярко и броско, как привычно представлять при произношении этой фразы.

Стампединский шел медленно, стараясь насладиться последним моментом наблюдения за этим городом. Каждый камень в основании дома, каждое тщательно вымытое окно, но с облупленной краской на некогда белой раме – всё оставляло свой след в памяти гостя этого мира.

Сам гость довольно сильно выделялся из подобного скромного антуража. Михаил Стампединский был высок, худ, на голове сидела черная шляпа-цилиндр, под которыми лежали волнистые тонкие черные длинные волосы, носил он бордовое пальто. Слева на воротнике висела брошь в виде красного цветка. Его шаги были тихими, но движения – раскованными. Очки обычно он не носил и держал их в кармане. Лицо было высушенное, губы тонкие, окруженные щетиной, янтарные глаза постоянно казались уставшими. Брови тонкие и длинные. Люди же вокруг были очень крепкими телом, невысокими. Одежда у местных делалась из гораздо более тонкой и мягкой ткани, цвета мягкие и не выделяющиеся среди их окружения.

Плотно отобедав в первом заведении, которое попалось по дороге, Михаил направился по главной дороге в поисках кареты. Постоянно ему попадались только городские извозчики, пока он не спросил у одного раздобревшего старика. Тот, покрутив свои моржовые усы и проведя рукой по лысине, окруженной седыми волосами вокруг, сказал молодецким голосом, что за поворотом. Там, дескать, постоянно ждут работы кучера.

Стампединский увидел одного человека у кареты, всего скрюченного от постоянной езды, и спросил, какой соседний город есть, и сколько будет до него добраться. Мужчина разложил карту из старой засаленной ткани, некогда нарисованную от руки карандашом, и объявил: «ближайший от Альбтутовки город есть трех днях езды, но есть перевалочный пункт у Окаики, речка такая. Довольно близко». Михаил согласился поехать к реке, чувствовал, что не вынесет долгой езды, да и денег может не хватить.

Глава 4

Спустя довольно недолгую поездку, во время которой ничего особым образом не происходило, кроме легкого дождя, который длился чуть больше пары минут, кучер объявил:

- Вот Окаика. Мы уже недалеко.

Михаил посмотрел в окно и увидел небольшую реку, которая разрезала луг, местами пожелтевший, на десятки кусочков. Река бежала быстро, казалось, что в таком течении вообще невозможно какой-либо рыбе жить.

Под копытами лошадей и под колесами кареты землистая насыпь постоянно издавала булькающий и хлюпающий звук, который воспринялся Михаилом забавным.

Показался какой-то деревянный домик с желтыми стенами и большой табличкой рядом: «Окаика, русло». Из окон горел теплый тусклый свет, что было заметно в вечернее время. Кучер подъехал, и сказал выходить и ждать его у входа. Сам в это время отвязал лошадей и завел их под навес в стойло. Стампединский, высоко перебирая ноги и пытаясь не испачкать ботинки, подошел к крыльцу. Затем подошел кучер и они оба вошли в дверь.

Встретил первым запах горелой выпечки, затем Михаил огляделся, увидел слева будку, в которой должен быть смотритель, но там его не было. Затем напротив будки он увидел фигуру человека, лежавшего на диване и тихо сопевшего.

- Роман! Ты почему спишь на работе? – громко спросил кучер. От звона его голоса, смотритель резко проснулся и свалился с дивана.

- Тиша! Рад тебя видеть. Какими судьбами?

- Да вот, человека подвез, немного работаю. Ты-то как?

- Да помаленьку. Кстати, о маленьком. Как твои дети.

- Хорошо, младший в гимназию учиться пошел. Старшие уже год как все закончили.

Михаил наблюдал, как они обменивались фразами, попутно разглядывая окружение. Стены были из дерева, крашенного в белое, но по углам ползла черная плесень. На низком столике у дивана стояла керосиновая лампа, кофейник и лежали четыре пустые кружки разных размеров. У дивана лежали перевязанная жгутом толстая стопка пожелтевших газет и пара книг.

Михаилу предложили переночевать за совсем ничтожное количество денег, и он согласился. Перед тем как лечь спать, он расплатился с кучером, который продолжил допоздна говорить со своим приятелем.

Утром Стампединский спросил у снова дремавшего смотрителя дорогу до столицы. Тот сказал, что ему нужно просто идти дальше по дороге, там он встретит Анлакушку, что бы это ни значило, а дальше спросит. Спустя пару выпитых вместе с Романом кружек кофе, врач отправился в дорогу.

Глава 5

Фельдшер шел, не спеша, пинал камень, постоянно попадавшийся под ноги. Дорога зыбкая и болотистая здесь, у русла большой реки Окаику. По сравнению с другими местностями этой страны, эта земля в позднюю осень особенно светла. Ещё больше поражал пейзаж после серого и тусклого города. Единичные деревья потеряли листву, и те выглядели черно-белыми изгоями тут, среди зелени кустов, мхов, травы, крон королей природы, чья выдержка и характер оказался сильнее других.

Под каждым шагом водянистая почва чавкала. Ветер дул в лицо, то сметая шляпу с головы, то натягивая её на нос. Пальто теребилось и дрожало.

Птицы щебетали, и вдруг перестали. Ветер становился злей. Вороны, сидевшие на ветках деревьев, взмыли вверх и улетели по направлению ветра. Чавканье земли стало не в ритм шагам Михаила. Послышалось тяжелое громкое дыхание. Шедший обернулся и увидел, как белая бестия летела в его сторону. Он попятился назад от испуга. Та приближалась, и становилась явной. Большой бледный конь с тяжелыми копытами, гигантской мордой, на нем сидела синяя фигура.

Стампединский помахал рукой, а они пролетели мимо. И уже вдалеке стали разворачиваться. Солнце закрылось большим облаком. Рысью они подскакали к Михаилу. Из-за головы показался очень высокий, крепкий офицер лет сорока. Его фуражка была натянута на глаза, из- под неё виднелся большой нос и пышные светлые усы. На синей форме висел золотистый аксельбант, звенели ордена и медали, из-за спины торчала винтовка, на поясе обоюдоострый короткий меч. Высокие сапоги. Конь был просто гигантским. Даже по сравнению с довольно высоким фельдшером, он возвышался над ним минимум на полметра. Грива была очень жесткой, она стояла пиками и торчала во все стороны.

- Здоров. Что хотел? – Широкий баритон прозвучал из уст офицера.

- Можете немного повезти, хотя бы недалеко?

- Давай. Садись.

Фельдшер подошел слева от коня. Поднял голову вверх, и у него не было никакого понятия, как залезть на эту мясную махину. Офицер наклонился к голове коня, погладил по могучей шее и сказал:

- Пушка, опустись.

Конь ляг на живот и позволил Стампединскому залезть на него. Потом офицер двинул ногой, конь поднялся. Они двинули далее по дороге.

- Что делает человек в городском костюме так далеко?

- Иду в Мел-Каструм. А Вы куда?

- Убери, пожалуйста, эти формальности. Я скачу домой. Хочу видеть своих детей и жену.

- А это далеко?

- Неужели шпион передо мной?! Что же ты спрашиваешь вопросы, ответы на которые тебе ничего не дадут. Будешь слишком много спрашивать, скину в первую лужу.

Михаил весь сжался.

- Да ладно! Что ты так пугаешься. Я шучу. Но предупреждаю. Если не нравятся мои шутки, придется прыгать на ходу. Я не остановлюсь.

- Я тогда посижу… А как тебя зовут? Меня Михаил.

- Я Валентин. Женат на Валентине. Смешно, да?

- Ты в парадном, а почему?

- Еду с Нонского договора. Там был одним из многочисленных представителей. Там мне генерал подарил этого коня. Сказал, что имя дурацкое дал ему его сынок, а оно прижилось. А ты кто?

- Просто путешественник. – поджав губы, сказал Михаил

- Дурной выбор времени для путешествий. Не безопасно.

- Не соглашусь. Природа всегда одинакова и красива. Сам оглянись, в какой красоте вы живете. Вон великие сопки. Сосны, быстрая река с прозрачной водой. Всем этим трудно не наслаждаться.

Мир вокруг прекрасен. Без очков фельдшер видел немного, иногда только цветастые пятна. Но даже этого достаточно, чтобы колыхалось сердце.

Быстрые скачки длились долго. Пейзаж не менялся совершенно, но и изменений никто из скакавших не хотел. Но маленькое изменение появилось – дальше по реке виднелся деревянный мостик. Он казался по-детски не аккуратным.

Конь подскакал к нему, резко повернул, из-за чего Стампединский чуть не выронил свой саквояж на землю. А когда конь продолжил движение также неожиданно, брошь в виде красного цветка, подкинулась и стукнула по фельдшерскому лицу. На мосту копыта громко, даже оглушительно стучали.

Глава 6

Начало темнеть, закат розовел, месяц блестел. Прохладный запах ранней осени стал сильнее. На другой стороне реки они пробежали ещё пару километров, прежде чем Валентин остановил Пушку и сказал слезать с него Михаила. Тот чуть не подвернул ногу, когда падал с животного. Они сделали костер, на нее решетку, поставили походную кофеварку. Все сели и стали ждать, когда вскипятится напиток, а пока жевали вяленное говяжье мясо. Валентин без всяких сомнений угостил не только Михаила, но и Пушку.

Костер трескался и шумел, летели искры, лилась неумелая, но приятная музыка из губной гармошки. Усы Валентина смешно колыхались во время игры. На решетке шипело филе и бедра только пойманной дичи, оно источало запах до неприличия большого количества специй.

Валентин перестал играть и спросил:

- А ты умеешь играть? –он протянул губную гармошку.

- Нет, но просто в музыке разбираюсь, ты много ошибался. – дружественно иронизировал Михаил. В ответ услышал негромкий смех.

- «Ты много ошибался» - передразнил с едкостью собеседник – Как ты можешь судить, если не умеешь играть? Умеешь умничать… Еда готова. Едим!

Они сняли птицу с огня и поделили пополам. Михаил сполоснул руки, затем намылил, сполоснул, ещё намылил, сполоснул и только потом вытер. Мясо было жестким, но не это беспокоило Стампединского. Очень остро; казалось, дышать невозможно. Михаил тут же прильнул к своей фляге с водой.

- Не нравится? У иманцев принято есть пищу с достаточным количеством вкуса… Ты явно неместный. Быть может, ты эрканец. – Валентин не улыбался. – не волнуйся. Я это понял почти сразу.

- И ты ничего не сделаешь?

- А что я должен сделать? Если я много убивал на фронте, не значит, что захочу ещё. Но вас простить не смогу. – Впервые из-за фуражки выглянули черные, блестевшие от света костра глаза.

Михаил чувствовал, что опасности нет, но волнение было. Все, что он смог сделать в тот момент, это посмотреть в глаза в ответ. Валентин глядел секунду другую, затем снова спрятал свой взгляд на вечно под козырек.

- Не будем о горьком, лучше ешь острое. – он снова вернул жизнерадостную интонацию в речь. Когда Михаил в очередной раз потянулся за флягой, офицер смеялся. – ты мне напоминаешь мою дочь, она, когда впервые попробовала что-то острее, чем материнское молоко, тут же заверещала, маленьким трудно понять всё удовольствие этого вкуса. Однажды она стала вытирать рот плюшевого медведя после того, как, играясь, накормила его кашей. У него аж глаз-бусинка отвалился. Так долго плакала, пока я не пришил глаз обратно.

Они сидели и продолжили общаться, будто тех мучительных секунд вражды и не было. Офицер продолжал играть, постоянно шутил и кормил своих спутников. Позже он объявил:

- Так, спим три часа, и отправляемся в дорогу, успеем к завтраку. Дальше там пойдешь сам. А теперь спим.

Валентин постелил покрывало и лёг на него в одежде, сняв только китель и повесив его на дерево, долго поправляя. Он предложил фельдшеру лечь другой стороной, но тот отказался. Стампединский уперся о дерево, подложив под спину и голову сумки. Все легли спать, и только конь всё время то копытом стукнет, то громко фыркнет носом.

Глава 7

Рассвета ещё не было, светало вскользь поверхности земли синим цветом. Пушка припрыгивал с ноги на ногу, в ожидании начала движения. Фельдшеру было трудно встать, он ворочался в надежде продлить свой сон. Но он упал боком с дерева на землю, и это его пробудило. Валентин уже давно стоял на ногах, всё собрал, и теперь умывался в речке, особенно внимательно он проходился по своим усам. Фельдшер встал, поправил одежду и пошел к речке тоже привести себя в порядок. Затем они окончательно собрались, сели на коня. В этот раз снова не без проблем: Пушка чуть не лягнул по животу не приятно дотронувшегося Стампединского.

Первый луч солнца ознаменовал начало движения. Прохлада била по коже. Река, шедшая параллельно дороге, скоро бежала, выбрасывая вверх переливающуюся разными цветами рыбу. Вода была прозрачной, с бирюзовым оттенком, дно было гладким камнем устлано.

Валентин остановился, шелохнувшись всем телом, посмотрел вдаль. Он произнес:

- Смотри, тут две реки объединяются в одну. Очень странно, уже не время, чтобы Окаика выходила с берегов и текла по всем дорогам… Боюсь, что с домом что-то случилось. Надо спешить.

А затем, сильно размахнувшись поводьями, погнал Пушку. Сердца троих стучало в такт галопу. Мимо пролетали деревья и поля, река то расширялась, то сужалась до небольшого ручья в семь метров шириной.

Вдруг из реки что-то показалось, и фельдшер надел очки, чтобы увидеть. При такой тряске он чуть не уронил их. Он посмотрел: из реки торчали какие-то небольшие столбы серого цвета, их было не много. Михаил дернул за плечо офицера, указав туда рукой.

- Валентин, смотри!

- Да… Я уже понял.

Они подскакали до столбов и слезли с коня на берегу.

- Что это и что тут произошло?

- Не знаю, что случилось. Но это мой милый дом. Вот тут я жил. – печально произнес Валентин. – Вот тут была наша с супругой комната, а вот тут двор. – он показал рукой на три столба, вероятно, на них держался дом. Затем он стал медленно спускаться в реку, глубина ему было повыше колена.

В реке было много рыб, которая в этой прозрачной воде, бесцельно гуляла у дна. При появлении Валентина, рыбки засуетились, размахивая хвостами, и отплыли от него.

- Ты не слишком спокоен, а как же твоя семья?

- Вода обычно так не поднималась, и сейчас уже слишком поздно для времени, когда Окаика выходит из берегов. Но это не впервые здесь, просто обычно поменьше. Валя и дети, наверное, у отца. Его дом находится выше по течению. Я уверен, что с ними всё в порядке. Жалко дом, а так всё нормально.

Фельдшер захотел тоже посмотреть на дома и, закатав штаны, полез в воду. Какая всё-таки холодная река! По всему телу прошелся шок. Вокруг ног вились рыбы, вовсе не страшась пришельца. Он подошел к разрушенному дому и оглянулся. Над голубой водой возвышались брёвна, одна стена упорно преграждала путь течению, а на одном столбе разместилось гнездо для маленьких птиц. Оно пустовало, так как уже осень, пора на юг. Фельдшер посмотрел на дно. Там под тяжелым камнем торчало что-то серое, похожее на хвост белки, оно болталось от течения. Михаил подошел и отодвинул камень ногой, и оттуда потоком унесло какие-то лохмотья из ткани и последние клочки пуха, всплыли две пуговицы разного цвета.

- Поехали. Надо спешить. – Валентин отвлек от раздумий Стампединского.

Глава 8

Они погнались за ветром к вершине горы-источника реки. Пушка, отличавшийся своей силой и выносливостью, всё равно тяжело переносил такие нагрузки. Подниматься в гору с двумя на спине и ещё груз. Он пыхтел и кряхтел, но офицер решительно отказывался останавливаться. Лишь пару раз на полчаса он просил слезть Михаила и слезал сам, чтобы дать отдышаться коню, но даже тогда он не тормозил, а быстрым шагом вел Пушку.

За спиной открывался живописный вид, который только мельком удавалось увидеть, ведь все торопились. Луга и поля, изрезанные реками и ручьями, заходили за горизонт, а Окаика из тоненьких ниточек сводилась в одну, проходящую сквозь эти земли.

Начался еле заметный дождик и тут же закончился. Остался только запах сырой свежести. После выглянуло солнце, но исчезло почти сразу.

Они подошли к плато, сели на коня и продолжили движение верхом. Вскоре, оказавшись в маленьком пролеске у вершины посреди больших камней, некогда отколовшихся от горы.

- Мы близко. В этом лесу живет отец. – сказал офицер

Тропа оказалась заброшенной, роща глухой. За деревом виднелся охотничий домик.

Он был разрушен. Валун с вершины, падая, попал прямо в бревно, на котором, все стояло. Рядом в речке лежали на дне такие же валуны. Вероятно, это повлияло на течение реки и наводнение в той деревне. Если это произошло так быстро, то вполне вероятно, что никто в той не смог даже понять, что происходит.

На вершине виднелась небольшая дыра, покрытая копотью и чернотой. Здесь кто-то был, и кто-то всё это сотворил.

Оба пребывали в шоке. Молчание прервал наивный вопрос от Михаила:

- Что же тут произошло?

- Не важно уже. – сказал Валентин - Слезь, пожалуйста.

Михаил послушался. «Уходи». Он пошел прочь.

Когда он отошел уже далеко, птицы поднялись с деревьев и тучей полетели от леса.

Глава 9

Стампединский двигался по дороге уже пару дней после встречи с офицером. Выспавшись в комнатке такой же опустелой станции, как и та, что находилась у русла Окаики, он поднялся, быстро поблагодарил смотрителя и пошел. Как сказал смотритель, в двух километрах есть село Анлакушка. Там ходят поезда. Так что можно будет там сесть.

Михаил Стампединский в пути пребывал в бессмысленных раздумьях. Мысли в голове вспыхивали и затухали быстрее любой спички. Но одна никуда не девалась. «Поскорее бы прийти в Мел-Каструм, и выпить с ним по кружке чая».

На каком-то шагу на него нахлынули воспоминания из раннего детства. Михаил на пару мгновений потерял связь с реальностью, задумавшись о нём. В его голове всплыл пейзаж, который он наблюдал каждый день… Огромная яблоня, растянувшая свою тень повсюду, стоит на холме, а на ней висят качели. Вечерами маленький Миша раскачивался на них и, задерживаясь на мгновение на самой высоте, видел всё вокруг, как на ладони: вон там поля, вот тут улочка, вдалеке огромным пятном почти черный лес, а вот здесь его дом. Потом спускался с холма, чтобы поиграть с другими детьми. Но вспоминать о доме было болезненно, и фельдшер попытался отмахнуться от этих мыслей.

Дорога постепенно искривлялась и гнулась, и из ровной в начале теперь превратилась в извилистый серпантин, обходивший большие рытвины и ямы. За одним таким поворотом дорога терялась в пролеске. Фельдшер шел почти по прямой, перепрыгивая ямы, и лишь изредка наступал на дорогу. Дойдя до поворота у пролеска, он увидел, что находится на вершине сопки, откуда можно было увидеть бескрайние поля и маленькую деревушку из пяти-семи улиц. Вниз по склону вела крутая широкая тропа, на которой карета не сможет пройти, но человека четыре, идущих в ряд смогут.

На этом пути шли три точки, одна совсем маленькая, а другие две чуть больше. Михаилу стало интересно, что это, поэтому он немного добавил шаг. Спускаясь по склону, Михаил догнал их и уже смог разглядеть силуэты. Шли два человека и совсем сухонькая лошадь. Один человек имел очень широкую спину, одет в синюю куртку черные штаны и большие сапоги с длинными волочащимися шнурками. Рядом с ним девочка, явно очень маленькая, но одета в сотню различных одежд, а с головы свисала косичка, торчавшая из-под широкой шляпы. «Подождите» - громко сказал фельдшер, те обернулись, и даже не сбавили темп ходьбы. Михаил добежал до них и сравнявшись с этой шеренгой. «Здравствуйте, куда идете, может нам по пути?» - С ходу Стампединский спросил. «Здравствуйте, не уверен – широким басом сказал мужчина – Мы уходим из этих краёв». «Интересно, а я наоборот, но так как мы идем в одном направлении, значит, нам пока по пути. Меня зовут Михаил. А вас как?» - «Я Арам, это Рема» - проговорил мужчина, сначала указав своим большим, как палка колбасы, пальцем на себя, а затем на девочку. Затем Михаил спросил, что это за деревня внизу. Но ответа не услышал, точнее не услышал ничего. Восходящий ветер подул им прямо в лицо, из-за чего ничего услышать не получилось. Это перебило Арама, и Михаил ещё раз спросил. Арам сказал: «Вот эта деревенька - …». Переспрашивать в третий раз уже постеснялся и понимающе кивнул головой. Михаил подумал: «Дойду – узнаю, может, это та самая Анлакушка».

Началась неловкая пауза в разговоре, которая протянулась почти до самого прибытия в деревню. Даже вблизи она выглядела совершенно не впечатляющей. Встретила парой заброшенных домов, другой конец улицы был виден даже отсюда, и единственное, что могло зацепить глаз это одна сгоревшая постройка, которая по форме напоминала конус с интересной фигурой на верху, и большое трехэтажное кирпичное здание. Создавалось ощущение, что это место обошел внешний мир на несколько веков, здесь не могло произойти ничего.

«Арам! Она стала хромать ещё сильнее. Что делать?» -вдруг с испугом произнесла Рема. Арам, до этого и так казавшийся напряженным, теперь же взвелся, и это было видно по каждой части его тела: от его глаз и мимики лица, до ног, которые начало потрясывать. «Я, возможно, могу вам помочь» - произнес Михаил. «Как?» - произнесли Арам с раздражением и Рема с надеждой. Михаил объяснил, что разбирается в лечебном деле, поэтому может попробовать помочь. Арам отнекивался и тянулся своей правой рукой к поясу, на котором висела кожаная сумка размером с его большую ладонь. Но Стампединский убедил его, что у него хватит сил и знаний, чтобы справиться. Он сказал, что ему необходимо достаточно чистой воды, место, где лошадка могла лечь и не дергаться. Решили они уложить лошадь у уже не молоденькой березы, привязали её, так, чтобы она не смогла встать, выставили переднее больное копыто и начали вымывать грязь с него. Сам фельдшер уже помыл руки, достал парочку инструментов, которые могли ему понадобиться, надел очки. Чуть выше копыта воткнулся стеклянный осколок, что показалось удивительным врачу. «Где же эта лошадь ходила, раз умудрилась зацепить стекло, тем более так глубоко?». Доставали его с огромным трудом, лошадь оказалась сильнее, чем выглядела. От боли она чуть не порвала все веревки и не сломала бедную березку. Арам пытался держать её. А фельдшер крутил осколок туда- сюда, доставляя неимоверную физическую боль не только парнокопытной, но и себе моральную. Наконец стекло вылезло, Стампединский ещё раз промыл спиртом, затем перемотал тканью, которую ему дал Арам. Этот лоскут ткани сильно напоминал что-то из многочисленных одежд Ремы. Сама же Рема тряслась при виде дергавшейся животины. «Всё. Дайте ей отдохнуть, пока сама не встанет» -сказал фельдшер. «Спасибо» не прозвучало. Глубокое молчание, прерывавшееся тихими всхлипываниями девочки. Арам же хмуро смотрел то на лошадь, то на врача.

Глава 10

Новые знакомые фельдшера присели рядом с лошадью, которая лежала, почти не двигаясь. Стампединский сел подальше, очки ещё не снял. Не любил он хоть как-то двигаться после даже самых легких работ. От некоторого безделья он стал пристально разглядывать ту парочку.

Она показалась ему теперь интереснее, чем при первой встрече, вероятно, потому что в очках можно увидеть большее. Лица обоих были круглыми, и если Рема из-за этого выглядела милее, то Араму с его постоянно нахмуренными бровями это явно не шло. Подобное сильно уменьшало серьезность, добавляя некоторую комичность такому высокому и широкому человеку. Вообще они вдвоем были очень друг на друга похожи. Глаза у обоих черные настолько, что трудно определить где радужка, а где зрачок. Сама форма глаз змеиная, хищная. Волосы темные и жесткие. Единственное отличие между ними – тон кожи. Арам был смуглее, а Рема бледная, казалось, почти до нездорового. Но что больше всего зацепило глаз валявшегося Михаила, так это то, что у обоих был шрамы-насечки над правой бровью. У мужчины четыре. У девочки точное количество определить было трудно, она прикрывала своими волосами, из-под которых торчали два таких. Спросить Стампединский не осмелился.

Фельдшер посидел ещё минуту и подумал, что стоит уже пойти дальше. На прощание махнул рукой и пошел, но «Стойте» спокойно прозвучало из уст Ремы. Фельдшер обернулся, Рема подошла и протянула ему букет из нарванных рядом цветов. «Это в знак благодарности. Спасибо Вам за помощь.» Фельдшер взял цветы, не совсем поняв, как ему на это реагировать, улыбнулся и сказал «до свидания». Рема провожала его взглядом, а Арам сидел с закрытыми глазами. Михаил уже шел далеко.

Анлакушка – табличка у входа наконец-то объявила, как называется деревня, которую с сопки увидел фельдшер. Рядом с табличкой был маленький памятник, на котором написано, что деревня так названа в честь работницы-героини, Анны Лакушевой. Родилась она здесь, а звание героини заслужила во время войны, став самым лучшим работником-женщиной. «Лучшая» - на этом слове фельдшер задержался, после пошел дальше.

Михаил шагал и чувствовал легкость в карманах, которая вызывала у него напряжение. Пощупав их, он с горечью осознал, что денег осталось может и не катастрофически, но мало. Нужно что-нибудь придумать: путь не близкий, а с тем, что он имеет сейчас, не хватит и на самое позорное место для сна на одну ночь. Поэтому было решено поискать в этом месте возможность заработать энное количество вечно звенящих монет.

Перед ним шла широкая длинная улица, которую пересекали десятки маленьких других. Главная дорога, не смотря на свою прямоту, не ясно куда вела. Что-то внутри фельдшера говорило, что идти по ней не стоит, а что-то иное перебивало эту мысль и говорило: «Иди. Что, боишься прямых дорог? ХА!». Стампединский поддался на собственную провокацию и направился вдоль большой дороги.

Глава 11

Пересек одну улицу, вторую, третью, но кроме разбитых дорог, грязных худых кошек, разрушенных избушек, сарайчиков и одной большой свалки ничего не нашел. Но тут он дошел наконец-то до центра этого скопления погоревших и сгнивших будок, где он обнаружил маленькую площадь. Эта площадь была почти захвачена дикими растениями, которые прорывались через брусчатку, но несмотря на это, она выглядела прилично и капельку аккуратно. Во многом результат такой гармонии между беспорядком и красотой был достигнут благодаря цветам, росшим только «пятнами», будто сверху кто-то делал с помощью кисти и красок изящные кляксы. Но не красота пейзажей сейчас интересовала Михаила. Он искал, где его навыки врачевания пригодятся.

Пройдя чуть глубже в сквер, он увидел место выдачи гуманитарной помощи, где было много всяких стариков, которые пережевывали своими беззубыми деснами выданную им кашу. Михаил сначала долго мялся, размышляя о том, как бы ему поделикатнее спросить про работу, про больных и нуждающихся, про место, где можно немного заработать. Но ему помогло его кроваво-красное пальто, на которое обратила внимание женщина лет сорока пяти в бело-голубой форме, на вид не самая здоровая, но несмотря на это, в её глазах читалась бойкость и энергичность. Она, завидев его в метрах двадцати, окрикнула его. Фельдшер сначала оглянулся, не сразу поняв, к нему ли именно обращаются, а после повторного зова он тут же подошел. Каждой частичкой своего тела женщина давала понять, что с ней шутки плохи, и не дай бог тебе её не послушаться сразу же. Когда же Михаил подошел, она произнесла:

- Что это у тебя за одежда такая, юнец? Да и вид у тебя болезненный. Иди ешь! – в последней фразе отчётливо можно было разобрать не доброе приглашение, а приказ.

- Ой, Вы такая добрая! – Михаил ответил с такой широкой и добродушной улыбкой. – Спасибо Вам большое. Стампединский подбежал к ссохшемуся мужчине, стоявшему рядом с большим чаном, доверху наполненным ароматной гречкой, приготовленной по правилу «кашу маслом не испортить», который раздавал еду.

- Здравствуйте, дорогой друг! Можно каши, пожалуйста? – Совершенно по-детски произнёс Стампединский.

Старик, не слышавший вежливых слов уже так давно, после такого очень сильно изменился в лице: морщины разглаживались в одних местах, складывались в других, глаза чуть сверкнули, редкие зубы, спрятанные за иссохшимися губами, непроизвольно засверкали бы в улыбке, если бы они не были почти черными или не отсутствовали вовсе. Он взял половник покрепче, схватил каши побольше, положил в алюминиевую миску и шепотом сказал фельдшеру: «Подойди к той разбухшей тётке (сказав это, он не слишком явно указал пальцем на полную даму, стоявшую напротив с кастрюлей другой каши) и скажи, что от меня, она даст что-нить вкусненькое». Фельдшер обрадовался и сказал про себя: «Вот что добро животворящее делает!».

Спустя пару минут Михаил уже был сыт и доволен. Но тут вспомнилось ему, что он пришел сюда не для того, чтобы поесть, а работу найти. Первым делом с этим вопросом он пошел к той женщине, которая приказала ему: «Иди ешь!». По своему обыкновению, фельдшер почти всегда перед такими разговорами чувствовал некоторую неловкость, неуверенность. Перебрав в голове около сотни различных вариантов, он всё-таки начал говорить, прокашлявшись перед этим.

- Здрствйте - оговорился он – Можно задать один вопрос?

- Можно. Ещё вопросы будут?

Молодой фельдшер сконфузился.

- Э-э, да. В общем, не найдётся ли для меня тут работа? Я врач, думаю, что здесь я могу пригодиться.

Женщина пристально вглядывалась в Михаила Стампединского, как вглядываются в старых знакомых, которых не сразу узнают.

- Работа найдётся всегда, особенно для врача. – произнесла она – Но на большое вознаграждение не стоит надеяться, в деревне водится денег мало, все волонтёры работают, в основном, только на энтузиазме. Единственное, с голоду не помрёшь – кормить будем.

- Тогда я хочу у вас поработать. Скажите, как Вас зовут.

- Ладно, зовут меня Евдокия Ивановна. Если хочешь устроиться на работу у нас, то подожди минут тридцать. Сейчас обед для местных закончится, и я буду свободна.

Михаил сел на скамейку напротив Евдокии и начал ждать. Ждал упорно, неистово, терпеливо, усердно. Но прошло две минуты, и он забыл, что он ждёт чего-то. Фельдшер задался вопросом: «Чем я тут, собственно, занимаюсь», потом встал и решил прогуляться по скверу. И каждые тридцать секунд он отвлекался на что-то интересное. В этом сквере его интересовало всё: Цветы, деревья, птицы, белочки, редко встречаемые люди, облака.

Спустя пару минут фельдшер потерялся в этом сквере, потому что случайно прошёл через пролесок и оказался на улице, лежащей напротив той, от которой он пришёл к скверу. Оглянувшись, он замечает пузатенького волонтёра грушевидной формы, одетого в одежду бело-голубого цвета. Заметив эту форму, он вспомнил про Евдокию, которая сказала ему подождать, наверное, час. Он начал искать тот вход в сквер, в который он входил, думая, что так он найдёт место, где её встретил, быстрее. Он пошёл вокруг площади, думая про себя: «какая неровная по периметру площадь, всё поворачиваю на право и поворачиваю.»

Оказалось, что он сделал круга четыре с половиной, обходя сквер. Наконец-то найдя вход, Врач не нашел волонтёров и тем более Евдокию. Сердце биться стало чаще, и страх овладел им. «И как же я теперь буду?!» - думал он. От отчаяния он лёг на ближайшую скамейку, погрустил и немного задремал.

Очнулся Михаил уже поздним вечером, во рту всё пересохло. Когда он обходил площадь, он заметил круглосуточный ларёк, о котором сейчас вспомнил. В нынешнее время место, где могут что-то так поздно продать, очень редко. Желая восстановить силы и наполнить свой организм жидкостью, он пошёл в сторону, где его видел. Но в сумерках уже почти ничего невидно, поэтому иссушенный фельдшер ориентировался по звуку фонарей, стоящих у дороги, которые издают еле слышное жужжание, на ощупь и даже по запаху. Если пахнет неприятно, значит, надо идти в обратную сторону.

Дошёл до магазинчика, выдохнул. Но тут он видит, как продавец выходит из дверей, притушив внутри свет, и начинает закрывать их на четыре амбарных замка.

- Стойте! Тут же написано, что магазин круглосуточный! – Вскричал Стампединский.

- Это довоенная вывеска, сейчас ночью люди если и выходят, то только, чтобы... не знаю, люди вообще сейчас выходят из дома или нет – Продавец повернулся к врачу и на этих словах сделал очень серьезное лицо, которое всё было усеяно рубцами. Один из этих рубцов был точь-в-точь как у той парочки, с которой Михаил сегодня завтракал.

- Можно я по-быстрому куплю воды? В горле пересохло.

- Нет, приятель, извини. Если хочешь пить, то дальше по улице есть колонка.

- Спасибо.

Шел он по улице и боялся каждого шороха листвы и скрежета окон, которые трещали от ветра. В конце улицы Михаил увидел холодный свет, а рядом с ним силуэт тоненького человека. Подойдя ближе, тихо-тихо, будто боясь спугнуть, а на самом деле просто боясь странного свечения, Стампединский подкрался поближе. В том силуэте он обнаружил Евдокию. Выйдя из кустов неуклюжей походкой, фельдшер сказал:

-Здравствуйте. Простите, я совсем забыл о том, что нужно было вас подождать.

Когда он вышел и сказал эти слова, женщина посмотрела на него сначала с испугом, а потом с некоторой усмешкой. Она ответила:

- А-а, ты… Я думала тут какая-то собака спит. ­– проговорила спокойно

- Вы же ещё готовы предложить мне работу?

- Иди со мной, не на улице тебе же спать. И к тому же у меня нет настроения сейчас говорить о делах.

Придя домой, Евдокия указала Михаилу на диван, сказала, что дела обговорят с утра.

Глава 12

Стампединский долго говорил слова благодарности за проявленную к нему доброту. Ложась спать, он вовсе не горел желанием рассматривать стены, пространство вокруг. Единственное, что он подметил – это что комната была небольшая, но внутри помещалось огромнейшее количество разнообразного хлама. Этот хлам не притягивал внимания фельдшера, только диван… О, как же он хотел спать. В тот момент Михаил готов был отдать всё ради хотя бы пяти минуток крепкого сна.

Заснул сразу, как перестал чувствовать тяжесть своего веса в ногах. Сон был глубокий. Спустя время начали сниться сны. Однажды Михаил решил для себя, что спать и не видеть сны – удивительно скучно. Поэтому для него вызывает всегда особый трепет проснуться и помнить яркий, красочный сон, полный событий, которые, быть может, и не имеют смысла, но его можно было найти самому. И первым образом были всякие странности в сосновой роще – месте, в котором рос маленький Мишка. Начало сна было размытым, но как только он прошел через ветки в центр рощи, видение стало чётче. Честно говоря, лучше бы он не видел этот сон и проснулся бы с ощущением потерянной красивой картинки. Грязная псина, вся в шрамах грызла кролика – вот что увидел Михаил. В тот момент он особенно жалел, что знал медицину, ведь из-за этого всё происходящее было красочнее и детальнее. А Никто не желал останавливаться. Кролик верещал и пищал. Михаил не хотел терпеть издевательств над бедным созданием, но одновременно понимал всю естественность происходящего, так как нет ничего плохого в простом употреблении пищи. Стампединский побежал откинуть собаку, собрался пнуть ее, но при взмахе ноги образ растворился, и появился новый. В этот раз сон тоже был основан на юности. Действие происходило на боксёрском ринге, куда ходил тренироваться в четырнадцать лет Стампединский. Ринг был менее цветным, чем в жизни. Сам Стампединский во сне был буквально без рук, они оторвались и стали парить напротив него. Руки начали бить и колотить Михаила, попутно при каждом ударе обрастая новыми парами рук. Фельдшер проснулся от ужаса на том моменте, когда огромный шар из рук буквально раздавил его.

Проснулся в холодном поту, весь уже измученный. Вглядевшись ещё мутными, не до конца проснувшимися глазами на свои наручные часы, еле различимые в лунном свете, он понял, что было очень рано, а до рассвета еще не скоро. Желание спать отсутствовало полностью. Протерев глаза, он сел на диван и просто начал ждать рассвета. Продолжалось это до смешного не долго. Стампединский подумал попытаться всё-таки ещё раз уснуть. Но нежелание увидеть очередной кошмар, не давала ему покоя. Михаил просто лежал неподвижно, ждал, когда сон наступит сам.

Глаза привыкли к темноте, и желание бодрствовать никуда не делось. Вместе со всем этим появилось любопытство. Фельдшер встал с дивана, чтобы пройтись по комнате и осмотреть её, но тут же запнутся обо что-то. Отпустив взгляд вниз, он увидел раскиданную стопку бумаг, после чего решил собрать её обратно. Сделал пару шагов от дивана и уперся в большой фанерный ящик. Он покрыт был трещинами и сколами, где-то слои дерева уже отламывались сами собой, а от небрежного касания фельдшера ящик чуть совсем н развалился. Михаил схватил его углы, завидев, как он качнулся в одну сторону, подобно карточному домику. Выровнял его и заметил на нём упавшую рамку с фотографией.

На фотографии было изображение семьи, во главе которой стоял тоненький и очень высокий мужчина, рядом с ним Евдокия, держали они за плечи трёх маленьких девочек, а с краю стоял юноша, он был по плечо своему отцу. Все, кроме тогда белокурой Евдокии, были черноволосыми. Сама Евдокия была гораздо ярче в лице на фото, чем сейчас, в настоящем. Тогда она улыбалась во все свои ровные зубы вместе с дочерями.

Фельдшера кольнула мысль, что он будто роется в личном, поэтому поставил фотографию на место. Но желание все осмотреть никуда не делось, и он решил быть более аккуратным и менее наглым. Сделав пару движений из стороны в сторону, Стампединский понял, что его окружает, то тут, то там были расположены четыре-пять ящиков, подобных тому, который он чуть не уронил, только меньше. Во внутрь он заглядывать не решался, но в одном открытом Михаил увидел обычные вещи. У стены за диваном стоял двухметровый шкаф с пустыми полками. Единственное, что там стояло – деревянная фигурка птицы, державшая в клюве маленький цветок.

В голове у любопытного всплыл картину из далёкого прошлого, когда, как казалось, летало великое множество птиц, они не боялись людей и иногда даже садились на маленького Мишу, то на протянутую руку, то на плечо. Затем вспомнились и другие моменты из жизни. Истории о детстве и ранней юности, которые провел в беззаботном неведении о том, что произойдет дальше.

Стампединский не заметил рассвет, который он ждал, из-за глубокого погружения в прошлое.

Глава 13

Тем временем в соседней комнате началась еле слышная суета. Евдокия уже встала, оделась, умылась и собиралась идти будить Михаила.

- Вставай скорее! А, ты уже встал – ворвавшись в комнату, сказала она.

Михаил молчал. Он всё ещё находился в своих мыслях, не шелохнувшись при появлении Евдокии.

- Эй! Работы полно, ты же вроде собирался помогать, так что ты тут стоишь, как истукан! – Она слега пнула по ноге фельдшера, достаточно сильно, чтобы он ощутил, и достаточно мягко, чтобы не обидеть или как-то ещё не так задеть его.

- Хорошо, сейчас пойду. – Михаил начал собираться. К нему вернулся некоторый задор в глазах, обычное их состояние.

Собрался очень быстро. Было решено не тормозить и сказу пойти в центр помощи. По дороге Евдокия рассказывала, как будет жить Михаил ближайшую неделю. Он будет жить в общежитии, кормить будут утром и в обед, работает в центре помощи, где лежат больные, если необходимо, по вызову.

Вот они уже добежали до здания гуманитарной помощи. Это здание было особенно большим по сравнению с застройкой остальной части деревни, и видно было, что до войны это было либо какое-то учебное заведение, либо среда обитания всех важных чинов деревни, которую только здесь гордо называли: «посёлок городского типа». Зашли, увидели, шокировались. Внутри не было никого, даже сторожа, но и тишина отсутствовала. Из правого крыла, где находилась столовая, доносился шум, звенящий, кряхтящий, гудящий. В этот момент у Евдокии от нервного напряжения распрямились все морщины у глаз, а глаза стали шире крупной монеты. Зашедшие переглянулись, решили тихо пойти в ту сторону. Пойти они-то решили, а кто пойдет первым, понятно было не сразу. Евдокия как старшая и ответственная за работу в этом месте рвалась первой, но Михаил как мужчина, джентльмен и просто довольно смелый человек хотел первым узнать, что там происходит. Но Евдокия пошла первой, пока Стампединский объяснял, что именно он должен пойти первым.

Подкравшись, они заглянули в щель в приоткрытой двери в столовую и увидели такую картину: по кухне ходили дети-подростки и две собаки. Эти хулиганы перешептывались между собой, осматривали каждый холодильник, кастрюлю, шкафчик, полку. Видимо, они искали, где находится еда.

- Что это вы тут устроили?! – Очень громко и удивительно смело, особенно при виде двух достаточно взрослых и больших псин, прокричал Михаил, сделав уверенный шаг в столовую. Как только он вошел, картина для него стала гораздо более ясной и отчетливой. Фельдшер заметил, что дети худы до ужаса, собаки хоть и большие, но очень слабые. Но самое главное – отчаяние в глазах. При словах, сказанных им, отчаяние сменилось на страх и ужас.

- Бежим! – Прокричал смуглый низкий и очень коренастый мальчишка. Дети побежали в противоположный от кухни угол, где было единственное открытое окно без металлической решетки. Прыг, прыг, прыг; Прыг! Вслед за бандой прыгнул и Стампединский, прокричав Евдокии: «здесь ждите».

После прыжка Участники погони оказались на заднем дворе здания, где было много извивающихся деревьев с яркой кроной, которые Михаил в других обстоятельствах описал бы очень живописными и красивыми, но сейчас он думал, как бы дети не скрылись в этой чертовой роще. На четверть секунды Михаил задумался, за кем именно бежать, чтобы остальные потом пришли вместе с ним. Он решил бежать именно за тем смуглым мальчиком, который скомандовал остальными, потому что, во-первых, он единственный, кого он запомнил, а во-вторых, он ещё и самый умный, раз не испугался и скомандовал остальными. Оглянувшись, фельдшер увидел, как группа разделилась, а налево направился смуглый. Он двигался в сторону, где деревья росли гораздо плотнее друг к другу, и видно было, что он не очень напуган.

Итак, он бежал за смуглым.

Войдя в рощу, фельдшер тут же ощутил на своем лице сотню другую ударов ветками. Тем не менее, его скорость не упала, ведь он чувствовал, что сначала должен поймать этого мальчика. К тому же он заметил, что этот мальчик стал менее решительным. Его, вероятно смутило, что Михаил не замедлился.

- Стой! Бить не буду! Куда ты бежишь?! – постоянно выкрикивал Стампединский.

Но мальчик не отвечал, а наоборот ускорялся при подобных словах.

Вдруг они оба вышли на небольшую лужайку, которая будто была ограждена тонкими, белыми и сухими деревцами. Это место было похоже на какую-то арену, где могли бы сражаться полевые мыши, бурундуки и стрекозы. Оказавшись здесь, Стампединский решился на рывок, который ему дался особенно тяжело. Ускорившись, он попытался схватить его за руку. Но «чёрт возьми», прозвучавшее в его голове, означало, что ничего не удалось. После у фельдшера сбилось дыхание. Смуглый бежал дальше, но проблема была в том, некуда было бежать вокруг сплошные деревья, в которых легко застрять, и единственное, что ему пришло в голову – побежать, просто надеясь на удачу. Мальчик, вбегая дальше в чащу, будто ударился об упругую и колючую стену. Пройдя сквозь стену, он упал в какую-то канаву, на дне которой лежали сухие ветки, под которыми была мокрая грязь. В результате мальчик попав туда застрял лишь на секунду, которой было достаточно, чтобы Михаил поймал его и вытащил из этой грязи.

Когда фельдшер тащил этого мальчугана, тот все время брыкался и пытался вырваться. Притащив его обратно в центр, первым делом Михаил просил Евдокию покормить мальчика. Евдокия этой просьбе удивилась, но не противилась. Мальчик же перестал дергаться и был шокирован подобному отношению к нему, к хулигану и вандалу. Перед ним поставили большую миску каши, при виде которой смуглый мальчик засомневался, правда ли это, или его как-то пытаются обмануть. Но фельдшер громко и утвердительно сказал: «Ешь!».

Ну и он стал есть. Пока мальчик ел, фельдшер задавал вопросы.

- Как зовут тебя?

- Гоша. – с набитым ртом и некоторой опаской сказал мальчик

- Зачем сюда приходили? –спокойно он спросил.

- Нужна была еда, а про это место всё село знает, что тут она есть.

- А вы не думали, что потом еды не будет для тех, кто в этом тоже нуждается? К тому же почему вы не захотели пойти в парк, где кормят всех, кто об этом просит?

- Там дают мало и только на одного человека, а есть люди, которые буквально не могут дойти до туда.

- Это не повод воровать. Мог попросить.

- Мы просили, нам отказали. Сказали, что у них приказ кормить приходящих, а по домам ходить еду раздавать не обсуждалось. Но ОН голоден! А что мне оставалось делать?! Бросить?

Фельдшер понимал, что такие вопросы будут дальше его провоцировать, поэтому перестал это обсуждать, но только на время, чтобы мальчик хоть чуть-чуть успокоился.

Прошло минут двадцать. Смуглый Гоша уже ел вторую тарелку каши, заедая её хлебом.

- Гоша, я готов помочь тебе, легально покупая еду. Но прошу тебя, не бери чужое. За каждой взятой тобой ложкой чужой еды стоит голодный человек, чьё несчастье происходит из-за тебя… Вразуми не только себя, но и остальных детей, которые были с тобой.

Гоша на это ничего не ответил. Не желал помощи от подозрительно доброго человека, которого он видел впервые. – Если ты согласен, приходи каждое утро сюда на крыльцо в это время. Захочешь еды – иди. – Произнес, будто слегка умоляя Стампединский.

Через время Гоша доел, а Михаил всунул ему небольших размеров мешок с простой едой. «Ты же за этим пришел» – Проговорил про себя он. Гоша робкой рукой взял его, но при этом имея гордый взгляд. Он ушел, не сказав, вернётся ли он.

- Ладно, такие события лучше всякой зарядки бодрят по утру – сказала Евдокия, уловив после этого взгляд Михаила, который значил что-то вроде: «Ты же вообще не бегала по чертовым лесам, что же ты тогда говоришь про зарядку?» - Надо приступать к работе. Через десять минут подтянутся и остальные. А я тебя пока проведу в место, где ты будешь проводить большую часть времени.

Она повела Стампединского по коридору, который словно источал запах старины, но вовсе не гордой и величественной, а скорее бедной, неухоженной. Полустертый линолеум, подбитый почти на каждом метре, стены, от которых спадала шпаклёвка, старые продуваемые окна – все говорило о запустевшем состоянии этого места. Пройдя вглубь здания, они оказались в корпусе медицинской помощи. Эта часть хоть и была также бедноватой, но всё равно чистой. Они подошли к кабинету номер 206.

- Это твой кабинет. Сиди тут, приходят – лечи, если вызовут – иди по вызову, если будут вопросы я в 111 кабинете.

Михаил сделал шаг за порог и резко почувствовал давление на всём своем теле. Он положил свою сумку на кушетку, повесил пальто на крючок за дверью, надел свой белый халат, который он не менял ещё со студенчества, желая сохранить его на память. Присел на уже давно запылившееся кресло и начал ждать работы.

Работа не заставила себя долго ждать, так как уже через несколько минут ему в кабинет отправили полиграмму, в которой ему сказали идти обходить по домам больных, которые стоят на учете и которые не могут прийти в больницу сами. Собрав вещи, которые он только что разложил, Стампединский вышел из своего кабинета и направился к сто одиннадцатому за списками и адресами больных. Подойдя и не успев даже открыть дверь, он уже был встречен Евдокией, которая, нахмурив свои длинные, слово змеи, брови, вручила список и историю болезни некоторых больных. Она сделала это ещё до того, как Михаил успел хоть что-то промямлить. Всё, иди – сказала она – что встал, как вкопанный.

Первым в списке был какой-то ветеран с фамилией Ярчино. К нему фельдшер и направился.

Глава 14

Следуя по адресу в списке, он пришел к трехэтажному многоквартирному зданию, которое выглядело ухоженнее, чем остальная застройка деревни, и располагалось где-то… непонятно где. Вообще деревня была полна непонятных зданий, которые стояли хаотично, без особой логики. Зайдя вовнутрь и подойдя к нужной двери, фельдшер приостановился и задумался на секунду о том, чтобы сказать. Потом постучал по двери, но никто не пошел открывать. Постучал ещё раз, дверь снова не открыли, но теперь было слышно какой-то бубнёж. Услышав его, Михаил сказал – Господин Ярчино, откройте дверь, пожалуйста. После дверь слегка отворилась, и из-за неё вылез низенький сухой пожилых лет старичок с щетиной и огромным количеством морщин у глаз. Вышел он в домашних шортах и майке-алкоголичке, которая была вся в пятнах.

- Здравствуйте, я новый врач. Я пришел вас проведать и проверить ваше здоровье.

- Ясно. Заходи – сиплый и высокий голос старичка Ярчино прозвучал неожиданно громко.

Пройдя в квартиру, фельдшер невольно осмотрел интерьер, который казался неприветливым к гостям. Пустые бутылки на полках, сантиметровый слой пыли, тяжелый, густой воздух, не пропускающие свет шторы – всё вокруг будто говорило: «шел бы ты отсюда». Михаил взглянул в список больных, чтобы узнать, что требуется от него. Там написано, что нужно проверь давление, температуру, осмотреть рану, также надо ещё спросить про сдачу анализов.

-Сядьте здесь, я буду мерить Вам давление. – с легкостью в голосе проговорил фельдшер.

Надев на старика тонометр, он начал накачивать его, заодно всунув градусник ему подмышку. В нем проснулось любопытство, поэтому он уже придумывал, какие вопросы будет задавать.

- В листе больных написано, что Вы ветеран. Где служили?

- В армии.

- Ну это понятно, а войска какие, есть боевые заслуги?

- В пехоте служил, а награды вон там – Ярчино указал костлявой рукой на полку шкафа, полной таблеток, бутылок из-под дешевого алкоголя и парой-тройкой медалей, почти полностью закрытых всяким мусором от взора врача.

Врач вздохнул. Он взглянул на тонометр, тот показал, что давление ниже нормы.

- У вас низкое давление, вам стоит делать периодически какие-нибудь физические упражнения. Посмотрим, что с температурой. – Он достал градусник из подмышки старика. На градуснике показало тридцать пять ровно. – И температура низкая. – Михаил тяжело выдохнул – Ван нужно бросить это дело, или вы себя погубите – Показал на строй из бутылок.

Старик промолчал.

Потом фельдшер попросил дать осмотреть рану, с которой он лежал в госпитале. Сняв майку, старик показал шрам на груди, который проходил от правой ключицы до левой грудной мышцы. Шрам зажил плохо и криво, кожа в местах была перетянута, а сама рана еле-еле зажила, и она могла открыться от любого неаккуратного движения. Полистав истории болезней, Михаил наткнулся на историю Ярчино.

Ветеран, был доставлен с серьёзным ранением грудной клетки, как он сам сказал, его задел осколок от гранаты. Также оказалось, что он слеп на один глаз. Маленький осколок попал прямо в зрачок, поэтому эта травма почти не заметна для окружающих.

- Расскажите мне, почему Вы пьёте. Это же ужасно вредно. – Спросил Михаил, потянувшись рукой до ещё не пустой бутылки, в которой бултыхалось что-то янтарно-желтого цвета. Он открыл бутылку и налил себе в пустой рядом стоявший стакан эту загадочную жидкость с бьющим в нос запахом. Сел в кресло. И выпил.

- Не нужно рассказывать, моя история типична. Ты, вероятно, слышал таких сотни… - тут он налил себе и выпит тоже.

- Ну, я здоровье ваше проверил, теперь, мне нужно идти к другим пациентам.

Фельдшер подошел к двери и потянул за ручку, чтобы открыть. Сделав шаг в подъезд, он оказался снова в этой же квартире.

- черт, я даже не заметил, как пролетели эти десять дней. Я снова тут.

Глава 15

В этот одиннадцатый день он снова проверил состояние старичка, которого теперь хоть и с тяжестью, но можно было назвать бодрым и энергичным. Рана почти совсем зажила, а на лице исчезла щетина. Но что-то ужасающе пустое всё ещё присутствовало в глазах. Перед выходом, они выпили вместе по рюмке, как обычно, после чего старик отдал ему оставшуюся бутылку со словами: «Ты же говорил, что мне надо бросить. Забери, мне больше не нужно». В его хрипоте можно было услышать решимость, которую он собирал несколько минут, перед разговором.

Сделав осмотр и выйдя в очередной раз из дома, фельдшер понял, что совсем забыл, что сегодня встреча с Гошей позже, чем обычно. Причину он не объяснил, но сказал, что реально нужно. Михаил рванулся, чтобы успеть купить сначала все, что нужно, а потом к центру помощи. В магазине у мужчины с насечками над бровью купил почти последний с полки мешок в 3 килограмма бурого риса, пошел к знакомой старушке, там попросил яиц, сколько сможет продать, та дала ему полтора десятка, с долгими словами благодарности с обоих сторон он ушел от неё, затем молоко у молодой женщины с ребенком, которого, было дело, лечил фельдшер. У него уже кое-как хватало рук, чтобы донести это все до центра помощи.

А там стоял коренастый смуглый Гоша. Мальчик не знал, с какой стороны придет фельдшер, поэтому вертел головой в ожидании его появления. Михаил подошел, протянул пакет с продуктами, а Гоша с благодарностью и некоторой неохотой принял его, а после этого они присели на лавочку рядом, чтобы поговорить.

- Как жизнь? –спросил фельдшер.

- тяжело, но я справляюсь.

- Я уже скоро буду уходить отсюда, сегодня или завтра. Тебе придется обходиться без моей помощи,

- Я знал, и я уже стараюсь над этим.

- В общем, наверное, мы видимся в последний раз, так что прощай. Велит случай – свидимся.

- Стойте. – жалобно промямлил Гоша – я следовать тем Вашим словам, и ещё… Спасибо за все.

Они пожали друг другу руки, и Михаил ощутил на своей ладони сильное давление, а перед глазами увидел взрослого человека, говорящего устами мальчика.

Дальше Стампединский поспешил вернуться к своим врачебным обязанностям. Открыв свой список, он понял, что следующая пациентка – беременная Евгения Шелестицкая. В прошлые разы его встречали в этом доме довольно радушно, и сам Михаил полюбил приходить туда, зная, что там его будут воспринимать, как друга. Домик Шелестицких виднелся издалека, совсем не своими размерами, а аккуратностью и ухоженностью. Одноэтажное красное кирпичное здание было все обвито растительностью, о которой Евгения говорила, что весной все это цветет и пахнет.

Михаил прошел через эти сады, чтобы оказаться внутри. Убранство было небогатым, но ярким и запоминающимся. Его встретила Евгения. Она поприветствовала его и, держась за поясницу, прошла в гостиную и уселась на старенький диван.

Фельдшер начал осмотр, попутно спрашивая о самочувствии, о делах, о муже. Мужа Михаил никогда не видел, но от Жени узнавал довольно много. Он ветеран войны, герой. Каждый день он работал в поле, а в обеденных перерывах прибегал домой, чтобы успеть покормить коровку. В этой корове он видел большой потенциал, и зарабатывал не только на хорошую жизнь для своей семьи, но и для развития идеи.

- Когда я его впервые встретила, он стоял и смотрел на луга, а, завидев меня, подозвал к себе и сказал: «смотри, как красиво. Но здесь не хватает кого-нибудь, кто эту красоту смог бы использовать на пользу.». Так мы и познакомились. Теперь же он старается для того, чтобы изменить это место и людей здесь. – заканчивала свой рассказ Евгения. Михаил же в это время внимательно слушал, осматривая её.

Михаил заключил, что здоровье у неё в порядке. И Михаил уже собирался уходить, но Евгения предложила ему попить чаю. Фельдшер согласился. Налив чай, хозяйка уселась, а Михаил разглядывал содержимое кружки, будто чего-то ожидая.

- Простите, если я вас обижу, но могу попросить сделать покрепче? – сказал он. Евгения приудивилась, не ожидав, что кто-то мог желать ещё более крепкий чай, чем она делает.

- Хорошо. Миша. – Она очень легко переходила на «ты» в общении с людьми. Добавив ещё заварки из чайника, она налила с горкой.

Они немного попили чай, а затем Евгения продолжила о муже.

- Но он меня иногда удивляет. Бывали случаи, когда он, казалось бы, принимал ну совершенно глупые решения. Но впоследствии всегда как-то так складывается, что он прав. И я до сих пор не понимаю, то ли ему постоянно везет, то ли он может видеть в будущее очень далеко.

Они допили чай, фельдшер собрался, попрощался с Евгенией и пошел дальше. Последняя пациентка, которую должен был навестить врач, была Екатерина. Очень пожилая женщина, которая, наверняка, самая старая в этом селе. Поговаривали, что ей недавно перевалило за сто. Каждый раз, когда Михаил навещал её, на него глыбой валилась тоска. Не понимал этого, просто, словно зной, находила на него.

Дом её был большой. И для этого была причина, ведь она жила со всеми своими многочисленными потомками. Как только Михаил заходил внутрь, то тут же становился облеплен детьми, которые совершенно не боялись незнакомца. Каждый хотел узнать гостя получше, обрушивая его сотней вопросов. Но никто его не перебивал, когда тот отвечал. Дети Екатерины сами уже были в годах, тем не менее очень уважительно относились к фельдшеру, ведь тот пришел лечить их мать. Четыре поколения уживались в одном доме, и Стампединский ни разу при этом не становился случайным свидетелем ссор или каких-либо других неприятных картин.

Екатерина жила на первом этаже, рядом с гостиной и кухней. В своем возрасте она вела малоподвижный образ жизни, с особенно яркими вспышками желания что-то сделать. Просыпалась рано, потому что такой возраст, хочешь-не-хочешь, а встанешь рано. Готовила огромный казан с пловом на всю семью и дальше ложилась спать до самого вечера. Михаил своим приходом как раз застал её за этим полудремом.

- Здравствуйте! – громко сказал Михаил, когда зашел в комнату Екатерины, так как знал, что она плохо слышит.

- Привет, Мишенька. – хриплым голосом промямлила она.

- Как Ваше самочувствие?

- В моем возрасте хорошо, если самочувствие вообще есть.

- Ну тогда давайте проверим что да как.

Фельдшер стал делать основной осмотр состояния. Михаил чувствовал ком в горле. Екатерина смотрела на него своими глазами-бусинками через тысячи морщин, нависших на них.

- У Вас все в порядке со здоровьем. Ещё меня переживете с таким.

- Не очень уже хочется. Дети и без меня справятся.

- ну зачем так пессимистично.

- Ты молодой, не поймешь.

- Даже не стану спорить.

Михаил попрощался с Екатериной, долго шел по коридору, будучи сопровождаемым детьми и взрослыми. Долго Михаил не хотел уходить, но против желания сделал это быстро. По дороге его мучало сердце, нывшее и рвавшее ему грудь изнутри.

Вернувшись в центр в свой кабинет номер 206, уселся в кресло и сделал себе кофе без молока. К нему зашла Евдокия, которая застала его в очень горделивой позе начальника, попивавшего свой крепкий напиток.

- Привет.

- Здравствуйте… Хотел сказать, что мне нужно будет уже завтра уйти.

В лице Евдокии можно было явно прочитать легкую грусть, но не удивление.

- Я понимаю. Ладно. Рабочий день скоро закончится. Пойдем, я тебе выплачу, что заработал.

Они стояли в кабинете Евдокии, где та считала деньги. Через пятнадцать минут она отчитала ему несколько потертых больших бумажек. Он аккуратно положил их в свой оливковый саквояж. Сказал:

- С Вами было приятно работать.

- Тебе могу так же сказать.

- возможно мы завтра не увидимся, поэтому говорю сейчас до свидания.

- Прощай.

Михаил поднялся со стула и пошел к двери и услышал шепот:

- И береги себя. Пожалуйста.

Глава 16

Уже было затемно, когда фельдшер шел в общежитие. В последний день он решил немного выпить в единственном здесь месте, где это было позволительно. Уже во хмелю шел мимо того самого сквера, как заметил некоторое движение и свет вдали по улице. Это заинтересовало Стампединского, и тот пошел в сторону света. Там он обнаружил знакомые силуэты, в которых сразу же узнал Арама и Рэму. Издали окликнул их, и когда они обернулись, расставив руки вширь, поприветствовал. Но те не ответили взаимностью, а тут же отвернулись и пожелали скрыться. Стампединский подобного поведения не понял. Не желая раздумывать над подобным не хотелось, и фельдшер ушел спать.

Проснувшись, почти сразу Михаил почувствовал тревогу. «Кажется, мне понравилось здесь жить. Не хочу расставаться с Анлакушкой?» -думал он. Общежитие в тот день было пустым, впрочем, как всегда. Вокруг пятнадцать пустых кроватей, и лишь три были заняты. Фельдшер, дед, который за всю неделю не сказал ни одного слова Михаилу, кроме как открой окно, закрой окно, и парень, который два раза всего ночевал здесь, хотя он был заселен ещё раньше фельдшера. Стены пустые, ободранные, вместо люстры торчащий провод из истрескавшегося потолка. Фельдшер оделся, взял свой саквояжи маленький рюкзак с вещами, пожал соседям руки и ушел.

Проходя мимо центра помощи, он чуть замедлил шаг. Взглянул на часы: семь двадцать. В это время обычно приходила Евдокия. И действительно она шла по улице, а, завидев Михаила, который ей помахал, сначала приостановилась, а затем пошла в его сторону.

Михаил захотел поздороваться, когда она подошла поближе. Удар! Евдокия ударила его по лицу, добавив «Пошел вон отсюда!».

- что... – Не понимающе у себя в голове спросил фельдшер.

- Я сейчас позову кого-нибудь, они тебя выкинут. Так что пока я даю шанс уйти, уходи. – дрожа и еле стоя на ногах, сказала Евдокия. Михаил понимал, что сейчас ничего нельзя сделать, кроме как послушаться.

Фельдшер ушел, так и не поняв, что вообще произошло. На выходе из Анлакушки прямо под дорожным знаком он захотел сделать передышку. Но он почувствовал, что через секунду что-то произойдет. Сзади что-то шелохнулось, фельдшер мгновенно встал на ноги и обернулся. Оттуда выпрыгнул Гоша с какой-то железной трубой и накинулся на Стампединского. Тот уклонился, схватил за правую руку, в которой он держал это незамысловатое оружие.

- Отпусти! – заверещал Гоша, сопровождая это криком, визгом.

Фельдшер вырвал трубку из его руки, немного оттолкнул мальчика, чтобы посмотреть ему в глаза.

- что ты хотел от меня? – сказал фельдшер.

- Я убью тебя, подонка! Из-за вас, всё из-за вас! – Мальчик встал в агрессивную позу, видно было, как он напряг каждую мышцу своего тела, готовясь к чему-то.

- Почему сегодня на меня все кидаются?

- тебя видели с эрканцами вчера. Ты обманщик, в дружбу решил поиграть?! Со всеми тут побратался, как свой!

Фельдшер ничего не ответил, просто прошел мимо мальчика, своей дорогой.

Вдруг прозвучал девичий визг. Михаил испугался, предположив, что в селе началась неразбериха из-за появления эрканцев. Побежал в сторону крика, но он не смог сделать это быстро, так как застрял внутри двора. Перед ним стоял деревянный забор, который обходить было не далеко, но Михаил не заметил этого, поэтому быстро перескочил его, слегка обтерев обувь. Он двигался по улице, тянущейся сквозь все село. Идя по ней, можно было оказаться в любой точке этой деревни. Дома пролетали мимо него, и он их вовсе не замечал, полностью ориентируясь на слух. Крик стал громче. Еще громче. А Михаилу слышать его было всё невыносимее и невыносимее. В какой-то момент визг стал смешиваться с шумом толпы. Агрессивной, злой, одичавшей. Звук исходил из сквера, в котором Михаил впервые встретил Евдокию. Ещё издалека он заметил, что там собралось человек двадцать.

Вбежав в сквер, фельдшер почувствовал вонь паленых волос. Посередине толпы лежал Арам. Рядом с ним парень лет пятнадцати вырывал голыми руками волосы у Рэмы и зажигалкой ставил ожоги на лице.

- Что вы творите?!

- Отвали! Или и тебе достанется.

- Руки убрали от них!

Михаил ворвался в толпу и откинул того, что жег лице девочке. Тот упал задом на брусчатку, вскричал: «Конец тебе!». Остальные подобрались к Михаилу и накинулись на него. Стампединский отбивался как мог, но не делал ни одного удара, только толчки. В результате он лежал побитый. В какой-то момент его избиения он потерял сознание от боли.

Когда фельдшер очнулся, то обнаружил себя на скамейке. Рядом стояла Рема, вся в слезах, а на лице синяки и следы от огня.

- Очнулся? Теперь иди отсюда! Пошел вон!

«Почему?» - думал фельдшер, но в какой-то степени понимал её. Собравшись, он ушел. А в голове звучало что-то инородное: «А стоило оно того?»

Вторая часть Глава 17

Забитый пес шел хромой походкой из деревни «Анлакушка». Идя по расхлябанной дороге, с каждым шагом, фельдшер находил на своем теле всё больше и больше синяков, болезненных мест, ран, царапин. Много их было на спине и боках, но что особенно не приятно было для него, так это обнаружить разодранные кулаки. Это обозначало, что всё-таки Михаил не только отталкивал, но и, потеряв власть над собой, начал серьёзно драться. Кроме костяшек на руках ещё были разодраны ладони, вероятно об брусчатку в сквере. Одежда была вся грязная, а запасной была только ещё две рубашки и всякая мелочь. Его бардовое пальто было будто в цвете хаки, а очки стали похожи на две ветвистые карты путей крупного города. Почему-то деньги и брошь они не забрали, когда он лежал. Но те парни забрали его шляпу, растоптали её и порвали. Видно, у них вообще не было желания наживаться, только выместить всю злобу. Он посмотрел на свою брошь и подумал, что бы посоветовала она, женщина, чей голос даже не сохранился в памяти.

На протяжении всего пути, с каждым шагом ему все становилось хуже и хуже. Когда он уже ушел от деревни на пять километров, о чем его предупредил знак на дороге, закружилась голова. Но больше всего мысли мучали фельдшера. «Ну зачем я их ударил? Нужно было осторожнее, может и сам бы не получил бы. Какой же я дурак! Почему я не нашел более правильный выход из той ситуации? Наверное, надо было что-нибудь сказать сначала, чтобы привлечь внимание, потом как-то обозвать, они бы побежали за мной, а с девочкой и с ними было бы всё в порядке. Да-да. И почему же я так не поступил?» - это лишь миллионная часть всего, что происходило в кружившейся голове.

И из-за этого тайфуна, который происходил в висках, Стампединский вовсе не замечал той красоты природы, которая в этот день была особенно яркой. Ветер осенний, тянувший все листья, шел через лес. Деревья сухие, к зиме готовые, слушали исполнение ветреных месс. А этот слепец, вовсе не глупый, не видел чудного и думал про свой регресс.

Дойдя до ближайшего пня, он присел отдохнуть и закрыл глаза. Постепенно ему становилось легче. Звон во лбу стих, а вместе с ним уши и грызущие мысли, которые заменились на новую: «Сейчас ничего уже не сделаешь. Можно только вынести какие-то уроки из этой истории. Например, теперь действительно стоит быть осторожнее, и, конечно же, соображать быстрее и лучше, иначе ничего путного в жизни не выйдет». Вдохнув поглубже, Михаил почувствовал, что теперь его ничто не беспокоит, но это чувство обманчиво, ведь через секунду ему опять пришла в голову идея о том, какой он слабый. И подобное усмирить гораздо сложнее. Он поправил сумку, которая чуть не свалилась с пня, и услышал звон. Тут-то он вспомнил, что у него ещё осталось немного той самой жидкости, которую распивал со Стариком Ярчино.

Стампединский сунул руку поглубже в сумку, желая нащупать бутылку. Но сначала нащупал пистолет, тот самый, который отобрал у мальчика в начале своего путешествия. От этого дернувшись в испуге, Михаил повернул руку в другую сторону, и достал то, что искал. Резко ему захотелось пить, но не воду, а именно эту загадочную, интересно булькающую, штучку. Михаил попытался отторгнуть это чувство, которое уже парализовало немалую часть мозга. «Зачем пить сейчас?»; «Не, ну почему нет?»; «Надо идти, а не отвлекаться, иначе придется ночевать, где получится» - эти размышления настолько оккупировали голову фельдшера, что тело перестало его слушаться и начало слегка трястись. Но вот крепость пала, которая не очень-то и хотела стоять до последнего, и Стампединский выпил всё и сразу, благо было немного. Мысли стали редкими, будто после ужасного шторма настал штиль. На лице появилась слегка глуповатая улыбка.

Ещё чуть посидев, фельдшер пошел неаккуратной походкой дальше по разбитой дороге.

Глава 18

Почти весь день он прошел с улыбкой, но уже стало вечереть, места для сна так и не найдено. Вокруг не было никаких остановок, так что было решено ложиться спать в пролеске недалеко от тропы. Найдя приличное и аккуратное место, фельдшер решил развести огонь и обустроить место под ночь. Костер зажечь было просто, особенно в сравнении с тем, что Михаилу пришлось сделать для того, чтобы со спокойной душой сказать: «Всё, спать можно». Сначала он сделал веник из сухих веток, валявшихся тут и там, потом им отмел листву вокруг, потом принес кучу мха, застелил им землю недалеко от костра, потом достал спальный мешок и постелил его на подготовленный мох. Но и это не всё, его тревожило, что пока он будет спать, к нему подползут ужаснейшие, страшнейшие насекомые. Их он серьёзно побаивался. Так-то он ничего не боялся, а побаивался многого. Он принес много такой травы, которая при горении очень сильно дымится, что насекомых и отпугивает. Костер же был очень прост. Довольно большая куча дров валежника, которые были найдены быстро. По центру два здоровенных бревна, которые сгорят не сразу, выделяя тепло всю ночь. Ветками пихты были накрыты рюкзак с вещами и сумка с медицинскими инструментами.

Поискав источник воды, Стампединский ничего не нашел, но был спокоен, во-первых, потому что пьян, а во-вторых, потому что у него самого ещё остались две бутылки в рюкзаке и фильтр, благодаря которому, можно было пить чуть ли не из любой лужи.

Наконец наступил покой, всё приготовлено, и теперь Михаил мог спокойно поужинать и лечь спать. Из рюкзака вылетели на мох-самобранку тушеная свинина, одно яблоко и бутылка воды. Всё это с упоением съев и запив, лег спать фельдшер. Но есть один нюанс… Этот нюанс напомнит о себе знать чуть позже. Несмотря на выпитый тот напиток от Ярчино, сон совершенно не шел. В голову лезли мысли о предыдущих прожитых днях, которые казались ему теперь ошибкой, которую надо срочно забыть. «Ужас» - на него нахлынули более ранние воспоминания, которые нельзя просто забыть или заглушить. Что-то похожее на гул или гигантскую волну, которая нарастает с каждой секундой. Тот напиток, несмотря на свою крепость, не помог его успокоить.

Ему вспомнилось время, когда во время войны он работал в госпитале, находившемся совсем недалеко от линии фронта. Ежедневно ему привозили полные грузовики раненых солдат, большая часть которых доживала последние часы именно здесь, в госпитале в наполовину разрушенном городе Новерка. Все они умирали по-разному: кто-то тихо во сне или на операционном столе, кто-то от ужасной боли, некоторые даже сбегали и от отчаяния или увиденного ужаса… Но были люди, которые выздоравливали. Один даже после ампутации правой ноги находил силы подшучивать, дескать, всё равно футболистом не хотел становиться, а если приделать колесико, то можно будет всегда кататься на роликах.

Нюанс дал о себе знать, и, наверное, он единственное, что могло отвлечь фельдшера от самопоедания. Капля дождя упала на лоб Михаилу. За ней ещё одна, и ещё, и ещё. За полсекунды пара капель превратилась в стихию. Костер погас. Наступила кромешная тьма, в которой Стампединский быстро смотал спальный мешок, приготовил вещи и, накрыв голову воротником пальто, стал искать место, где капает меньше всего. Достав зажигалку и накрыв её рукой, он зажег свет. А дождь всё льет и льёт. Пальто уже полностью промокло. Как на зло вокруг не оказалось ни одного дерева с пышной кроной, чтобы под ней укрыться, ни одного уступа, кочки, утёса или чего-либо ещё, что могло хоть сколько-нибудь помочь. Взглянув на часы на промокшей до костей руке, он заметил, что рассвет будет примерно через два с половиной часа. Поняв, что искать укромное место бессмысленно, решил просто пойти дальше по дороге.

«Да уж, если бы я не пил, то заметил бы, что тучи надвигаются. Это глупо и слабо быть таким невнимательным». Выйдя на дорогу, фельдшер потушил зажигалку, посчитав, что и без неё можно мыло увидеть очертания пути. Пройдя первые метров двести, его только и заботило, что он и его вещи промокли. Постепенно Михаил становился более равнодушен к себе и к вещам. В конце концов он даже забыл о ливне и снова стал погружаться в свои мысли. Его снова стали одолевать старые воспоминания, но теперь уже детство, когда он с младшим братом жил в одной комнате и им обоим не спалось. В этот момент брат начал спрашивать такие вопросы, которые дети обычно не задают, и Михаил эти вопросы не задавал ни взрослым, ни сверстникам, ни брату. Но они не обсуждались не потому что Михаилу это было не интересно, а потому что не знал, как начать разговор, как именно спросить, чтобы реально получить ответ, а не фразы, которые не на много содержательнее чего-нибудь по типу: «Э-э-э-э-э, маленький ещё» или «Хм-м, ты не поймешь».

Младший ещё не задавал таких вопросов и ещё не получал отказов, поэтому он решил спросить у старшего. И первым был ещё более житейский, можно даже сказать, самый обычный при общении братьев: «Ты меня сегодня ударил. Но почему?». Основной проблемой было то, что ни сейчас, когда он идет под дождем, ни тогда он не помнил причины. Больше ему запомнилась интонация, с которой произнес этот вопрос Ваня, так звали брата. Вопрос звучал без обвинения, без обиды, в нем не было ничего кроме любопытства. В тот момент Михаил не обратил на это внимания, просто ответив на вопрос, что не знает или не помнит. «Ясно. А почему люди дерутся?». Этот вопрос кажется таким глупым теперь, но тем не менее, фельдшер и сейчас не знал ясного ответа. «Не знаю, Ванюшка. По-моему, уже поздно, нам стоит спать, а не думать над тем, чего пока не понимаем». Теперь, повзрослев, Михаил всё равно не мог дать четкий ответ на этот вопрос. Если тогда он был неопытен и повидал мало, то сейчас его путал опыт.

Вдруг сверкнула молния. Удар был пугающе близок, из-за чего Михаил окончательно протрезвел при звоне грома. Несмотря на испуг, темп ходьбы не изменился. Разве что в голове стало чуть тише. Дождь стал усиливаться, хотя казалось, что уже сильнее некуда. Очки даже начали соскальзывать с носа при каждом шаге. Убрав их карман пальто, фельдшер случайно слил туда накопившуюся на рукаве воду. «Хлюп-хлюп» - издавал звуки карман. Молния ударила снова, но уже далеко впереди. Гром от этой молнии будто ознаменовал начало рассвета.

Под дождем прошел фельдшер далеко, прежде чем лить стало слабее. Рассвет уже разошелся вовсю. Утреннее небо стало янтарного цвета, и появилась радуга. Где-то на горизонте Михаил заметил несколько непонятных черно-серых точек. Он одел очки, чтобы понять, что это. И хотя очки помогли, но не особо. Всё равно казалось, что это просто большие черные кубы. Надежда, что там можно будет остановиться заставил ускорить шаг, и через метров двести увидел, что это такое. Перед ним раскинулся пейзаж из сожженных деревянных домиков. В этих маленьких постройках ещё чувствовался уют и тепло, но не жизнь. А жизнь тут раньше кипела. Теперь же звенело глубокое молчанье, а выглядело все, как мертвая пустыня.

Фельдшер подумал, что тут найдется место, где тут можно будет отдохнуть спокойно, подсушив вещи и поспав то время, что он провел ночью на ногах.

По дороге бежали ручьи воды, которые ежеминутно уменьшались в ширь. Дорога же была уже сильно размыта, поэтому Михаил очень старательно пытался не утонуть в образовавшейся грязи, преграждавшей ему путь. Дом, выглядевший самым целым, был расположен на холме, окруженном деревянным и удивительно редким забором. Создавалось ощущение, что это не забор вовсе, а словно древние друиды так отмечали священные места для язычников. Взойдя на этот небольшой холм, дом стал ясен взору. Крыша в этой уже не усадьбе и даже не в сарайчике обвалилась, а повсюду валялись куски обгоревшего дерева, листов железа и прочих, сейчас нужных фельдшеру предметов. Соорудив на скорую руку из большого бревна, которое некогда было частью стены, и заржавевших листов железа что-то отдалённо напоминающее палатку, в рядом лежавшей куче хлама Михаил начал искать, что не намочено и горит. Зажег он костер, достал все вещи и поставил рядом с огнем, чтобы сушились. Снял насквозь промокшие пальто и пиджак, постелил спальный мешок, тоже мокрый, и заснул в одних брюках и рубашке, ставшей серой от воды и грязи.

Глава 19

Но сейчас пойдет речь о совершенно другом фельдшере. Молодой Михаил Николаевич Стампединский, недавно окончивший институт медицины, работал в госпитале. Сам госпиталь находился в пригороде Новерки, где и проживал. Каждые выходные Стампединский обходил больных пациентов, поэтому его здесь знали, как фельдшера. Эта должность настолько прижилась, что его стали так звать даже знакомые. Волосы были аккуратно уложены назад, а лицо чистое, как у милой девушки, но сухость и острота черт уже тогда присутствовала. Костюм чистый и будто только сошел из-под руки мастера, а на сердце висела брошь с красным цветком. А очки в то время Михаил почти не носил, только при тонкой работе или чтении.

Кстати об Новерке. Прекрасный маленький городок, в котором всё дышит жизнью, то есть дышало. Каждую весну и осень устраивались ярмарки, гулянья и праздники. В Новерка все друг друга знали, будто жители – это одна семья. Но городку слишком повезло с расположением. Она находилась у места, где три реки соединялись в одну, а горные породы вокруг были особенно богатыми. Город находился на границе с Иманией, достаточно перейти реку, и ты в другой стране. В музее города можно было узнать, что почти всегда вокруг этого места происходили разные события, часто ужасные.

Каждый раз, когда он возвращался со смены, Михаил проходил внушительное расстояние. И во время ходьбы он словно спал, ни о чем не думал. Этому сну способствовало ещё и опьяняющее окружение. Холмы нависали над перекрестием рек, необъятные леса, где каждое дерево, будто отдельный мир. Когда входил в город, дыхание становилось тяжелее. Его отягощал вид опустевших улиц и зданий, некогда бивших жизнью. Дом, в котором жил фельдшер, был заставлен домами без людей, из-за чего порой возвращаться было особенно неприятно. Вокруг дома росли хаотично кусты и тоненькие деревья, под окнами рос ровненький слой мха. Дом словно дышал, но дышал тяжело и с остановками.

Фельдшер зашел внутрь, прошелся, чтобы понять, где находится отец. Сидел тот на кухне и пил чай. Заметно было, что он сидит тут давно. Пар из кружки совсем не шел. Положив сумку у фортепиано, фельдшер стал мыть руки, и это занимало у него долгое время. Лишь сев за стол, он поздоровался с отцом, который в ответ на «Добрый вечер» сказал: «вечер сегодня обычный». Михаил налил чай себе, уселся напротив окна слева от отца. В подобные моменты должен был бы начаться разговор двух близких друг другу людей, но диалог не наступал. Неловкое молчание периодически прерывалось хрустом печенья и покашливанием пожилого родителя. Пожилой Николай вообще не думал, что есть хоть какая-то необходимость в разговоре, ведь что плохого посидеть в тишине, лишь дурак не ценит покой. А сын еле заметно качался из стороны в сторону, вертел головой, поглядывая то в окно, то на отца.

- Хочешь чего-то? – на тяжелом выдохе сказал Николай – Крутишься тут, как не пойми что!

- Да нет, просто думаю, как там Ванька.

- Я знаю, что с ним всё нормально. Он умен. Если что, он всегда сообразит, как выкрутиться из любой ситуации. К тому же не может просто быть такого, чтобы с ним что-то приключилось неладное.

- Я совсем чуть-чуть, но всё-таки волнуюсь.

- Зачем. Пользы от волнения меньше, чем с козла молока. – Вообще отец Стампединский знал много всяких поговорок, слишком много - Если так хочешь, напиши ему полиграмму. Он наверняка ответит, что сейчас живет спокойно. - «Да, так и сделаю. Но почему его вообще не тревожит, что происходит с его сыном?»

Фельдшер отхлебнул немного из кружки. Какой он крепкий и горький, но такой густой чай нравился всем в этой семье, кроме матери (по словам отца). Настало безмолвие, которое не хотел нарушать никто из этих двоих. Но оставалось какое-то ощущение, будто надо поговорить, а кому надо, не ясно. Казалось, что кому-нибудь постороннему. В таком небольшом напряжении происходило это чаепитие, пока Михаил не встал.

- Куда так быстро?

- Скоро надо будет идти работать снова.

- Бог поел и полежал, бес поел и побежал. – Сказал театрально старик.

- Ха. Не, не хочу лежать, лежать точно.

- Ну хотя б сыграй мне, пока здесь.

- Он бы сыграл. Я другого порядка.

– Ну сделай душе отца радость – сыграй! – Резко на лице появилась широкая улыбка.

Эта фраза «Сделай душе радость» имела магические свойства при общении с Михаилом. Почти никогда не отказывался, если его просили, используя такие слова. Молодой Стампединский сел, призадумался, чтобы ему такое сыграть для старого, наконец достал сборник, полистал и выбрал. «Танец деревянных кукол» - так называлась пьеса, которую открыл фельдшер. Играл от аккуратно, в правильном темпе и с правильной динамикой, но всё равно и Михаил, и Николай понимали, что не хватает чувств, образности музыки. Михаил наигрывал, лишь пытаясь понять музыку, но не понимая её. Николай же более ясно понимал, что требовала эта музыка: четкости, машинальности и своеобразной неуклюжести в музыке. Окончил произведение уверенно, казалось, к концу он понял задумку. Хотя Михаил играл не идеально, отец получил удовольствие от игры.

- Ой, ну наврал! – со смешком сказал Николай – Ну ладно, всё равно молодец

- Мог и сам сыграть, раз такой критик – По-детски надул губы фельдшер. Но вдруг его лицо искривилось от легкого ужаса, что он сказал. Михаил искренне надеялся, чтобы отец не услышал этого.

- Мне надо идти. Я вернусь поздно.

- Ну так иди, раз надо – Мягкий тон во мгновение сменился на раздражительный.

Глава 20

Первым делом фельдшер хотел зайти на черно-белую почту. В широком пятиэтажном здании на самом первом находился маленький, но очень яркий павильон. Дверь была узорчатая деревянная, стены у входа имели латунные вставки, а вывеска была настолько внушительных размеров, будто это вовсе не почта, а какое-то очень дорогое заведение. Всё это выделялось ещё сильнее, потому что само пятиэтажное здание было серого, будто пыльного цвета. Войдя туда, фельдшер ощутил запах газет и пожелтевшей бумаги. Он подошел к даме, сидевшей за столом напротив входа, и, подав пару монет, сказал, что ему нужна машинка на десять минут. Дама положила на стол жетон и указала рукой в сторону, где находилось десять столов с машинками. Взяв жетон, Михаил прошел по указанию её руки и сел за самый дальний от входа.

Машинка была устроена довольно несложно. Она состояла из части, отвечающей за передачу радиоволн, из части с клавишами с буквами и цифрами и из печатающей части. Также в случае, если машинка находилась в черно-белой почте, то присутствовал автомат, принимающий жетоны. Сначала необходимо настроить направление радиоволн, потом написать письмо, отправить и всё! Готово! Благодаря этому можно вести диалог на любом расстоянии, и промежуток между отправлением и принятием сообщения не больше пяти минут. А если письмо, которое распечатывается сразу из печатающей части, не вынимается в течение минуты, то оно отправляется на склад, будучи автоматически упаковано. Рядом с машинкой в таких салонах далекого общения всегда лежат большие книжки, в которых тысячи таблиц с указанием направления и частоты, благодаря чему можно было связаться с любым городом, в котором есть черно-белая почта.

Михаил закинул жетон в автомат, начал дергать в разные стороны антенну, потом подобрал частоту и собрался писать. К сожалению, в голову ничего путного не шло. Фельдшер думал, спросить ли у него, как дела. И так было ясно, что дела не очень. «А чего я боюсь? Он мне что, не брат? Не обидится же он от простого вопроса».

Иван Николаевич Стампединский (Первые строчки указывали имя, фамилию получателя)

Привет, Ванюшка. Пишет тебе твой старший брат Миша. Ну как ты там, из-за новостей наш старик волнуется о тебе. Напиши хоть что-нибудь, чтобы он успокоился.

PS. Папаша конкретно замучил уже со своей музыкой, приезжай быстрее и играй ему!

Фельдшер подумал, что окончить письмо такой фразой, которая вызовет у Ванюшки улыбку, будет хорошей идеей. Поэтому он отвел рычаг. Щелк! Письмо отправилось.

Перед выходом Стампединский подумал, что, быть может, брат сам отправил ему пару писем. Поэтому подошел к той даме с глазами, полными надежды, и спросил, не приходили ли письма на имя Михаил Стампединский. Дама за столом пошла в комнату за её спиной и вернулась с двумя конвертами. Фельдшер потянулся в карман за документами, чтобы показать их. Получив письма, он с жадностью стал их открывать. Первое было не особенно многословным:

Здравствуй, Миша. Пишу тебе я. У меня всё хорошо, учусь нормально, уже начал делать выпускную дипломную работу. Вам с папашей обязательно надо будет её послушать! Но пока сделано только начало и конец, а само содержание даже не придумано. В общем, всё хорошо, повторюсь. Не волнуйтесь, здесь нет никакого волнения, но возможно пока что.

Забыл совсем, что я не написал, кто этот самый «я». Это Иван Стампединский, будущий величайший музыкант за всё время! Ну и еще твой брат.

Расскажи, как вы там с отцом, что делаешь в последнее время.

В общем, пиши, я отвечаю, как могу быстро.

Михаил посмотрел на дату на конверте, письмо было написано двадцать шесть дней назад, ещё когда «Гориамисский» конфликт только начался. В то время все были уверены, что это событие не станет по-настоящему важным в истории последних лет. В принципе, Ванюшка всегда отличался оптимистичностью.

Следующим шло второе письмо, отправленное полторы недели назад.

Здравствуйте, Миша и папа (Миша, не забудь показать письмо отцу)

Это пишет Ваня. С учёбой все нормально, пока что ничего в консерватории не происходило. Но на улице днем становится пусто и неуютно, а ночью ходить ещё страшнее. Не уверен, что у меня появится возможность писать часто, но прошу не волноваться. Я везучий, поэтому со мной все будет в порядке.

Надеюсь, что у вас там всё отлично или хотя бы хорошо. Напишите ответ.

Жду!

Что-то щелкнуло больно в груди после прочтения этого письма у Миши. Волнение после посещения почты не ушло, а только усилилось. Но больные ждали фельдшера. Пришлось идти скорее…

Глава 21

После сна в разваленном доме фельдшер продолжил свой путь. В эту ночь было особенно светло, что порой чудилось Стампединскому, будто голова сейчас взорвется от отсутствия тьмы на небе. Луна полная сияла. Фельдшер не мог уснуть от этого уже вторые сутки. В тот момент Фельдшер чуть было не пропустил мимо глаз избушку, затесавшуюся среди деревьев. Она манила тусклым теплым светом, прерывавшимся движением тени внутри неё. Михаил неуверенно подошел к этой избе, стоявшей на больших деревянных балках, смахивающих в ночи на куриные ножки.

Он поднялся по ступенькам к двери и постучал по ней. Та от касания отворилась. Свет от большой керосиновой лампы, стоявшей на большом кривом столе посреди пустой, но от этого не менее грязной комнате. А за столом сидел мужик с опухшим, местами поплывшим лицом. Он пил. Михаил резко захотел бежать отсюда. Здесь опасно, почувствовал он. Но вялость и слабость в ногах уже не позволила сделать и шаг назад.

- Здравствуйте, можно войти, мне переночевать негде? – Михаил уже жалел о сказанных словах, наделялся, что ему откажут.

Мужчина махнул рукой и произнес что-то не понятное, но в одобрительном тоне. Михаил нехотя зашел и, взглянув на ноги мужчины, не разулся. Мужчина был равнодушен к появлению гостя, и тот его совсем не сбил с его раздумий. Гость сел напротив и сказал неуверенные слова благодарности, как вдруг заметил на стене за хозяином избы. К стене была гвоздями прибита за плечи и рукава черная шинель с медными погонами, а на груди сидели две медали: одна в форме звезды с орденской колодкой небесно-синего цвета, другая – круглая в красном.

- Ты голоден? –пропитый голос спросил у Михаила.

- Да. – Тревожно сказал тот. Хозяин подошел к черной чугунной печи, которая уже имела сантиметровый слой из грязи, сажи и жира от еды, взял котелок черно-зеленого цвета и поставил его рядом с Михаилом. Кинул ложку на стол и затем сам сел.

Михаил ел что-то похожее на рагу с мясом, только от еды, как и от всего в избе, разило перегаром.

- Пить будешь? – спросил хозяин. Стампединский кивнул в ответ неуверенно. Поставил деревянную кружку, налил туда темно-красный напиток. Михаил хлебнул, он был крепче любой водки. – Ты как тут оказался?

- В столицу иду.

- чтоб учиться ты стар. Не надо тебе идти. – сказал мужчина. Михаил, будучи ещё трезвым, отнесся к этим словам, как пьяному бубнёжу.

- Мы не представились друг другу. меня зовут Михаил, а вас…

- Я пропил свое имя. Да и зачем нам они сейчас? Мы наедине, ты обращаешься на «ты», я к тебе также.

- а почему в лесу живешь.

- Я живу за счет него. Я паразит на дереве. Иначе жить не могу.

Они выпили ещё по одному глотку. Михаил продолжил есть из котелка. Он снова бросил глаза на шинель, и в этот раз мужчина заметил это.

- А, интересно?

- Да, почему гвоздями прибито?

- Не было вешалки, и не хочу вешалкой цеплять. – Мужчина глотнул ещё. – некогда это была моя гордость, мой позор. Теперь мне без разницы. – мужчина потянулся рукой в котелок и достал оттуда своими огрубевшими дубовыми пальцами кусок холодного мяса. После этого Михаил перестал есть. Мужчина выпил ещё.

- Я родился эрканцем. Теперь я никто. В этой войне я служил на фронте. Носил вот эту шинель и очень ей гордился. Были у меня товарищи. Толька, Ваня, Димка. Всех предал. Из-за страха, трус. Пришел сюда с местным флагом, тех и не только убили. Мне здесь дали медаль, дом и деньги. Сюда потом должна была перебраться моя семья, но ничего, кроме письма от жены с одним словом «подонок», я не получил. Неделю я прожил среди чужих мне людей. Даже они смотрели на меня, как на подонка, предателя. Я бросил всё, взяв с собой только револьвер. Но дойдя до этого леса, я всё равно не решился искупить содеянное. – Мужчина опять выпил. – Теперь я позорно жду смерти от чьей-то руки или старости.

Михаил допил кружку, подошел к лавке в углу и ляг, подложив под голову сумку. Алкоголь убаюкивал, но услышанная история не давала покоя.

- Каким бы ты отвратительным человеком не был, ты всё ещё заслуживаешь того, чтобы прожить свою жизнь.

Мужчина был пьян, но эти слова он услышал ясно.

На следующий день уже в середину Михаил проснулся с больной головой, взял свои вещи попрощался с дремавшим на полу мужчиной и ушел.

Глава 22

К вечеру дня, полного брожения после встречи в лесном домике, Михаил уже совершенно вымотался.

Сумка с едой значительно опустела, и вопрос, что поесть, звенел в голове оглушающим гулом постоянно. Внешне Михаил стал выглядеть ещё более не аккуратным. Волосы стали сальными, лицо местами покрылось не то грязью, не то пылью. Некогда оливкового цвета сумка стала почти черной, а алое пальто превратилось в одно большое коричневое пятно. Вся эта грязь особенно сильно беспокоила Михаила, наверное, даже больше, чем голод. Зато сапоги почти не почувствовали на себе все тяготы пути. Ни грязи, ни пыли, ничего, кроме блеска.

Уже третьи сутки фельдшер мечтал встретить жилое место с добрыми людьми, которые не прогонят его, грязного и разящего наповал своим ароматом. И вот в секунду размышлений о сладостном моменте, когда он сможет помыться и, ещё лучше, крепко поспать, был замечен свет по правую сторону от дороги, совсем не далеко. Михаил полез прямиком в высоченную траву, не желая искать дороги. Внизу земля на каждый шаг отвечала чавканьем и похлюпыванием. Иссушенная длинная трава лезла в лицо, целясь особенно усердно в глаза и щеки. Михаил вышел из этого поля с лицом, изрезанным по бокам, и сапогами, через край залитыми водой.

Вот и этот источник света, будто из сказки. Маленький ровненький домик, словно пряничный, и из одного окна разливался свет. Внутри можно было заметить какое-то движение. Фельдшер подумал, что если проситься к незнакомцам, то надо хотя бы попытаться привести себя в порядок. Вытер лицо платком, сняв пальто и отряхнув его, вернул ему цвет не красный, но уже и не грязно-коричневый, нацепил очки на нос. Ему казалось, люди в очках, тем более круглых, кажутся более безобидными и умными. Это Михаилу сейчас и нужно было. Отковырнул грязь рядом лежавшей палкой от обуви. И наконец, поправил свой шарф, который только вчера достал из сумки из-за стукнувших морозов. Легкий и медленный шаг в сторону двери, ещё один, и последний, на котором у фельдшера сердце стучало быстрее, чем у марафонца. «Надо постучать» - летало в мыслях. Он поднял руку ладонью к себе и начал слегка бить костяшкой этой руки по двери. Сразу отошел от двери на два шага.

Ему открыл широкий, массивный мужик, у которого кулаки каждый чуть меньше головы фельдшера. Во рту сигарета, в глазах усталость, на животе белая засаленная рубашка, широкая даже для него, на макушке залысины, штаны растянуты на коленках.

- Здоров будь! Чего хотел – Неожиданным тенором ответил он. Складывалось ощущение, что говорил вовсе не он, а какой-то маленький человечек внутри, которого мужик проглотил.

- Здравствуйте! – услышав такое несоответствие визуального образа с голосом, фельдшер стал спокойнее и увереннее - Не сочтите за наглость. Мне нужно где-нибудь постирать вещи, помыться самому и поспать, я на ногах уже пять дней.

- Ну… заходи. Но, если не дай Бог что, я за тобой гляжу- на последних словах тенор опустился до баритона, из-за чего слова были проникновенными, и фельдшер, не думавший делать ничего такого, отбросил мысли такого типа ещё дальше в глубину мозг.

Михаил, поблагодарив, зашел с нетерпением вовнутрь. Его встретили коридор и несколько пар изумлённых глаз. С веления плечистого мужика он разулся и снял грязную верхнюю одежду. Пройдя вперед, оказался в кухне с большим дубовым столом. «Садись есть, заодно раззнакомимся» - прямо в уши прозвенел тенор, за которым тут же начался шепот. Шепот звучал менее гостеприимно, и, даже поняв лишь треть всех сказанных слов, фельдшер понял, что он тут не слишком любим. Но что поделать, лучше нелюбим на день, чем один на ночь.

Фельдшер и мужик уселись за стол. Хозяин на ушко попросил от жены принеси выпить и какой-нить закуски. Через пару секунд появились яства, которые подала женщина, хотя выглядевшая достаточно молодой и нежной, чтобы назваться девушкой. Это, по всей видимости, хозяйка дома. Она обладала серыми глазами в форме рассвета, милым лицом и тонкой талией. Эти серые глаза немного брезговали фельдшера, но не отворачивались.

- Звать то тебя как? Меня Игорь.

- А я Михаил, Миша, если хотите.

- «Если хочешь»! не нужно этих важностей. Ну, будем – Игорь тут же опрокинул стопку, Михаил сделал тоже самое в ответ – Что это ты такое делаешь в поздний час в этом поселке?

– Да просто я путь держу в столицу, а тут произошло совершенно необычное событие – ночь. Тут вижу свет и давай сюда бежать в надежде, что тут есть добрые люди.

Игорь на мгновение переглянулся со своей супругой.

- Да, тут добрые люди есть.

- А это хозяйка этого дома? – Да, жена моя, Ангелина. Вот там мои дочки прячутся за дверью, одна Аня, другая Оля. – Михаил посмотрел туда, куда указал Игорь. Там подглядывали из-за двери две девочки, будто куколки. - Учатся на отлично. Моя гордость!

- Приятно познакомиться со всеми. Вы уж простите, что я к вам без гостинцев.

Михаил и Игорь выпили ещё. Со второй стопки гость начал больше обращать внимание на среду, в которую он только что попал. Будто, выпив алкоголь, не опьянел, а наоборот, чуть отрезвел. Кухня вся была из дерева. На стене были светлые панели из березы, шкафы из ясеня. За спиной Игоря висел холст, а на нем пейзаж, полный красок. На стенах висело много чего ещё: детские рисунки, декоративные тарелки, большие часы, маленький поперечный срез с молодого дерева, на котором изображен лес, и поржавевшие кортик с ружьем.

Жильцы этого теремка тоже не остались без внимательного взгляда фельдшера. Игорь оказался человеком с широкой, больше бычьей, шеей, глазами-бусинами, круглыми плечами и небольшими залысинами, посмотрев на которые, Михаил подумал, что они похожи на медвежьи ушки. Ангелина носила две короткие косы, лежавшие у неё на плечах, которые накрывало длинное светло-синее домашнее платье. Она до сих пор поглядывала с некоторой опаской на незваного гостя. Заметив этот взгляд, Михаил сказал:

- Я ещё раз прошу прощения, предоставленные неудобства. Мне действительно очень неловко.

- Да не волнуйся так. Ты уже тут сидишь, а потому волноваться не надо. Вот лучше съешь вот эту ветчину, Ангелина сама делала. – он указал на тарелку на другом конце стола – А чем вообще занимаешься, и ещё…, ты так и не ответил, что ты делал здесь.

- Я вообще врач по профессии.

- Ах, ты знаешь науки! Честно, по тебе видно, что ты умный, но не скажешь, что ты врач, скорее, какой-то хитрый преступник.

- Это из-за несвойственной мне в обычное время неряшливости. А тут я вообще не думал останавливаться. Я иду в Мел-Каструм, давно хотел посетить это место. Говорят, что там красиво всё: природа, люди, дома, музыка, живопись. – После такого красочного и в тоже время сухого описания Игорь нахмурил брови.

- Мел-Каструм? Здорово. Ну, ещё выпьем. За твою дорогу! – здесь Игорь натянул мышцы лица в улыбку.

- А я тут, знаешь, хозяйство содержу. Коровы, куры, поросята. Вот попробуй молока, всё натуральное! – Игорь тут же побежал куда-то, видимо в подвал, и вернулся с кувшином. – Вот. Попей! Ты ахнешь, как здорово.

Михаил постеснялся отказываться, когда его так настойчиво просят. Выпил кружку. Молоко было холодное, густое и сладенькое.

Слово за слово, рюмка за рюмкой, и вот Михаил и Игорь уже словно лучшие друзья. Оба поддатые, говорили о разном: то Игорь показывал рисунки своих дочерей или говорил, что Миша уже довольно взрослый, а ещё не женат, то фельдшер рассказывал про музыку, про студенчество, когда с ним происходили самые курьёзные и странные истории. Вечер затянулся до двух вечера, когда они начали петь песни, и большая часть была неприличной. Но вдруг их прервал женский рвущийся голос. Это Ангелина, почти весь вечер молчавшая, в грубой форме дала двум друзьям понять, что давно уже пора спать. Фельдшер попросил прощения за предоставленный дискомфорт, и сказал, что ему придется попросить ещё об одной услуге. «хотя нет, просите, о двух» - дрожащим от опьянения голосом сказал он. Помыться и дать возможность простирать вещи.

Ангелина морщила нос, стоя рядом с Михаилом, и говорила с ним пренебрежительно, как с каким-то дураком. Дала ему полотенце и сказала идти в ванную. Там шатающийся гость сначала протер брюки по местам, где грязь и пыль, потом простирал рубашку, пальто и всякую мелочь. После стал мыться сам. Одевшись в чистую рубашку и кусками мокрые брюки пошел спать, но от спирта в крови не помнил, как попал в гостиную, где ему освободили диван.

На утро почти ничего не помнил, на часах был уже полдень. Но об этом утре позже.

Глава 23

Фельдшер в госпитале, что рядом с Новеркой, сейчас боролся за жизнь уже седьмого человека за эти три часа. Три часа, полные криков боли, всхлипываний и последних вздохов. Их везут оттуда. Медсестры бегали из стороны в сторону, полные дел. По коридорам ходили черные пятна, вестники ужаса. Это были крупные мужики, которые перетаскивали тела тех, кто ещё пару часов назад молил о помощи, или говорил, что всё само заживет, или просил не говорить знакомым, иначе расстроятся. Поначалу мужики сами тряслись при виде мешков, но позже свыклись. Все свыкались, ведь так проще сохранить рассудок. Но один не мог смириться. Коридоры были завалены кушетками, на которых сидели, стонали, лежали и вертелись больные. Какой был запах! Нет, не отвратительный, но это был смрад, бьющий по носу сильнее нашатырного спирта или тонны гниющего мяса. Запах тишины, которую никто не желал услышать.

Михаил весь в белом с красно-коричневыми пятнами повис над невысоким худеньким мужчиной. Никто сказал, что он почти уже всё, незачем пытаться. Но не слушать его в подобной ситуации трудно. Врач постарался взять себя в руки. Вдох, выдох, и он стал действовать. Рана была рваная, от осколков. Сделал пару надрезов и увидел мышечные ткани, проверил, не повреждены ли сосуды, затем попросил ассистента раздвинуть ткани пациента в стороны, чтобы можно было вытянуть кусок металла. Нанеся антисептик на пинцет и в рану, схватился им и потянул. Осталось только закрыть рану. Пара точных движений привела к тому, что больного уже не воспринимали как умирающего. Он остался жив, осталось восстановиться.

Хотя пациенты, требующие операций, закончились, смена – нет. Успокоившись, фельдшер присел в коридоре, а рядом с ним ассистент Антон. Умный юный парнишка, младше самого Михаила года на три, с веснушками и светлыми непослушными волосами.

- Как же я устал! – Сказал ассистент.

- Да. А я ещё сильнее. Нужно будет обязательно пройтись и развеяться.

- Может потом выпьем?

- Нет. Не пью и не буду пить.

- Просто немного, чтобы отдохнуть после такого.

- Нет, нет. Звучит, как глупость. – раздражительно сказал Михаил. – Сон и хорошая еда – этого мне хватит. А остальное –мишура и бред.

- Ну как хочешь, а я пойду. Надумаешь, в бар в северном районе. Это единственный работающий сейчас бар.

Врач Михаил взглянул на свои руки, а они все ещё тряслись. Отработав ещё некоторое время, он собрался домой. Было уже затемно и полумесяц повис над землей. Сопки в темное время казались ещё больше и массивнее. До дома добрался быстро, или ему так показалось. Внутри горел свет, и звучала музыка, та самая, которую отец так любил играть, хотя никогда не знал её названия. Это была мелодия, полная нежности и легкой печали, но в то же время в исполнении отца она казалась чуть суше. Будто старый бородатый мудрец рассказывал про жизнь и любовь. Фельдшер отвлекся от своих мыслей на эти звуки и не поспешил войти внутрь. Он захотел послушать снаружи, зная, как отец не любил вмешательств в его музыку.

Музыка была танцевальная и вальсирующая, внутри мелодии будто услышать пение дуэта молодой девушки и басовитого мужчины. Вальс дышал, каждый раз на секунду задерживая дыхание и потом снова продолжая. А гармония в этих паузах возвышалась со своей широтой, подобно гигантскому дворцу над маленьким муравьем. Постепенно музыка развивалась и двигалась в сторону, где становилась более чеканной и превращалась в маршеобразный танец. Но даже тогда дыхание не изменялось, а оставалось таким же. Подходя к концу пьесы, отец явно не стал следовать нотам и сымпровизировал, сыграв финал в параллельной мажорной тональности и добавляя всё больше и больше глубины и звука. Конец звучал торжественно.

Лишь дослушав, Михаил вошел в дом, снял верхнюю одежду и, убрав волосы с лица, поздоровался с отцом. Тот уже принял удобное положение за столом и пил ещё горячий чай.

- Здравствуй, пап.

- Да… да. Привет. – Николай посмотрел исподлобья на шатавшегося сына. – Что с тобой?

- Я сегодня устал… - Михаил думал, нужно ли добавлять какое-нибудь слово, которое бы более точно объяснило, от чего он устал. – просто устал. У тебя как?

- Все обычно и спокойно.

Михаил сел за стол и налил себе большой стакан воды. Когда он потянул его к губам, то заметил, руки ещё дрожали. Отец сказал: «Тебе бы спать стоило, иди и ложись спать, а я тебе сыграю какую-нибудь колыбельную». Фельдшер, не раздеваясь, упал на кровать, пока Николай что-то играл. Михаил не слышал. Когда колыбельная кончилась, отец сказал: «Сын, доброй ночи. Прошу, не мучай себя и…» - что-то явно было не досказано.

Ну вот он сам пошел спать. Михаил даже не ворочался. Хотелось в тот момент больше всего ему тишины в голове, но она так и не наступала. «Ничего, кроме этого, из идей, чтобы успокоиться, у меня нет». Михаил собрался и вышел на улицу. Шел по тьме, пока вдали не показался синий свет. Это было то самое заведение, которое он искал. Зашел, попросил чего-то, что обычно люди пьют. Ему дали стакан с чем-то, который был, немного погодя и не решаясь, выпит. Один раз, второй, а дальше не помнил.

Под раннее утро вернулся домой и заснул. Но спать ему суждено было часа два, не больше. Просыпаться было особенно тяжело. На столе перед выходом увидел записку от отца. Но из-за болевшей головы не придал ей большого значения, понял только, что в тот день он вернется поздно. Ещё там было что-то про работу на заводе, письма, завтрак на столе, полить грядки.

Фельдшер пошел снова в госпиталь.

Глава 24

Утром после приятного вечера, проведенного с гостеприимным Игорем и его семьей, фельдшер проснулся легко, но болью в голове. Свет из окна проходил осязаемым лучом. Комната была полна ощущением летней зари. На улице солнце уже поднялось высоко, освящало этот маленький мирок, состоявший из четырех домов и огромных полей, месяц назад залитых зелено-золотистым цветом плодородных растений. Было прохладно. Вероятно, из-за холода Стампединский и проснулся. В помещении стоял ранее не замечаемый запах жаренной картошки на свином жиру.

Повалявшись под одеялом и немного померзнув, Михаил Стампединский поднялся. Спал он в брюках. Собрав влажную одежду, которая висела и сушилась тут и там, он оделся. При взгляде на часы понял, что уже достаточно времени, чтобы никто не спал. Пошел к двери, и потянулся за ручку двери. Повернул... Но та не повернулась. Михаил был закрыт. «что?». Через дверь не было слышно ни шороха. «Я оставил сумку у входа. А там пистолет! Вдруг они увидели и подумали что-то не то! Сейчас, наверное, зовут какого-нибудь служащего, чтобы арестовать меня. А что я скажу?» - за доли секунды в голове фельдшера появилась тревога. Михаил начал пытаться достучаться до кого-нибудь по ту сторону двери. Криками и молениями объяснял, что произошло какое-то недоразумение, что не было необходимости его закрывать, и просил прощения за все возможные казусы, которые он совершил, а сам не заметил. Но десять минут уговаривания прошли без пользы. Стампединский решился на отчаянный шаг. Сказав, что раз его не отпускают, то он будет бежать. Открыл окно, и прыгнул. Домик был маленький, а расстояние от окна до земли ещё меньше. Приземлившись, повернул в сторону входа, чтобы зайти и забрать сумку и саквояж. Но за поворотом его ждал неуклюжая косолапая фигура.

- Ты проснулся! Добрый день. – Сказал Игорь, держа мешок, оставлявший следы пыли на его спине. Но Михаил не услышал приветствия, а только бешенное биение своего сердца. Он оббежал его и ворвался в коридор и схватил свои сумки. В голове только одна была мысль: «Бежать!».

И бежал он в обратную сторону от Игоря, пока его неожиданно появившаяся Ангелина, которая тянула ему в руки лопату. Смотрела она на него, как мать на не послушного ребенка. Своим тихим голосом, который с каждым словом всё повышался и повышался в тоне, сказала:

- Михаил, будьте любезны и помогите. – На последнем тоне, она почти скрипела или даже пищала.

Эта просьба остановила пыл головы у Стампединского. Его догнал Игорь и объяснил, что перед сном на всякий случай закрыл гостя, а на утро забыл про это. Фельдшер успокоился, но Ангелина так и стояла с лопатой и ждала помощи. Фельдшеру дали одежду Игоря для работы, в которой он выглядел, как мешок с тысячей мешков внутри, а на ветру – как парус.

Хозяева сказали, что было бы не вежливо обеспечить ночлегом человека, не дав ему досуг. Поэтому сказали перепахать рядки для посадки озимого картофеля. Фельдшер работал, потом ел, потом тут же выходил работать. В это же время он немного наблюдал за происходившим вокруг. Игорь вместе с Михаилом копал рядки и делал это раз в десять быстрее. Вокруг бегали две маленькие девочки, помогавшие Ангелине, игравшие на улице и не знавшие прохлады, которую чувствовал до костей фельдшер. Ангелина была занята у грядки. Потом хозяйка и дети пошли в небольшую пристройку, куда таскали ведра. Работа шла. Без суеты.

Ближе к вечеру работы закончились для фельдшера, а для обитателей этого дома, только на сегодня. Гостя решили покормить и отправить в путь. Этот островок спокойной жизни посреди океана скорби принял Михаила Стампединского сначала как короля, потом как раба, а отправили как самого близкого человека. Хозяин и дети пожелали ему удачи, а хозяйка улыбалась в след.

Деревушка не была больших размеров, здесь, быть может, живет не больше пятидесяти человек. Три шага, и уже можно было пройти улицу, вдоль которой стояли все дома. Но сделав два, фельдшеру на глаза бросился силуэт двух темно-синих столбов, которые особенно сильно были заметны в этот светлый и яркий день. Он подошел к ним, чтобы разглядеть их поближе. На столбах были написаны фамилии, фамилии, фамилии. Тем они принадлежали, кто побывал на войне. На одном столбе были высечены Эрканцы, на другом Иманийцы. Ещё там были указаны годы жизни. Все они оканчивались в одну и ту же дату, разница в лишь в часах, минутах и секундах. Поле битвы было прям тут. Наверное, даже прямо здесь, где теперь садят картошку.

Фельдшер присел рядом со столбами на скамейку, ноги тяжело двигались. В голове прозвучал смех, громкий, с надрывом, истеричный. Никто глумился над Мишей.

Глава 25

День в госпитале, проведенный после тяжелой ночи в баре, тянулся особенно неторопливо. И тем слаще был час окончания смены. Дойдя до дома, фельдшер не решительно открывал дверь, будто чувствуя, что сейчас будет трудный разговор с отцом по поводу утра. Тихонечко отрыл дверь, но не услышал ни звука. Зайдя на кухню, где обычно отец пил чай, он обнаружил его спящим. Подумал, что будить не стоит, сел рядом и налил чай. Разглядывая отца, Михаил заметил, что по щекам растянулись уже сухие слезы.

- Пап, что с тобой? Ты что, плачешь? – такая картина была для юного Стампединского по-настоящему удивительной. Отец никогда не пускал ни капли из своих глаз. Но отец не ответил, не шелохнулся. – ПАП! – а ответа всё не было.

Фельдшер встал и подошел к отцу, потряс его. Руки, лежавшие на коленках, свисли над полом, как веревки. Фельдшер с ужасом и тряской в руках потянулся к шее и прислонил два пальца. Ничего. Придвинул ухо к носу. Тишина. Михаил быстро положил Николая на пол и стал делать массаж сердца, периодически пытаясь восстановить дыхание. Тело вообще никак на подобные попытки не реагировало, давно уже став сине-бледным.

Спустя неделю после похорон отца, Стампединский добровольно отправился на фронт полевым врачом. И следующие полгода он не помнил совершенно, будто все время перед ним был неясный, туманный кошмар.

Глава 26

Михаил Стампединский смотрел в окно из кареты, периодически подскакивая то от тряски, то от шумных тянувших коней. Перед ним сидел толстый мужчина в деловом костюме, на носу висели два почти таких же толстых, как он сам, стеклянных блюдца. Он неумело скрывал свои залысины в черных волнистых прядях. Несмотря на внешний вид, мужчина держал себя важно и гордо. Слева от Михаила напротив разбухшего человека сидела Девушка в светло-розовом платье, она немного тревожно поглядывала на фельдшера. Фельдшер в тот момент лишь слегка внешним видом не располагал к себе. Был не брит, мешки под глазами. В остальном же всё было почти идеальным.

Диалог не особо задавался, и узнать хоть что-то про свою компанию не получалось, будто сам язык саботировал беседу. Один раз Михаил захотел спросить имена подобравших, но неожиданно голос неестественно проскрипел, а когда мужчина недоуменно переспросил, то Михаил ответил, что ничего, просто прокашлялся. Единственное, что Стампединский знал, что им, со слов человека, «по пути».

Через несколько минут уже сам толстый человек стал поглядывать на попутчика, будто в ожидании чего-то. Наконец, он посмотрел на фельдшера, довольно сильно задерев нос, и начал:

- Раз Вы не решаетесь начать беседу, начну я. Меня зовут Сава Иосифович, это моя дочь София. – София кивнула Михаилу, и ранее скрытая для него маленькая родинка между виском и правым глазом показалась ему. Светлые волосы были собраны в косу, а на лбу свисала маленькая прядь волос. Пухлые губы насильно были сжаты от неловкости. Большие черные глаза, едва провели свой взгляд по Стампединскому, то тут же оставляли заметный след на его сердце.

- Я Михаил.

- И всё?

- Простите, Стампединский.

- Будем знакомы. – буркнул человек, и его тяжелые губы дернулись, как у лошади.

- А вы куда направляетесь? Тоже до столицы?

- Нет, но столица будет не далеко. Мы едем в Маглапис. Там мы наведаемся в незваные гости к моей старшей сестре. Давно не ел её особых пирожков. Представляешь, она в них кидает так много мака, что те чуть ли не разваливаются в руках. А ты вообще зачем в столицу едешь?

- С братом встретиться.

- Ясно. – Сава был несколько расстроен, что собеседник был совершенно не многословен. Сам фельдшер чувствовал, что в его речи что-то не то, но исправлять не хотелось.

Разговор так же неожиданно закончился, как и начался. В окне сохранялся один и тот же пейзаж равнин.

Вдруг послышался снаружи повозки ранее не звучавший прокуренный голос.

- Вон Маглапиская гора, а там и город. – Это, как понял фельдшер, был извозчик. Немолодой Сава ринулся к окошку, как ребенок, а за ним дочь и, лишь слегка заинтересовавшись, двинулся в их сторону Михаил.

За окном у горизонта посреди зелено-серых равнин стояло высокое плато, окруженное маленькими домиками. А на вершине плато стоят белокаменные замки. Предчувствие у фельдшера было хорошим.

Глава 27

Спустя время они оказались внутри города, под колесами застучала ровная брусчатка. На улице проезжали лошади, повозки в невероятном количестве, создавался на дороге плотный поток, в котором опасно остановиться, так как тебя наверняка задавят, даже если ты сам в большой карете.

- Как приятно услышать шум жизни. – подметила София. – тут наверняка будет интересно.

- Да. Пару вечеров мы посетим. – Сказал Сава.

Всё за окном было в бледно-желтых оттенках. Этот блеск слепил гостей этого города. Вдруг движение кареты стало тяжелее и фельдшер почувствовал, как оперся на спину. Лошадям было тяжело двигаться в гору. Но повозка вдруг остановилась.

- Всё. Выходим. – произнес кучер, а за ним вторил и Сава Иосифович.

Они вышли во двор маленького заведения, не то забегаловка, не то магазинчик. Все направились внутрь, за ними следовал Михаил.

Оказавшись там, жар ударил по коже, привыкшей к осенней прохладе. Где-то еле слышно гудела распевная музыка из шуршащего граммофона. Перед прилавком стояла большая очередь. Сава, как человек приличный, решил выждать её, а Михаил тем временем отошел в угол, так как есть совершенно не хотел.

Когда очередь дошла до Савы Иосифовича и Софии, те подошли к продавщице, всей красной от тепла печей. Она очень хмурилась и была явно уставшей от работы. Была далеко не худа, даже слишком коренастая для женщины.

- Булочек с маком, пожалуйста. – Произнес Сава.

- Сегодня не понедельник, ждите послезавтра. – раздраженно сказала она.

- Неужели я так испортился за прошедшие года, что ты меня не узнаёшь? – Сава посмотрел в глаза и улыбнулся.

Продавщица посмотрела на докучливого покупателя и изумилась.

- Савушка! Ха! Не ждала. А ты у нас Соня, так? В последний раз видела тебя совсем лялькой. А вон тот, что прячется в углу, небось, сын твой небрачный? А?

- Нет, Вер, этот просто шел, а я решил его подбросить поближе. Неразговорчивый, но кажется порядочным.

- Ты – указала она Михаилу, и тот подошел. Вероника немного нахмурилась – хоть ты нежданный гость, но не уважить для нас – преступление. Идите на задний дворик. А я пока тут закончу. – потом она перешла на громкий тембр. – Покупатели! Сейчас мы закрываемся. Либо торопитесь, либо уходите.

В коридоре звенели возмущения и проклятия. Один из толпы выкрикнул:

- Обслужите хотя бы тех, кто здесь. Мне хлеб срочно нужен.

Вероника уже сама начала собираться и подгонять людей у печи, но пропустить такой момент для шутки не могла.

- Хлебушек любишь?

- Да, прошу, быстрее.

- А ты его пёк, чтобы так много жевать?

- если бы пёк, на кой мне сюда приходить?

- Сейчас муку продам тебе, а хлеб не продам!

После подобных высказываний толпа ещё сильнее обозлилась и покинула место, бормоча про себя гадости в адрес сначала Вероники, а потом в принципе всей этой неприятной ситуации.

Они буквально зашли на задний двор, а там уже стоял низкий, очень широкий одноэтажный дом. Из окон на идущих глядело пятеро детей. У всех них были большие черные глаза, как у Вероники, и пристально разглядывали пришельцев, следовавших за их матерью.

Вероника подошла к двери и впустила гостей. Она сказала: «Чувствуйте себя как дома.»

На пороге их встретили те самые дети, выстроившиеся в ряд. Они по очереди поздоровались с хозяйкой, назвав её мамой, а затем поприветствовали гостей, один мальчик спросил: «А кто вы и что тут делаете?». Верника пожурила пальцем ему, сказав, что так не вежливо. Потом же сама Вероника подошла к Саве и на ушко спросила: «а правда, какие дела вас сюда привели?». Сава незаметно усмехнулся и сказал:

- Я просто захотел посетить вас. Всё. Ничего необычного. – Ну, как хочешь. – ответила Вероника. Потом она представила детям Саву и его дочь – Это ваши дядя и двоюродная сестра. Ну же, дети, обнимите своего дядюшку! – дети потянулись к Саве, а Вероника посмотрела на Михаила - А, и это… – Вероника шепотом обратилась к брату – как зовут этого парня?

- Михаил Стампединский. – таким же шепотом сказал Сава.

- Это Михаил Стампединский, тоже наш гость.

Они все прошли в большой зал, в центре которого стоял большой черный деревянный стол с массивными, будто медвежьими ножками. Пол там был устлан уже не белым, а пожелтевшим паркетом, в окна било полуденное солнце, и это очень слепило зашедших гостей. Комната была немного пустой, но нельзя было это сказать про стены. Не было и одного квадратного метра поверхности стен, не покрытой какой-нибудь картиной, черно-белой некачественной фотографией, детским рисунком.

- Присаживайтесь за стол – сказала пусто самая старшая дочь – Будете суп?

- Спасибо большое. – сказал за всех Сава. – Твоя мама писала, что старшая дочь Наташа, то есть ты, выросла очень умной и тихой. Она права?

- Да ну. Какая я тихая. – сказала Наташа спокойно.

Вероника и дети стали готовить. Самый маленький мальчишка сбегал за консервированными овощами, хранившимися на в подвале, который по звуку скрипевшей деревянной дверцы, был совсем далеко. Они стали делать что-то, в чем Михаил смыслил: готовить.

Каждый раз, когда Стампединский прикасался к еде, нуждавшейся хоть в мизерном количестве каких-либо приготовлений, это превращалось в полное и безвозвратное уничтожение пищи без пользы.

Фельдшер смотрел издалека на бурлящую работу со старого кресла, всего во вмятинах и потёртостях. Оно было сделано из грубой материи, но с мягкой обивкой. Постепенно помещение начало заполняться приятным запахом трав, а через не слишком продолжительное время была готова и пища.

Поставили большую чашку на центр стола, положили половник. Михаил уже было собирался сесть за стол и вместе со всеми начать трапезу, но, оглядевшись, понял, что пока рано. Вероника собрала всех детей, за ней шел Сава, который вел свою дочь. Михаил посмотрел на них. Сава заметил взгляд и поманил его головой пойти вместе с ними.

Они все зашли в соседнюю комнату. Там стояла кровать, пол покрыт грубым ковром или же тряпкой, в противоположном от двери углу стояла иконка. Все шедшие встали вряд напротив неё.

Вероника произнесла понятные на слух, но непонятные по смыслу фразы, Сава, Софья и дети спокойно смотрели в угол. Михаил, даже не поняв ничего из сказанного, почувствовал некоторое тепло внутри, объединение с людьми, которых он не знал ещё утром. Вероника закончила читать молитву, и все пошли есть.

Глава 28

Все сели начали есть, постепенно расправившая друг у друга. Михаил рассказал немного про себя, уже наученный опытом, не торопился говорить лишнего, но чувствовал себя в этой компании спокойно. Михаил больше слушал беседу и наблюдал за людьми за столом.

- А помнишь, когда у нас жил, ты постоянно воровал у соседей яблоки? – говорила Вероника - Тебя тогда Петя в шутку называл великовозрастным дурачком, а ты и не обижался.

- Я помню это. Мне тогда пятнадцать было, совсем доходягой был. Теперь я вырос, только вширь. Я в том возрасте впервые на корабле побывал.

Дети были очень громкие, но не надоедливые. Они внимательно слушали разговор, не перебивая, но не боясь что-нибудь сказать.Самым громким был мальчик дет десяти. Звали его Тима. Он постоянно глядел своими большими черными глазами на гостей и спрашивал обо всём, что цепляло его глаз в одежде гостей. У Михаила он разузнал, почему тот носит брошь, и почему она на вид «девчачья». У Савы Иосифовича он расспрашивал про этот самый город Амикодом. Тот отвечал невнятно-поэтичными фразами, на манер «это не передать словами» или «такое не рассказать, можно только увидеть». Когда же Тима слушал, он разевал рот, а затем поспешно наполнял его едой. Голосок его был тоненький, сам мальчик был в возрасте, когда выпадают молочные зубы, поэтому он ещё и шепелявил.

- … Вообще в Амикодоме очень много рыбаков и ровно столько же лгунишек. – Сава рассказывал - Один даже как-то разболтался при мне и сказал, что сначала к своему улову просто прибавлял десять рыбин, к массе каждой добавлял по грамм двести, потом стал прибавлять по двадцать, а если вообще без рыбы, то говорил, что поймал одну, но огромную.

Мальчик, когда услышал это, громко рассмеялся, призакрыв глаза от улыбки.

Совершенно по-другому вела себя старшая дочь Наталья, которая смотрела на своих младших братьев и сестру снисходительно свысока. Девушка была не многословной, но не пугливой, когда она смотрела своими холодными кошачьими черными глазами в сторону фельдшера, тому было не по себе. Ему казалось, она хотела пробурить его взглядом насквозь. Голос был мягким, бархатистым, а волосы черные, непослушные. Когда кто-то за столом шутил и стол взрывался от смеха маленького Тимы и девочки чуть постарше, Наталья лишь улыбалась, а на щеках появлялись ямочки.

Поодаль от матери и близко к Михаилу сидел парень, который сам представился ему как Данил. Он был, очевидно погодкой с Натальей. Лицо детское, но даже за столом было заметно, что он высок, широкоплеч. Волосы свисали с головы на лоб, как копна сена. Данил был точь-в-точь как Тима, разве что несколько тише.

- А вы откуда вообще? – Данил, наверное, первый, кто спросил Стампединского об этом.

- Я?.. – Михаил почувствовал волнение от такого вопроса. «Надо ответить коротко, быстро, чтобы не было никаких сомнений» - Я недавно был по работе в Вуденке, теперь еду к брату в Мел-Каструм.

- Интересно, а что там в этой Альбтутовке есть?

- Да что и везде: свинина, хлеб, всякое острое. – Михаил вспомнил, что кроме гостиницы, истории с мальчиком ничего не помнил, да провел там от силы трое суток.

Данил был разочарован. Это сильно заметно, и Михаил удивился такой реакции.

Глава 29

Обед затянулся часа на полтора. Уже все были давно сыты, самые младшие дети разошлись, а взрослые сидели, иногда выбрасывая какие-нибудь истории. Вдруг в коридоре проскрипела дверь, и послышался короткий мужской сухой кашель, а затем и послышался голос. «Я дома» - сказал он.

- Папка пришел. –сказал Тима

Сава посмотрел в сторону двери, а Вероника ринулась в ту же сторону встречать мужа. Там за стенкой она сказала ему: «Здравствуй, а к нам сегодня пришли гости. Помнишь моего…». Мужчина перебил Веронику, когда зашел в зал: «…Брата». Сказал он это короткое слово с тяжестью и еле заметной хмурью. Сава поднялся и направился навстречу вошедшему.

- Здравствуй, Петр. – сказал Сава, улыбаясь глазами и краями рта.

- Здравствуй, Сава. –Петр хмурился и потупил взгляд. – Что? Тебя? Привело? К нам?

- Хотел встретиться с сестрой и племянниками и с тобой, друг. – спокойно произнес Сава.

Михаил чувствовал неприязнь встречи, но не понимал причин, а оглянувшись на сидевших за столом детей, обнаружил, что они в таком же замешательстве, как и он. Сава и Петр обменялись ещё парой коротких любезностей, так и не пожав друг другу руки, хотя Сава протягивал свою немного пухлую ладонь. Петр же её не заметил.

Петр отошел от дверного проема и подошел к столу и присел на свободное место в центре. В лице он преобразился, стал спокойнее.

- Я не знаком с вами – сказал он, посмотрев сначала на Софью, а затем на Стампединского. – Ты, наверное, дочь Савы. А ты, кажется, её жених.

От таких предположений оба покраснели, и Михаил объяснился, как он оказался гостем в этом доме. После Петр накинулся на пищу, изредка выкидывая короткие фразы на вопросы жены.

- Работал много, голодный, как собака. – Сказал он.

Михаил просил тихо у Данилы: «А кем он работает?». Тот шепотом сказал, что строит корабли, а потом добавил, что и он сам тоже там работает.

- Ты ещё не работаешь, а учишься – произнес с немного набитым ртом Петр. – Кстати, Тим, принеси сумку с коридора. Там угощенье.

Тима принес бумажный пакет, доверху полный плюшек. Когда Петр доел, поставили чайник.

За чаем Михаил при Петре сказал, что он врач, и тот ему предложил работу рядом с его заводом. Михаил согласился.

Глава 30

Становилось поздно, и появился вопрос, где переночевать. Сава говорил, что поищет гостиницу, но его отговорили дели и Вероника. Они сказали, места найдется на всех. Михаила тоже оставили, сказав, что раз он случайный гость этого дома, то пусть здесь и ночует.

К вечеру все уже начали собираться ложиться спать. Михаил помог достать Саве вещи из повозки, и кучер отправился по своей дороге. Софья легла в комнате с детьми, Сава и Михаил лежали пустой старой комнате, в которую даже не открывали лет десять. Наташа по просьбе матери сделала там влажную уборку на скорую руку.

Стампединский не мог уснуть, ему не верилось, что всё так быстро происходит.

На следующий день его очень рано разбудил Петр, потрепав по плечу. В коридоре уже стоял Данил, а в детской комнате можно было услышать вялое шуршание сонно собиравшихся в школу детей.

На улице холод глыбой упал на Михаила, а Данил и Петр ничего не почувствовали, несмотря на довольно тонкую одежду на них. Бело-желтый город в темное утро принял окрас немногим светлее ночного неба. Во внутреннем дворике было тихо и спокойно, а когда они вышли на главную улицу, то оказалось, что город уже бодрствует. Дорога полна коней, телег, карет. Из окон домов бьет свет, а центр города, загороженный сотнями небольших домов, светился белым пламенем вверх. Было шумно.

Михаил, Петр и Данил шли поперек улиц, направленных в ядро города, на вершину горы. Пройдя пару кварталов, они увидели внизу могучую реку и большое квадратное здание на побережье. Пошли туда.

Когда начинало уже светать, они стояли перед этим зданием. Петр показал на него и сказал Михаилу, что они тут работают. Затем он повел Стампединского в сторону, где находились низенькие двухэтажные здания. Данила же пошел по своим делам. Михаила поставили перед черно-желтой трёхэтажной будкой из известнякового камня. У двери стояла табличка «клиника Курос».

- Вот тут работает мой знакомый Акакий. Зайди и скажи, что ты от Петра. – Сказал мужчина, достав широкую шляпу из сумки и одев её. Михаил поблагодарил и попрощался с ним.

Михаил не торопился зайти, уж слишком отталкивающим снаружи было здание. Массивная деревянная дверь была покрыта слоем пыли, а в щелях виднелась плесень. Михаил, сморщившись, потянул дверь на себя, а за ней ещё одна, только уже не грязно-желтая, а белая и чистая, а оттолкнув и её, Стампединский оказался в совершенно неожиданном месте. Маленькая частная клиника Курос Акакия внутри была милее любой больницы, в которой когда-либо работал Михаил. Никакой госпиталь не мог сравниться с этими сорока квадратными метрами. Стоял диван для ожидающих посетителей, которых в такую рань уже было много. Стены в блестящей белой плитке. Стояли цветы в горшке красного цвета в углу коридора. Дверь впереди вела в кабинет Акакия.

Михаил обратился к очереди, сказав, что он устраивается на работу, и спросил, мог бы он пойти следующим. Очередь что-то пробурлила, а затем старушка с лицом окаменевшего изюма ответила, пусть ждет. Михаил ждал, наблюдал как очередь медленно тянется и быстро растет за ним. Старушки, молодые матери, их дети, редкие мужчины в этой очереди – почти все они сидели тихо и что-то читали. Кто-то книгу, дети читали истории в картинках с яркой обложкой. У Михаила же книги не было, поэтому очередь казалась вечной.

Очередь дошла и до него. Стампединский вошел. За столом сидел коренастый крепкий мужчина в белом халате, с большой неаккуратной щетиной на лице, очень короткие волосы светлого цвета. Его черные глаза, чьи уголки были изрезаны морщинами, смотрели сквозь Михаила, чудилось даже, что он для этого взгляда – все равно, что микропрепарат под окуляром. Михаил ощутил эти глаза на себе явственно.

- Здравствуйте, что Вас ко мне привело? –сказал Акакий сухим, хрустевшим голосом.

- Здравствуйте, мне сказали, что вы ищете медицинских работников. Я бы хотел устроиться?

– Поднимись на второй этаж. Там жди. Больные мне важнее сейчас. Либо сейчас же приступай к работе. Заодно посмотрю, каков ты. Переоденься на втором этаже.

- Я ещё хотел сказать, что я от Петра.

- И что? Я тебя уже беру.

Наверху Михаил переоделся в свой халат, сменил свои ботинки на туфли и поспешил в кабинет. Там его уже ждала работа.

Всегда дверь пациенты открывали со словами: «Курос Акакий, у нас беда». Произносили разве что по-разному: возглас, крик, тяжелый выдох, будто предсмертный, спокойный тон и даже воодушевленно.

Когда пришла мама с десятилетним ребенком, который сломал ногу в двух местах, Акакий сразу подметил Михаила опыт в травматологической сфере. Его действия были точны, автоматизированы. На короткий вопрос Акакия об этом Михаил ответил ещё более коротко что-то про госпиталь.

Акакий просил насчет оплаты услуг подниматься наверх к жене. Михаилу это он объяснил, что ему неинтересны деньги. Он ест, пьет, одет и лечит людей, а это значит, что всё хорошо.

Спустя несколько часов поток больных остановился, и врачи смогли выдохнуть. Акакий пригласил Михаила подняться на второй этаж перекусить. Тот согласился.

За чаем не произошло ничего особенного, кроме сказанной Куросом фразы: «Мир прост, глупцы всё усложняют». Он это сказал просто, вне контекста. Вставил так, что его молодая красивая супруга, посмотрела на него, будто он сказал самую остроумную глупость. Это выразилось сначала в удивлении, потом она прикрыла глаза рукой, а после улыбнулась.

Фельдшер после вместе с Акакием продолжили работать. Не происходило ничего особенного. Лишь раз в окне Михаил заметил какой-то шум и движение рыжего огонька. Акакий сказал, что дети играются.

Глава 31

В Маглаписе очень рано темнело. Через час после вспыхивания и исчезновения медного заката, который Михаил увидел за очередной кружкой чая в момент безделья, время работы закончилось. В кабинет в этот момент зашел Данил. Он, не поздоровавшись, сказал:

- пошли! Покажем тебе корабль, который строим.

Михаил пожал грубую на внутренней и женственно мягкую на внешней стороне руку Куроса Акакия. Он взглянул на фельдшера снова своим пугающим взглядом и попрощался.

По дороге Данил всё время подгонял медленного Михаила, который, оглядываясь, смотрел на окружавших людей. В это рано темное время на улицах стояли только молодые люди. Стояли тут, стояли там, сидели на лавках и грозно что-то обсуждали. Михаилу было тревожно от этих людей, и поэтому он ускорился за Данилой.

Они пришли к большому ангару на берегу реки, которая за горизонтом кончалась тоненькой полоской суши, посиневшей в ушедшем закате. Данил торопливо провел гостя этого предприятия через темные коридоры, в которых были непонятные силуэты, к главному цеху. Там стояла могучая основа будущего корабля. Высотой с пятиэтажный дом, длиной с небольшую улицу. Над ним горели пара прожекторов.

- Вот, смотри. Это мы строим. На этом мы выйдем в мир. – сказал мечтательно Данил. Потом он повернулся и махнул рукой в тень – А здесь делают один из двигателей. Но в тени плохо его видно.

Михаил уже видел в своей жизни корабли, даже больше, чем этот. Но это не преуменьшало его удивления масштабами работы. Люди вот этими небольшими руками строили такое. Поразила и самоотверженность трудящихся, ведь до сих пор работа кипела. Хотя всех уже отпустили.

- Посмотрел? Теперь пойдем домой, я голоден до жути! – Данил подгонял.

Выйдя из прибрежного района, фельдшера снова увидел, что город бодрствует. Данил рассказывал по дороге про то, как он выйдет в плаванье механиком. Может не скоро, но это будет.

Глава 32

Михаил переночевал снова в доме Петра и Вероники, после чего занял денег у Акакия и поселился в комнатушке метр на метр через дорогу от новой работы. Стампединский прожил здесь полторы недели, постоянно проводя время либо в маленькой больнице Акакия, либо в булочной лавке Вероники. Акакий спустя время стал более сговорчивым, особенно во время чаепитий на втором этаже. Бородатый врач, как показалось Стампединскому спустя неделю работы с ним, был не многословным, но очень мечтательным и романтичным, это сказала его жена, когда тот просил её не говорить глупостей. Ещё он слишком часто давал мудрые советы семейной жизни, работы с деньгами. Не было и дня, когда Михаил рядом с ним не чувствовал себя озадаченным раздумьями, в которые его вовлек Акакий.

Сава все время не был виден Михаилу, лишь раз утром в первый день зашел посмотреть, как он обжился в своей комнатушке. Вероника в булочной говорила, что он постоянно гуляет от одного дома со знакомыми до другого, лишь поздней ночью появляясь дома. И, как она говорила, немного от него несло букетом собранных духов и легким перегаром. Его дочь оставалась дома и скучала. Единственным её развлечением было общение с Данилой, который, приходя с работы, всегда находил какую-нибудь шутку, которая вызывала скрытую улыбку его двоюродной сестры.

В очередной вечер к фельдшеру в коморку резко зашел Данила и быстро сказал: «Так, быстро собирайтесь. Сегодня у нас праздник. Годовщина свадьбы родителей. Пойдемте». Михаил собрался, по дороге купил угощения и цветы, так как не было никакого понимания, с чем обычно приходят на свадьбу, а затем направился к Веронике и Петру.

Зайдя в дом, он тут же был встречен детьми, хозяевами и двумя десятками людей, ему не знакомых. Михаил смущенно подарил угощения, всучил букет, поздравил супругов, а после его представили незнакомым людям. Когда же родственники и друзья празднующей семьи стали говорить свои имена, то Стампединский их почти не запомнил.

Михаила провели на веранду за домом и посадили там за стол. Рядом с ним сидел Данила справа и целый ряд из незнакомых ему детей, которые то поглядывали на него с опаской, то спрашивали у него, что он за человек.

Михаилу позже налили бокал вина, и когда дошла до него очередь сказать слова пожеланий, он сказал не много. «Я с вами знаком немного, но за эти пару недель я понял, что вы прекрасная семья, лучшее пожелание которой будет, если вы просто останетесь такой, какие вы есть. За вас». Эти слова засмущали Веронику, а Петр же улыбнулся, переглянулся сначала с женой, а затем с Савой, немного опустил взгляд в стакан с водой.

Дальше за столом стал раздаваться шум дребезжащих вилок, разговоров, смеха, детского визга. Михаил выпивал немного, говорил с Данилой. За разговором он показался Михаилу наивным с детскими мыслями, но обладающим очень острым практическим умом.

Спустя время люди немного стали уставать, кто-то из пожилых даже попросился где-нибудь прилечь поспать. Фельдшеру потребовалось в уборную, которая была через стенку от коридора, и Михаил стал свидетелем состоявшегося там неприятного разговора. Он отчетливо слышал голос Савы и Петра.

- Сав, я все время вижу, как ты на меня смотришь. Я уже давно перестал пить. Я просил прощения и попрошу его снова.

- Я не давно держу обиды, ещё с тех пор, как уехал от вас. Все нормально. Ты тогда получил за свое поведение, а после исправился. Разве ты еще заслуживаешь чего-либо.

- Прости ещё раз.

- У неё надо.

Затем Михаил услышал медленные, шаркающие шаги. Михаил помыл руки, вышел из уборной. После ещё пары бокалов, обменянных с Софьей и Данилой, он поблагодарил хозяев, гостей и пошел домой.

Глава 33

Спустя три дня Михаил в конце рабочего дня сообщил Акакию, что на следующий день собирается отбывать из города. Тот его отпустил, так как знал, что здесь он задержится ненадолго. Попрощался он и с семьей Вероники, отблагодарил за проявленную к нему доброту. Дал букет цветов. Позже он купил билет на поезд, один выезжал этим вечером. Михаил направился сразу к вокзалу.

Улочки, набитые вечно спешащими людьми в широких шляпах, Трясущиеся на мостовой кареты, невысокие светло-желтые домики – все это стало по-своему родным Михаилу. Вокзал находился на центральной возвышенности, и, хотя спешить было необходимым, ни тело, ни душа не желали этого. Стампединский осматривал город при каждом шаге. Оказывается, здесь много университетов, быть может, если жизнь фельдшера сложилась бы иначе, то он учился бы именно здесь.

Вокзал встретил невысокими широкими колоннами, на которых держалась крыша с гигантским циферблатом зеленого цвета. Посидев в сквере напротив, он дождался назначенного часа и пошел на посадку. Уже усевшись на свое место, Стампединский посмотрел в окно и увидел, как ему махала Вероника, окруженная детьми, а рядом смотря на вагон в пол-оборота стоял Данила. Они махнули ему рукой и немного улыбнулись.

Часть третья Глава 34

Михаил вышел на развилке, в километрах десяти от Маглаписа, так как поезд шел другим маршрутом.

Теперь Михаил Стампединский, как ему казалось, почти завершал свое путешествие. Оставались считанные метры до встречи со столицей.

Сам фельдшер не мог не нарадоваться этой новости с самого раннего утра, когда по дороге табличка сообщила ему, что Мел-Каструм уже вот-вот будет за каким-нибудь следующим поворотом.

Вся земля уже была сухой и безжизненной, готовилась к приближающейся зиме. Единственное, что осталось неизменным – ели. Они захватили всю территорию вокруг, сказав: «теперь наша очередь на полгода притягать внимание». Вокруг бескрайние поля, прерывающиеся редкими деревьями. Все поля серые от мертвой в нынешнее время травы. И птицы больше не поют.

Стампединский шел в такт музыке из его головы, будучи абсолютно уверенным, что он готов встретить город-легенду. Ни в одном элементе его одежды не было изъяна. Почти что. Рубашка чистая, но помятая, ботинки запачкались по дороге, а его любимое пальто хоть и вернуло былой цвет, но теперь совсем истрескалось, как это часто бывает с кожаными вещами. Очки теперь всегда висели у него на носу.

«Мел-Каструм – мировая столица музыки. Именно здесь рождались люди, носившие те имена, которые теперь при произношении вызывают у любого человека воспоминания о эмоциях, пережитых при прослушивании музыки. Мацортти, Бетхи Ван, Карри, Ласт – Все великие музыканты и исполнители рождались или учились здесь. Каждый камень брусчатки, каждая капля в местной речке звучала своей особой мелодией.

И знаешь? Этот город прогремит новое имя! Новая легенда родилась не здесь, но здесь она засверкает! Обещаю тебе, брат.»

Это было одно из первых писем Вани, когда он поступил в консерваторию в Мел-Каструме. Единственное, что Михаил знал о своем пункте назначения.

Вот очередной поворот на дороге. А за ним он, тот самый город. «Всё-таки чудо наяву. Брат не преувеличил ни на самую ничтожную часть». Город даже отсюда уже показа себя во всей красе. Сотни острых шпилей, торчащих то тут, то там, огни города почти заслоняли вечерний свет, а бесчисленные здания уходили за горизонт. Речка, через которую переходили тысячи мостов.

Фельдшер привел руку к уху, чтобы прислушаться, и… ему не показалось. Шум города был слышан здесь. Разговоры, беготня, суета и, конечно, бесконечная музыка.

Больше всего внимания привлекал ни шум, ни блеск, а серо-рыжее здание, отличавшееся от других своей высотой. Оно было выше раза в четыре больше любого самого высокого здания вокруг него. Из этого замка торчали башни, как у древней церкви.

Когда фельдшер увидел это здание, он ощутил спектр очень ярких противоположных чувств. Почувствовал восхищение от красоты и величия, но тоска, подпитываемая испугом чего-то неясного, неприятного, не давала ему покоя.

Стампединский долго смотрел на город, прежде чем решился на шаг в его сторону. А когда сделал этот шаг, ноги стали ватными и свинцовыми. Ходить было трудно, но остановиться после увиденного ещё сложней. Фельдшер шел, глубоко вздыхая.

Глава 35

Город встречал гораздо менее громко, чем себя показывал издали. Главная дорога совершенно не была никак не обозначена, ничто не ознаменовало начало Мел-Каструма. Фельдшера встретили лишь серо-черные двухэтажные деревянные бараки, люди, которые будто пытались спрятаться в самые темные углы от ещё не ушедшего солнца. Вся эта беднота лежала у подножия тех самых высоких сооружений, подчеркивая разницу межу Вон Теми и этими.

В одном переулке сидел, облокотившись на одну из этих человеческих сараев, мужчина, чья кожа была полностью покрыта неестественным болезненным цветом. А там дальше по дороге старушка просто лежит на тротуаре. Фельдшер не понимал, к кому из них подойти в первую очередь и предложить свою помощь. Но пугала больше всего мысль, что это только окраина города, что вообще происходит в разных его районах – не ясно. Люди просто брошены, а проходящие мимо такие же люди плюют на них и идут дальше.

- Мужчина, Вы в порядке? – Подбежав, спросил фельдшер – У вас не здоровый вид. Обратитесь к врачу!

- Отстань… Не видишь, я отдыхаю.

- Мужчина, я говорю, вы выглядите больным! Вам надо помочь!

- Я сказал, отстань! – мужчина попытался пнуть Михаила в ногу, но тот увернулся.

- Как хотите, я проведу осмотр сам, без Вашего спроса.

Михаил кинулся на сидевшего старичка и, сняв с себя галстук, замотал его на руках сзади. Перевернул его, сказал: слушайтесь, или будет хуже.

Осмотрел кожу более пристально, горло, глаза. Кожа была вся розово-сиреневой с нарывами и наростами, хрусталики глаз мутные, а миндалины в горле все в бело-желтых точках и отверстиях.

«Тут я ему не помогу». Поднял его на ноги и подтолкнул его вперед, в надежде, что он пойдет сам, но тот упирался. Фельдшер перекинул его через плечо, пошатнулся от нагрузки. Он завидел, наверное, единственного человека, который выглядел не слишком подозрительно, нормально одет, спокойная походка, смотрел прямо.

- Эй! Прошу, подскажите, где больница.

- Что? – незаинтересованно переспросил тот человек – не знаю. Иди там по дороге. Может найдешь.

- Ну спасибо. – двусмысленно произнес Михаил. Ему казалось, что тот как бы и сказал направление, но так равнодушно, ещё это «не знаю» настораживало. Фельдшер не собирался тормозить, поэтому пошел по дороге.

Фельдшер шел, постоянно поправлял спадавшего с плеча больного, который еще и брыкался. По дороге спросил ещё несколько людей о больнице, все они говорили обобщенно, но этого хватило, чтобы понять, куда примерно идти.

Район старых и уродливых зданий сменился на другой просто старых, некоторые из них были ещё и красивыми. Дорога стала расширяться, людей становилось больше и жизни в целом. Окружавшие теперь люди реагировали на появление человека, тащившего на себе другого, имевшего болезненный вид. Кто-то оборачивался, кто-то издали смотрел, кто-то спрашивал, что это они делают. Фельдшер, быстро уходя, отвечал, что несет в больницу, в то время, как больной брыкался и кричал что-то невразумительное. Один прохожий даже пытался остановить, но не слишком старался, поэтому Стампединский, прошел, не заметив его.

Больница оказалась довольно близко, и фельдшер уже через несколько шагов оказался у неё. Семиэтажное узкое знание, отличавшееся большим количеством острых и прямых углов. Фельдшер зашел, посадил мужчину и сказал громко в коридор: «Помогите, пожалуйста, этому человеку.»

Как только к ним подошли несколько человек, один из которых был в халате, фельдшер ушел, бросив «разберитесь» и последние деньги из кармана. Фельдшера переполняли чувства раздраженности, его голову заняли раздумья, почему тут все такие равнодушные. Всем было будто плевать на явно околомертвецкую внешность того парня.

В этом районе огни города были очень яркими, и уже наступившая ночь ощущалась, как чересчур длинный вечер. Фельдшер вспомнил про ту женщину, которая лежала на дороге. Фельдшер побежал туда, где она была. Она осталась в той же позе. Фельдшер пощупал запястье на наличие пульса, которого уже не было. Сама кожа её была уже бледной, и ледяной. Мужчина посадил женщину у стенки, нарвал цветов, которые беспорядочно росли то тут, то там, и вложил их ей в синие холодные руки. Фельдшер ушел, думая, что надо было проверить сначала женщину, потом мужчину. «Почему я опять поступаю неправильно? – Потому что ты слаб» - Лицо Михаила Николаевича Стампединского искривилось от горечи и отчаяния.

Глава 36

Фельдшер шел по ночному сверкавшему городу. Все думал о случившемся, не понимая, что он должен был сделать. Дорога привела его в центр города, что, впрочем, вообще не привлекло его внимания. Высокие колонны видно в каждом доме, окна широкие, вытянутые вверх шпили, люди, прогуливающиеся в столь позднее время, слепят фонарные столбы, но, черт возьми, как надо было поступить в той ситуации, ЧТО НАДО БЫЛО СДЕЛАТЬ?

Фельдшер шел дальше, не замечая никого по дороге. Мимо него промелькнули площадь, Театр драмы Мел-Каструма, пара университетов. Он слабо переставлял ноги, пока не уперся в самое высокое здание города, Консерватория Мел-Каструма.

Гигантский, высоченный, величественный замок смотрел свысока на ничтожного воробья в красном пальто. Десять башен возвышались и освещали всё вокруг. В Архитектуре можно было заметить различия этажей, каждый из которых представлял собой культурную выжимку из каждой эпохи. На одном готовились к полету каменные ястребы, на другом расположились большие золотистые часы, на третьем мраморный кот побеждает змею, на четвертом уровне змея обвивает шею кота, на пятом, последнем ничего, просто пустое место, обвитое латунной аркой в форме цветов.

Из окон выливалась музыка. Боже, какая музыка! Это звучание смогло упокоить раздумья Михаила, но отвратительное ощущение слабости и ничтожности подкрепилось масштабами консерватории. Удивительно, что в такое время проводились репетиции.

Михаил решил дождаться утра на скамейке, чтобы сразу войти с момента общего открытия. Обычная деревянная скамейка с блестящими желтым болтиками. Он присел, разлегся на спинке. Но ни сон, ни покой никак не желали находить на Михаила. Жажда. Нет, жжение в мозгу. Фельдшер быстро открыл сумку, начал быстро и судорожно рыться в вещах, пока не нашел две бутылки легкого алкоголя. Открыл сразу обе, выпил одну залпом, вторую растянул на две минуты. Такое спокойствие нашло на Стампединского, но лишь на секунду. Ненависть к себе усилилась из-за очередной слабости. От эмоций он стиснул зубы, схватился за голову.

В таком положении он провел всю ночь, встречая рассвет.

Глава 37

Поутру Михаил смотрел, как люди входят в консерваторию, поглядывая на свои часы. Дождавшись восьми, он пошел вовнутрь. Но у входа что-то щелкнуло в сердце, и фельдшер посмотрел наверх. Этот гигантский замок не обратил никакого, самого ничтожного внимания на этого человека. Фельдшер опустил голову и направился дальше.

Большая дубовая янтарно-серая дверь очень не поддавалась хрупким рукам врача. Внутри окружение поражало воображение не меньше, чем снаружи. Вокруг высоченные колонны, державшие потолок, скрывавшийся за широченной люстрой, которой явно не хватало хрустальных украшений. Штукатурка тут и там была изломана и сползала. Пол истоптан и потерял свой внешний вид. Справа сидел маленький скучившийся старичок, которого держали тут за охранника. Очевидно, он тут был только приличия ради. Он постоянно что-то бубнил под свой длинный кривой нос, а глаза невозможно было увидеть из-за густых седых бровей, волосы которых торчали во все стороны.

Фельдшер не знал, куда ему идти, чтобы узнать, где Ваня, и первое, что пришло ему в голову, это директор, который наверняка знает что-нибудь о студентах.

- Простите, не подскажите, как мне пройти к директору?

- Бу-бу-бу, там дальше по коридору, бу-бу-бу. –недовольно что-то произнёс старикашка.

- Спасибо большое. – фельдшер, откровенно говоря, не понял точно, куда идти.

Он пошел прямо, по дороге осматривая каждую табличку на дверях. По коридорам было пусто, несмотря на самый разгар учебного года, конец ноября. Когда Михаил проходил мимо лестничной площадки, слышал звуки музыки, казавшиеся в моменте чем-то инородным в коридоре, тонувшем в тишине.

Кабинет директора! Стампединский торопливо направился к двери. Постучался, а в ответ раздражительное: «Кого там ко мне притащило?! Неужели нет и дня, чтобы меня не беспокоили?.. Войдите!». Стампединский насторожился от подобного и, войдя, быстро осмотрел помещение. Кабинет был беден, и самой дорогой вещью там была, вероятно, печатная машинка на шатавшемся столе. Внутри стоял мужчина с короткой плохо ухоженной рыжей бородой в клетчатом широком костюме шоколадно-черного цвета. Брюки были настолько не по размеру директору, что своей широтой напоминали два мешка. Лицо его было всё бледное от нехватки солнца. Нежеланный гость спросил список выпускников этого года. Но директор воскликнул, что ради такой ерунды его оторвали от дел, и погнал к секретарю, сказав, что кабинет рядом.

Михаил вышел, но рядом не то кабинета не было, вообще ничего, кроме старых уродливых стен коридора. Пройдясь по первому этажу, Стампединский решил, что тут нет секретаря, и направился вверх. И как только он наступил на первую ступеньку лестницы, то его словно холодной водой оросило. Чувство было неожиданным и безумно приятным. Он услышал дух музыки, ещё даже не услышав её саму.

Весь второй этаж был выделен под изучение вокала и хора. Это чувство единства, которое вдохнул Михаил, когда услышал, как несколько десятков студентов поют одну пьесу вместе, где каждый выполняет свою роль, кот-то альт, кто-то баритон, кто-то сопрано, и все они делают свое дело, чтобы получилось то, что заставляет содрогаться человеческие сердца вновь и вновь.

И как только Михаил замедлил шаг, чтобы остановить то мгновение, так как оно прекрасно, то тут же его позвала женщина крикливым шепотом. Стампединский подошел и спросил, что нужно. А в ответ женщина спросила то же самое, дополнив, что она секретарь.

Михаил сказал, что ему нужно, и они пошли в архив. Но на месте, не оказалось ничего, что могло бы помочь фельдшеру. «Простите, – сказала секретарша – Похоже, данных по тому периоду нет. Поймите сами: была война, и много чего могло произойти. Но не волнуйтесь, если я смогу Вам помочь, то обязательно так и сделаю». Секретарша произнесла своё имя, хлопнув своими ресницами. Но Фельдшер не запомнил, думал о совсем другом. «Как мне теперь искать Ванюшку?»

Тем временем уже закончились первые занятия, и коридоры постепенно начали заполняться шумными студентами. Фельдшер шел к выходу как столкнулся лбом с одним, точнее с одной. Девушка немного ниже среднего с самыми черными волосами из тех, что когда-либо видел он, глаза зелено-синие, кожа бледная. Упала, опрокинув чехол от скрипки вверх, кое-как его поймала. Встала быстро, Стампединский даже не успел протянуть ей руку. Обернулась и посмотрела на него лишь когда отошла далеко. Михаил ничего не понял и успел только заметить скрипку, длинные черные волосы и еле заметный аромат вишни.

Глава 38

Вышел фельдшер из консерватории разбитым, не понимая, что теперь делать и куда двигаться. Присел всё на ту же скамейку. Голова просто гудела от вопроса, где его брат, и от непонимания, что вообще ему нужно делать. Фельдшер осознал, что он не спал целую ночь, и его тут же начало рубить. Положив сумку с вещами под голову, а с инструментами за спину, тут же завалился спать всё на той же скамейке. Перед тем, как заснуть, фельдшер вспомнил девушку, пахнувшую вишней, на секунду призадумался и заснул.

И снилось Михаилу, как он играет в мяч в детстве со своим братом, вокруг изумрудно-зеленая трава, уходящая за горизонт. Вдруг прогремел оглушающий грохот, и Михаил уронил мяч. Он потянулся, чтобы его поднять, но когда его поднял, повернув, то обнаружил, что это голова мертвого отца, Николая Стампединского, которая застыла в муках. Испугавшись, Михаил отбросил голову и поднял взгляд на брата, который уже был не маленьким, а восемнадцатилетним. Брат стал рассыпаться и превращаться в пыль. Трава исчезла, вместо неё раскаленные угли. Михаил посмотрел на лежавшую голову. Из её глаз начали выползать белые маленькие черви, которые через пару мгновений покрыли всё вокруг, и когда они уже начали пробираться по ногам к фельдшеру, то…

Глава 39

Двадцать пять назад маленький Миша попрощался со своей самой главной женщиной в жизни. Он стоял в коридоре, слыша крики и стоны, трясясь от страха. А через несколько часов отец весь в слезах дал ему подержать младенца. Так появилась новая жизнь взамен другой.

Прошло четыре года, и пришло время Мише идти в школу. Первого сентября Михаил стоял на линейке и ждал, когда она уже закончится, поглядывая то на часы на руке у учителя, то в толпу родителей, которая стояла поодаль. Там он искал глазами отца и брата. И вдруг наконец нашел отца, который задумчиво смотрел на небо, но брата – нет. «Где он? Почему его папа не взял?» - обиженно думал о Ванюшке Миша. Линейка закончилась, и Николай подошел к своему сыну, а за ним маленький Ваня. «Пап! Зачем ты притащил этого?!» - воскликнул Миша, в ответ отец грозно посмотрел на него и сказал, что ближе брата у него никого никогда не будет и что его надо беречь. Миша испугался отца и его грозного вида, доселе невиданного.

В четырнадцать лет Миша записался на бокс. У него отлично получалось, удар был поставлен, тренер говорил, что хоть он немного и был неуклюж, но это не мешало ему добиваться успеха на этом поприще. И однажды в момент полуигры-полудраки старший брат не рассчитал силу и ударил младшего по животу. Его положили в больницу на два дня. После этого Михаил Стампединский бросил бокс пообещал, что больше никогда не причинит вред другому человеку, как бы тяжело не было и какая ситуация не была бы. Столь максималистичная мысль крепко срослась со всей натурой будущего врача. Когда Ванюшка выздоровел, Миша первым же делом попросил прощения, которого младший брат и не требовал.

Ванюшке стукнуло тринадцать, Миша вот-вот станет семнадцатилетним. Пришло время выбирать путь, и Стампединский выбрал. Он захотел стать врачом. В тот вечер он посмотрел на своего младшего брата и шепотом сказал сам себе, чтобы никто не услышал: «Я не допущу той ошибки, из-за которой ты безвольно стал убийцей». Когда будущий врач стал собираться переезжать в другой город учиться, перед отъездом заметил мамину брошь, вечно лежавшую на фортепиано рядом с таким же вечным букетом выточенных из камня цветов. Любимых гераней.

Он повесил эту брошь на свою тогдашнюю одежду и так ушел из отчего дома.

Потом пришло время взрослеть и Ванюшке, который пошел по стопам отца. В тот день Михаил пришел навестить отца и брата после четырех лет разлуки. Тем поздним вечером, когда отец уже ушел спать, Ваня при свете свеч сказал: «Брат! Я обещаю, я стану самым лучшим музыкантом. Перепрыгну всякого, любого! Даже отца. Абсолютная победа – Вот чего я хочу». После этой клятвы пошли спать и они. А наследующее утро вся семья пошла на вокзал, где Ваня в последний раз увидел Михаила и Николая. Улыбаясь во все тридцать два зуба, он помахал рукой, а потом поезд тронулся.

Глава 40

Фельдшер проснулся. Почувствовал шорох на спине и, обернувшись, увидел детей, которые забавы ради тыкали его палкой. Они, заметив, что мужчина проснулся, сразу разбежались, взрываясь от смеха. Фельдшер поднялся, отряхнулся от пары опавших осенних листьев и начал думать, как искать брата. В голову не приходило ничего путного долго, пока он не сообразил, что Ваня наверняка имел здесь знакомых, а искать группу людей проще, чем одного человека. Поэтому Стампединский решил искать одногруппников, соседей и прочих.

Первым делом он направился обратно в консерваторию и узнал где общежитие, а там узнать хоть что-то.

При входе в общежитие он встретился с в немолодой тучной женщиной, у которой между бровей была большая родинка с торчащими из неё волосками. И завидев незнакомое лицо, она сразу приготовилась говорить самые ласковые слова и гнать в шею этого… этого. Михаил весь напрягся, как пружина, поняв, что есть шанс получить ещё меньше, чем ничего.

- Здравствуйте, у меня маленький вопросик, он не займет у вас ни много сил, ни много времени.

- Слушай, парень. Мне не нравится, что ты тут ходишь, ещё и вопросы какие-то готовишь для меня. Советую не злить меня. Быстрее.

Фельдшер придумал, что сказать:

- У меня вопрос такой: как вам удается быть такой красивой?! Далеко не все студентки сравнятся с вами!

Женщина дернулась, явно не ожидав таких вопросов. Второй реакцией после удивления была улыбка, а потом еле заметная обида из-за того, что она понимала, что это лесть и ничего более.

- Засмущал меня, хитрец. Ладно, чего хотел, говори.

Михаил спросил про Ванюшку, жил ли тут, с кем, можно ли встретиться с соседями. Она сказала, что он жил в комнате под номером 35, но входить посторонним нельзя. Михаилу предложила оставить сообщение тому соседу из 35-й комнаты, чтобы потом с ним связаться. Михаил так и сделал, оставшись ждать у входа.

Мимо него проходили студенты самой разной наружности, каждый из которых притягивал внимание. Но самым запоминающимся оказался какой-то очень низкий и тонкий загоревший почти дочерна парень с тонкими усами, как карандаш. И Михаил первое, что подумал: «Лишь бы не он». Но, как на зло, через несколько минут он вышел обратно из общежития и стал что-то искать вокруг, пробегая взглядом каждого человека вокруг. Потом его глаза остановились на Михаиле, он скривил лицо, а потом нерешительно подошел к нему.

- Это ты меня искал? – Тоненький, подростковый голосок прозвенел

- Кого это, Вас? – Спросил Михаил, явно сомневаясь, что это тот, кто ему нужен.

- Мне сказали, что кто-то просил жильца из 35-й комнаты. Это тебе надо?

- Да, мне. Можете быть чуть по вежливее?

- Что? – низенький парень либо не услышал, либо очень умело сделал вид – А, неважно. Что хотел. – сказал низенький паренёк.

- Я ищу брата, Ивана Стампединского, мне сказали, ты был его соседом. Может, знаешь, где его искать?

- Что же ты сразу не сказал! Меня зовут Жора или Жо. Тебя как? – Михаил – Ну, будем знакомы.

Этот малюточка Жо был действительно необычным обывателем консерватории. Он выглядел, как член какой-то преступной шайки, состоящей преимущественно из гоблинов из сказок, при чем будто самый низший в их возможной иерархии. Носил черную майку и белые блестящие штаны, а ботинки же будто стянул со старого лесоруба, который в этих ботинках родился, рос, рубил, в них и помер. Походка была самой гордой из возможных. И из-за этой нелепости, с вашего позволения, я буду его и дальше называть малюточка Жо.

Итак, малюточка Жо рассказал, что сам уже полгода ищет Ивана, именно так он его назвал. Они были не самыми близкими, но всё же приятелями. Компания друг друга им не была не приятна, поэтому они часто собирались, чтобы устроить что-нибудь эдакое. Но потом началась война с эрканцами, комендантский час, небезопасные улицы. Иван стал пропадать, сначала на день, потом на три, а в какой-то момент просто исчез. Что интересно, он далеко не единственный исчезнувший в то время. Консерватория заметно опустела. И Жо давно учился в консерватории, постоянно брав академы, поэтому знал, какой полный бывал замок в хорошие годы. Фельдшер слушал внимательно, постоянно поправляя очки на носу и штаны на коленях.

- Я скажу честно, я не знаю, где его искать, но обещаю, если помощь нужна – ты можешь обратиться ко мне. – малютка Жо достал сигареты из кармана и закури – будешь?

- Нет.

- я сам засыпаю каждую ночь смыслю, что в этот раз всё будет иначе и я брошу. Пока нет. Ну, я тебе всё рассказал, так что если ты узнаешь что-либо, то сообщи немедленно. Пока.

- Пока. – Михаил ушел. Идя по коридору, услышал, что его позвал Жо, и обернулся.

- Вспомнил, пару раз он перед последним исчезновением упоминал Ти.

– Ясно. Запомню. – Михаил пошел, а сам думал: «Что это такое тут с именами, почему только один слог?»

- Да, подожди ты. Ты не дослушал. Я его не знаю, только слышал, что нехороший человек. Поищи его в Северном Нижнем районе.

- Что за название? И как понять где именно этот район?

- Поймешь потом, по названию.

Глава 41

Фельдшер шел всё дальше от замка, но тот вовсе не пропадал из поля зрения и постоянно напоминал о себе яркими искрами, летевшими из самой высокой башни. Вокруг город был масштабен. Всё было особенно большим в сравнении с маленьким Михаилом. Каждое здание было вычурно и красиво. Люди улыбались, думая о своем.

Михаил дошел до перекрестка, и ему нужно было перейти дорогу. Как только он оказался на другой стороне, окружение мгновенно и кардинально изменилось. Деревянные серые, грязно-зеленые уже не стояли на фундаменте, а, разваливаясь, держались на нескольких досках. Всё это напоминало деревню, целиком и полностью построенную из самых мятых и ломанных игральных карт. Здесь нет людей, существа, призрачно напоминающие их. За углом в темноте происходило что-то, от чего стоило бы держаться подальше. Михаил же решил пойти туда, вспомнив слова Жо, что Ти – опасный тип.

Там трое парней собрались вокруг четвертого, прижатого к деревянному дырявому забору. Тот забился весь и сжался, дрожа от страха. Стампединский вошел в толпу и тут же сказал:

- Друзья, вы не могли бы мне помочь, я оказался в чужом городе и ищу своего друга.

Один из троих носил тяжеленую дублёнку, несмотря на то, что для неё всё ещё рановато. Сам был не плечист, и дубленка висела, как на вешалке. Лицо похожее на сгоревшую головку спички. Он произнес:

- Мы тебе не друзья, и тебе стоит идти отсюда по-хорошему, иначе окажешься в такой же ситуации, как «наш друг». – он поставил явный акцент в саркастичности на последних словах.

- Да подождите… - фельдшер начал думать, что соврать - Мы с моим другом, Ти, должны были…

- Ти?! - человек-спичка был в полном не понимании, но потом быстро обратился к своим – Так, бросайте этого, а ты… Ты никуда не денешься.

Фельдшер, вопреки этой угрозе, побежал, крикнув тому пареньку у забора «беги». Тот побежал. Дорога была прямая и широкая, бежать было просто, но непросто оторваться. Михаил ускорился, направляясь в глубину этого района. Дубленка не по погоде очевидно мешала преследователю.

Михаил, несколько раз сворачивая в сторону, оторвался от них. За углом его ждала встреча с тоненькой девочкой с ножом. Смотрела она неуверенно грозно. На вид ей было от силы тринадцать. Михаил ещё не отдышался, посмотрел на неё. Колыхалась и белела, держала лезвие двумя руками и млела: «д-д-деньги отдайте». Фельдшер опустил глаза, сказал, что нет. Девочка растерялась, и ещё нерешительнее: «отдайте». Михаил схватился рукой за нож, вытянул из слабых податливых рук. Она попятилась назад, упала, зарыдала. Михаил, вытирая истекающую кровью ладонь платком, подошел ближе, чтобы понять что-то из всхлипов.

Через полчаса они сидели на скамейке рядом. Фельдшер не решался спрашивать что-либо, поэтому девочка, успокоившись, начала сама. Она должна была ограбить кого-нибудь, добычу принести, тогда её возьмут. Михаил посмел предположить, что тут снова замешан Ти.

- Не знаешь такого человека, зовут Ти?

Девочка затряслась, заикаясь, произнесла, что это к нему она хотела попасть, что он очень опасный. Фельдшер спросил, где его стоит искать. Она ответила, что Ти вообще не стоит искать. Стампедин6ский посмотрел в глаза девочки, потом произнес, что ему нужно это. Девочка поняла, что спорить бесполезно, и сказала, что его парни ошиваются в баре полукилометре отсюда. Михаил извинился за предоставленные проблемы, направился туда.

Глава 42

Путь был не длинный, но ощущение, будто что-то через секунду-другую произойдет. Прямо сейчас. Вот-вот на следующем шагу. Сам дорога была убитой, ямы и рытвины на, казалось бы, ровной дороге, были частыми. Дома теперь казались крепче, но ещё более уродливее, скорее не дома, а груды камней, в которых посилились мыши. Сами жители здесь были на ничтожную долю опрятнее, чем в прошлом квартале, который встретил фельдшера у выхода из центра города. Они носили простую одежду, которая постоянно была в саже.

Бар, который он искал, оказался довольно внушительным заведением, в сравнении с остальной частью района. Широкие двери, из окон выливался лучом янтарь и громкие разговоры. Глянув в окошко, фельдшер осмотрел, что там вообще происходит. Три человека танцевали под музыку из медного граммофона, постоянно пощелкивающего, вся барная стойка была забита битком, а на столах никто не сидел, кроме одной компании. Все в ней были одеты в темно-серые, скорее выцветшие черные, длинные куртки, на ногах шнурованные сапоги. Один положил ногу на стол и курил сигарету, пытаясь показать, что это делает его каким-то особенным. Ещё среди них были двое, что-то до безумия заинтересованно обсуждали написанное в газете, что была в руке одного. Четвертый спал под большой черной шляпой. Михаил предположил, что это те самые люди Ти, о которых говорила девочка.

Михаил пошел с двери, потянул её на себя. На него ввалился тяжелый теплый воздух, пропитанный табаком и вином. И на дверь навалился высокий, тяжелый человек с лицом гориллы, сразу прихлопнув её. Горилла посмотрел на фельдшера пустым глупым взглядом. Потом рука в черной перчатке взяла руку Михаила и оттянула её от двери, за которую он до этого всё ещё держался.

- Гроб! Будь спокойнее. – он обратился к человеку-горилле хриплым высоким мужским голосом – не нужно внимание. А вы к кому-то в гости собираетесь? – саркастично спросил Стампединского. Стампединский вырвал свою руку, размахнув ею перед собой. Человек с перчатками усмехнулся с такого – Смотри, как дерзок.

- К другу своему иду. Вам чем-то я могу помочь?

- Нам? Нам не надо. Себе помоги. – человек подал знак Гробу рукой в перчатке, поверх которой блеснули тяжелые перстни. – делай.

Горилла растопырил руки в стороны и быстро сжал их в попытке поймать фельдшера. Фельдшер же тут же отпрыгнул назад. Человек с перчаткой стал подходить ближе. И, до этого находясь в полутьме поздней ночи, сделал шаг рядом с окном, свет объявил его появление, как прожектор на сцене. Он был худ, морщинист, внешне неприятен, аккуратная маленькая бородка, глаза широкие, горели огнем черного цвета. Кожаный кардиган шоколадного цвета был чуть великоват ему. Он начал медленно протягивать свою руку к груди Михаила, в тот момент смахивавшею на змею перед броском. Михаила что-то испугало, то ли полное спокойствие человека перед ним, то ли его хищный взгляд, то ли мертвая надменная улыбка. Стампединский остолбенел. Что-то изнутри не позволяло ему шелохнуться, будто мысль, что сейчас с ним произойдет что-то нехорошее, вопреки логике, не давало ему сделать движение. «не шевелись» - проговорил Никто.

Рука схватила пальто фельдшера, и тот очнулся. Он хлопнул ладонью по руке и оттолкнул его и стал убегать. Перед лицом распахнутая дверь явилась, её Михаил не ожидал. Он повалился на землю и вещи раскидал. А оттуда появился тот человек с большой шляпой, который сначала посмотрел на упавшего от удара двери Михаила, потом на человека с перчатками. Не произнеся ни слова, он быстро одной рукой поволок Михаила вовнутрь. Легко дотащив его до столика, где сидел, швырнул фельдшера, летевшего, как легкий мешок, на стул. Там он на нем перевернулся, и прозвучал оглушающий, особенно для Михаила, грохот. Все в баре обратили внимание. Человек в шляпе посмотрел на людей у барной стойки, подняв голову вверх, и произнес в момент тишины.

- Ребята! – до дрожи в ушах прокричал тяжелым и всепоглощающим басом – Идите прочь. – тихо и спокойно молвил он - Все. Кроме тебя. –указал на бармена с глазами шире колес и трясущейся челюстью. Все убежали. Да что уж там, они подумали о том, чтобы не предоставить неудобства лишними зрителями, и закрыли окна занавесками. Даже самая забывшаяся пьянь смылась, будто кролик перед тигром, не имея ничего, кроме бегства. Тот старик в перчатках и кожаном кардигане швырнул сумки Стампединского на стол в метре от двери.

Фельдшер увидел над собой человека, который пугал. Рыжие глаза, смотревшие сверху вниз на упавшего Стампединского, бетонировали заживо. Шляпа тенью закрывала верхнюю половину лица, где кроме этих глаз ничего не было видно. Был не высок, не крепок внешне. Вся сила шла изнутри. Губы тонкие, зубы блестят (особенно клыки) в постоянной улыбке. Длинный плащ из черной кожи. Под ним черный пиджак, галстук, рубашка того же цвета. Длинные сапоги, в заметной грязи. «Посмотри, каков. А ты?» - прозвучало в голове фельдшера. Это была не зависть, но иное, пугающее чувство.

Он уселся напротив лежавшего Михаила и закинул правую ногу на столик. Достал из кармана брюк портсигар и закурил скрученную сигарету.

- Принеси жареного мяса, пива. – обратился человек с большой шляпой к человеку в перчатках.

- Да-да-да. – млея и сгибаясь от подчинения, произнес тот, кто довел до паралича Стампединского. Он с огнем в глазах хотел подчиниться ЕМУ.

- Не произноси ни слова, когда соглашаешься. Молчи. – отвращение звенело в каждом слове. Перчатка кивнул головой и своей старческой, но быстрой походкой побежал к уже суетившемуся бармену.

- Услышал, что меня разыскивает неместный идиот в красном. Ты очень похож по описанию на него. Чего хотел от Ти, то есть меня.

- Я хотел уз... – Михаил собрался, чтобы сказать хоть что-то

- Поднимите его, мне неудобно так разговаривать. – Ти перебил Михаила. Гроб быстро поднял Михаила вместе со стулом, где он, сжавшись, уселся. – Где мясо? Быстрее! – Ти протер глаза и после5 некоторой паузы продолжил – Говори быстрее.

- Я ищу брата. Ивана Стампединского. Сказали, знаешь.

- Хм. Интересно. Знал такого. Он должен мне много. И раз он исчез, то твое появление – расплата его долга. – Улыбнулся Ти.

- В смысле, исчез? – Нет желания рассказывать. В общем, либо найди мне его, либо возвращай долг за него. – Ти приказал Михаилу. Подобное не подчинило фельдшера, а наоборот.

- Прости, если обижу, но я не твой подчинённый. Решай проблемы сам. Меня и Ваню не трогай.

- Может, ты глуповат – Ти вздохнул – Где мясо?!

С другого конца бара с большой тарелкой побежал тот парень в перчатках. В зубах держал большую стеклянную бутылку с вязанной ручкой. Он быстро поставил на стол и отошел, склонив голову. Ти отрезал кусок мяса, целиком засунул в пасть и, запив из горла, проглотил.

- На чем я? А! Ты глуповат. Я не хочу слушать тебя. Ты просто сделаешь. И всё. Иного не дано.

- Не хочу. – Спокойно ответил фельдшер. – Ты просто скажи, где мне его искать. Я уйду.

- Я предложил ему вернуть долг одним делом. А он исчез. Ты теперь ответственен за ошибки младшего.

- Если я соглашусь, ты скажешь больше?

- Всё-таки не глуп. Да.

- Согласен.

- Во время войны вся учеба стала платной, появились налоги на поддержку армии. Ему понадобились деньги, я дал. Потом дело. Он должен был пойти с моими людьми выбить «глупость» из одного человека. – «Ваня, во что ты ввязался?» - думал Михаил- Он исчез, и мои люди тоже. Этот один человек – более-менее большой торговец в этом районе. Зовут Плацебин. Недалеко отсюда.

- Будет сделано – сквозь зубы произнес фельдшер и собрался подняться со стула.

- Куда! У меня заведено так. Договор скрепляется совместным распитием. – Ти пододвинул бутылку. – Пей.

Михаил повернул голову в сторону бутылки. Пить очень хотелось, до тряски. Но брезгливость после другого человека, тем более такого, не позволяла.

- Что смотришь? Бери.

- Н-не хочу. – Стампединский еле сдерживал. – Стакан есть?

- Нет!

Михаил думал: «Да или нет, да или нет? Да или нет!». Правая рука потянулась к бутылке и взяла. Михаил быстро впился губами в горлышко бутылки. Отвратительное чувство. С каждым глотком всё хуже, но отказаться от последующего ещё тяжелее. И так пока бутылка не опустела полностью.

- Молодец? – Ти явно не ожидал такой жажды от человека, который на первый взгляд показался ему приличным. – Можешь идти.

Фельдшер пошел к выходу, изгрызая все внутренности отвращением к себе. Ноги гудели от выпитого и пережитого за эти мучительные долгие полчаса, начиная со встречи с Гробом и стариком в перчатках. Направляясь к дальнему столику, куда положил человек в перчатках вещи его, Фельдшер увидел, что на него ввалился из двери вонючий лохматый старик, который, не успев войти, прокричал: «Лейте мне стаканчик!». Язык заплетался, поэтом получилось что-то вроде: «Ле-э м-н стачи!». Михаил почувствовал отвратительный смрад от него. Смесь уличной грязи, пота, перегара. Лицо было черным в саже, всё в кровавых потеках.

Ти щелкнул пальцами и махнул рукой от пьяницы к себе, чтобы его принесли. Гроб и ещё два парня из компании быстро скрутили невезунчика, притащили к ногам Ти, который уже успел доесть мясо. Лежавший верещал, как большой кабан перед тем, как его зарежут: грубым, пронзительным невнятным шумом.

- Парень, тебе просто не повезло. Не тот бар, не то время. Не держи обиды.

Пьяный орал, требовал отпустить. Его слюни летели на и так грязный сапог Ти. Михаил смотрел на это, не торопясь уходить. Кровь бурлила.

- Парни, достать. – По приказу все достали поварские большие тесаки. Теперь жертва взмолилась. Текли слезы. По щекам, по бороде, по грязному полу.

- Вы что творите! – Побежал к ним Михаил.

- Иди, куда я сказал. Не мешай! Он отвратительный человек! – Ти посмотрел на фельдшера так же, как на пьяницу.

- Именно! Человек! Положили ножи быстро!

- Иди, я сказал! Гроб, вытяни его руку, старый рубит. – Тяжелая горилла, навалившаяся на пьяницу, взялась за тоненькую сухую левую руку и протянула по полу вперед. Старик в перчатках достал из-под кожаного кардигана тесак в чехле, затем из чехла.

Михаил ворвался внутрь толпы, ногой оттолкнул Гроба с мужичка, затем левой рукой схватился за слабую руку с тесаком у старика. Тесак выпал. Правой рукой фельдшер взял пустую бутылку со стола и ударил ей по лицу Гробу, чтобы тот окончательно слез с бедняги. Бутылка не разбилась, а с глухим звуком отскочила. Гроб упал. Пьяница побежал прочь. Рука старого бандита всё ещё была под властью фельдшера, но он отпустил её, ведь цель спасти была достигнута.

Вдруг фельдшер почувствовал тупую боль в печени, ноги подогнулись, упал на колено, уронил бутылку. Ти ударил его в бок. Фельдшер махнул локтем, чтобы оттолкнуть его с пути и отпрыгнул в сторону дверей. Один кинулся и запер дверь стулом. Михаила, надменно, как кот над мышью в лапе, насмехаясь, начали окружать. Михаил растопырил руки в стороны и сказал:

- Стойте! Пока у нас ещё есть маленький шанс решить спор без боя, давайте им воспользуемся!

- Ты воспользовался моей добротой, тем что я тебя не прибил сразу! – сказал Ти - Я не совершаю двух ошибок подряд.

После этой попытки решить вопрос на Стампединского накинулся тот у двери и Ти одновременно. Михаил рванул в сторону того, что у двери. Тот махнул тесаком, фельдшер схватил руку. Думал быстро: «Рука; обездвижить». Он быстро расстегнул ремень, им связал руки к стулу у двери. Рука Михаила испускала багровые капли.

Еще два человека, стоявшие поодаль начали подходить спереди, сзади заперто, справа Ти, слева стена. Михаил бросился кувырком под стол, схватив бутылку, лежавшую рядом с ещё ничего не понимавшим Гробом, который сидел потеряно на полу. Ти ударил по воздуху своим тесаком, задел ухо Стампединского. Сев под высокий деревянный стол, Михаил увидел, что горилла встаёт, а его окружает в старик кардигане и Ти. Он метнул бутылку в гориллу, целясь в грудь или плечо. Попал в голову. Бутылка наконец взорвалась со звоном. Он упал с изрезанным лицом.

Его уже окружили старик и Ти. Фельдшер перевернул стол в сторону Ти. Старик размахнулся тесаком, фельдшер поймал руку. Старик ударил кольцом на кулаке по скуле. Михаил пошатнулся и нагнулся. Перед ни оказались ноги старика. «Колено!». Он ударил со всего размаху во внутреннюю часть колена. Старик заорал, стал падать. Стампединский ударил в грудь, сбив ему дыхание. Упал.

Ти пошел на Михаила, взяв шляпу в левую руку. Тот в ответ поставил стул между ними, преградив дорогу. Ти вскочил на него и прыгнул на фельдшера. Шляпой в левой руке закрыл лицо Михаилу завалился на него. Фельдшер стал брыкаться. Ти размахивал тесаком, изрезав всё пальто и руки фельдшера. Те двое оставшихся подбежали, хотели помочь. Стампединский на ощупь схватился за ногу одного, потянул. Тот упал на дравшихся. Падая, ударил локтем по лбу фельдшеру. Голова гудела. Ти ногами откинул Ти и упавшего. Поднялся, стал тяжелее дышать. Впервые за драку нахмурил брови.

Он наступил на спину упавшего и ударил ногой по паху второго. Он не ждал. Упал.

Фельдшер подбежал к своим сумкам. «Хоть что-нибудь, найдись!». Рука нырнула, вынырнул пистолет, весь в алой росе Стампединского. Он не хотел его брать. Ти на секунду опешил. «Ты не убийца, ты не сможешь.» - сказал. Улыбнулся. Михаил трясся. За все время драки не было сомнений, ровно до этого момента. «Нельзя! Убери быстро!» - «Он начал первый, что ты смотришь! Давай». Ти стоял напротив, медленно подходя и выдвигая руку с блеском стали всё ближе к вооруженной жертве. Ти шевельнулся быстрее, шаг шире. Фельдшер поднял пистолет. Лицо смялось от испуга. Глаза закрыл. Щелк!.. Ничего.

Ти кинулся в ответ на ошибку, тесак полетел сверху вниз. Стампединский пистолетом закрылся. Звон метала, а затем два глухих, но громких хлопка. Стампединский целился в грудь и в челюсть. Ти упал, тяжело дыша. Михаил, осознав, от ужаса бросил пистолет в сторону. Он понял, что его спасло только то, он не следил за состоянием пистолета, и поэтому тот заклинил. Прошлый фельдшер просто не считал нужным следить за оружием, не считал, что когда-нибудь потребуется нажать на курок.

Победитель сел на пол и стал осматриваться: то окружение, то изуродованная одежда, то лежавшие везде тела, охавшие и стонавшие. Эти звуки были мучительнее всего. Он не верил, что был способен на все это. Потом от злости сжал кулаки, и из ран, едва заживших хлынули капли.

Фельдшер поднялся с пола, собрал свои сумки и снова взял пистолет. На этот раз он имел желание выкинуть его, уничтожить, сравнимое с желанием вдохнуть воздух после нахождения более чем минуты под водой. У двери был всё ещё связанный парень. Лицо совсем детское, а волосы в местах поседели. Ему повезло больше всех. Он, сидя на стуле, к которому привязан, наблюдал за всем происходящим. Когда Стампединский к нему подошел, тот остолбенел. Первый отпустил его и забрал свой ремень. Отодвинул стул и пошел прочь.

Глава 43

Фельдшер снимал с себя алое пальто. Отцепив брошь, произнёс: «прости». Главная улица вела его мостику, парившему над местной речкой. В проулке стояла урна. Михаил подошел, аккуратно сложил своё пальто и положил рядом.

Консерватория смотрела на жизнь его, такую же ничтожную (как всем казалось), как и остальные под ней. Глядела сверху вниз. Михаил встал посередине мостика, достал пистолет, осмотрел, разобрал, как смог, и бросил. Выдохнул. Потом настало грызущее чувство ощущение собственной слабости. Он снова взглянул на консерваторию. Свет в башне потух. Фельдшер упал на брусчатку на мосту от бессилия, и скаля зубы от злобы, пролежал полночи.

Глава 44

Когда солнце ещё не взошло, фельдшер поднялся, почувствовал голод. Денег не осталось совершенно. Шум и боль в животе продолжались. Поэтому Михаил решил потерпеть ещё день. Теперь же он шел в пиджаке до ближайшей скамейки, на ней поспал три часа.

Фельдшер проснулся от болей. Боль в изрезанных руках, боль в животе от голода, боль по всему телу от холода. Надел перчатки тоненькие, прикрывая раны на руках. Он решил не бездействовать и поспешил узнать что-нибудь об этом Плацебине.

Поспрашивав в только что открывшихся лавках, узнал, что Плацебин – человек, владеет многим в этом районе города. Много лавок под его началом, два рынка. Четыре небольших ярмарки. Живет в Квартире на улице Серпенца-Кубила, названой в честь Серпенца и его жены Кубилы – основателей города.

Стампединский шел по этой улице, спрашивая каждого человека по дороге, знает ли он такого. Многие, отводя взгляд и хмуря брови, говорили, что не знают. Один, будучи явно недовольным, что его так рано разбудили, нагрубил в ответ на вопрос. Кое-кто буркнул, что лучше бы не знал, и посоветовал не знать Михаилу. В общем, никто в этом бедном и худом районе не знал, где именно живет Небдемов. И ходил был бы Стампединский по улице и дальше, пока не наткнулся на уж слишком выделяющийся аккуратностью дом на фоне улицы, целиком состоявшей из бедненьких человеческих нор.

Михаил приблизился к крыльцу и стал подниматься по дубовым ступеням. Одна скрипнула и хрустнула. У двери, едва замявшись, он постучал по двери.

Через продолжительное время дверь открылась. А за ней человек в халате, из которого немного выпирает волосатый живот. Щеки были все в морщинах и ямочках. Глаза еле открыты. Мужчина жадно, но без напряжения глотал воздух своим б ртом. Зубы большие, среди которых выделялись клыки. Голова светловолосая, местами седая, с залысинами, была выстрижена коротко.

- Чего… – до ужаса хриплый голос пролетел из уст мужчины. Он прокашлялся и снова начал – Чего надо. – то, что он прокашлялся, ему не помогло.

- Я хочу узнать, вы не знаете, живет Небдемов? У меня к нему вопрос.

- Да, я. Что за вопрос.

- Это вы? Я слышал у вас недавно был случай, у вас…

- Ясно. Мне не интересно.

- Да что за манеры?! Перебили, и так грубо!

- Без разницы. – Хриплый Небдемов стал закрывать дверь. Фельдшер подставил ногу.

- Это важно.

- Отстань. Тебе денег дать, чтобы ты отстал? – Он сунул свою небольшую руку с толстыми детскими пальцами, и выкинул в воздух летящие купюры. Дверь хлопнула. Михаил стоял и смотрел неё, постучал ещё, и ещё, и ещё. А за ней ни шороха.

Он поднял деньги и ушел. В момент, когда появилась возможность поесть, голод усилился. Этому порыву было трудно воспротивиться. Фельдшер пошел обратно по той же улице, ища глазами пищу. Но первое, что он обнаружил – человек. Тот шел по улице в рабочей черно-синей одежде, очень грязной, на против фельдшера. он прошел мимо, хлопнув ладонью по груди человека в рабочем, и ускорил шаг. Работник обернулся и уже хотел было что-то сделать, но посмотрел на то место, куда его хлопнули, и пошел дальше, уже улыбаясь.

Фельдшер нашел деда, который держал лавку с выпечкой. Место было небольшим, даже тесным, отчего запах дрожжей, свежих булок и корицы был ещё сильнее. Одни полки сделаны из жести и железных труб, другие, из дерева, которое сильно пахло смолой. Смотрел на то бедное недоизобилие мучного, потом попросил булку белого хлеба. Положил деньки на столик и ушел.

Он присел на перила того мостика, у которого был этой ночью, и стал есть.

Казалось бы, что может быть проще хлеба, но сколько удовольствия на лице. Этот хруст корки, мягкое внутри. вкус прост, но не менее хорош. И обычная вода из бутылки ощущалась такой же обычной, но от этого не менее вкусной.

Глава 45

Фельдшер посидел ещё минуту на мосту и направился обратно к Небдемову. Там он обнаружил, что уже утро в самом разгаре, в связи с этим сам Небдемов вышел из дому на улицу, направляясь по делам. Теперь же он был одет не в махровый халат, а бледно-розовое драповое пальто, под ним черный галстук на черной рубашке, черные брюки в тонкую полоску, лакированные туфли – выделялся в этом районе не только его дом, но и он сам. И солнцезащитные большие черные очки в погоду, вот-вот ожидавшую первый снег. Держал грудь колесом, поглядывал на небо. Небдемов очень широко улыбался. Казалось, что если так улыбаться, то будет болеть всё лицо.

Стампединский заметил его, а тот другого. Улыбка у Небдемова не исчезла, но стала более заметно натянутой. Он больше наклонился в перед и ускорил шаг, желав пройти это утреннее недоразумение побыстрее. Михаил поспешил к нему на встречу, но Небдемов прошел мимо, будто не замечая, когда Михаил протянул правую руку, чтобы поздороваться, а левую руку завел за затылок, словно давая понять, что он смущен. Фельдшер погнался за ним вслед. Небдемов шел, не сбавляя скорость, а Стампединский на ходу старался начать разговор.

- Здравствуйте, мы сегодня…

- Мы сегодня утром разговаривали. Не договорили?

- Да. Ой, Да.

- Что же тебе нужно? И быстрее, я спешу.

- К Вам подходили недавно от Ти?

Небдемов повернулся на Стампединского, схватил его за одежду и потянул вверх, тот же в ответ ничего не хотел делать и улыбнулся глазами. У Небдемова блеснули клыки в спадавшей улыбке.

- Ты от них пришел? Уходи. – отпустил фельдшера.

- Нет-нет, я… - Попытался сказать хоть что-то Михаил Стампединский

- Уходи. – повернулся обратно в сторону дороги. Небдемов ожидал, что тот уйдет, нападет, выкинет что-нибудь. Он уже сделал три шага, но обернулся, услышав звук чего-то упавшего. Передним стоял на коленях Михаил Стампединский, который затем опустил и голову к земле.

- Прошу вас. Это очень важно. – Молящим голосом произнес стоявший на коленях.

Небдемов сначала был шокирован, потом оказался в недоумении, затем почувствовал отвращение, а потом обиду. Стиснувшие зубы закрывала дребезжавшая улыбка. Он не ждал такого поведения, какого угодно, но не такого.

- Встань. – Тихо с хрипотой произнес Небдемов

- Это очень важно, я не могу. – в мольбах звучала дрожь.

- Быстро встал! Мне люди не клонятся в землю. – Небдемов закрыл глаза рукой, тяжело выдохнул – Я тебе скажу пару слов, но не долго. Не смей унижаться передо мной!

Михаил поднял голову, посмотрел на него, поднялся. Небдемов хмурил брови, не смотря на фельдшера, произнес грубо:

- Сядем. – Взмахнул рукой, показав на обломанную деревянную скамейку. – не люблю говорить стоя. – Они присели, и каждый из них чувствовал, что какая-то деревяшка не дает им спокойно сесть, упираясь то там, то тут. Небдемов положил руку на спинку скамейки, а Стампединский сложил свои на коленях, сам согнувшись вниз.

- Так что именно тебе надо. – Небдемов снова натянул свою улыбку.

- Я ищу одного человека. Мне сказал Ти, что он отправил его к тебе, так как был должен. Он должен был то ли припугнуть, чтобы ты вернул долг, то ли забрать самому. Не знаю, да мне и не важно. Знаю только, что человек, которого я ищу, не вернулся и пропал.

- Хм… Помню недели полторы назад что-то было. – Он на секунды две закрыл глаза, желая всё вспомнить поподробнее. – В общем, мне надо было навестить одно из своих мест. И захожу я вовнутрь, а там двое. Интересные такие. Толстый и тонкий. Тот, что толстый был светловолосый, с детским пухлощеким лицом. Другой высок с черными волосами, он меня пугал побольше первого. Они посмотрели на меня, я их поприветствовал, и спросил, что они тут делают, такие серьезные. «Мы от Ти» - сказал толстый. – Небдемов кашлянул – А, точно. Тот, что толстый, тоже кашлял. Ну, в общем, я отвлек внимание на себя этих двоих и дал понять продавщице, на которую давили до моего прихода, чтобы она либо ушла, либо привела кого-нибудь. Тем временем я уже думал, чтобы мне с ними сделать, чтобы тут больше не появлялись. Тонкий, почувствовал потом я по глазам, боялся больше, чем его напарник - самый большой младенец. – Небдемов посмеялся с собственной шутки. Очень громко и с надрывом. – Что-то аж забылся. Ну, в общем, девушка сбежала, я подождал, потом пришел один офицер. Не люблю их. Он их напугал. Тонкий сбежал, а толстого поймали. Они, прежде чем всё закончилось, успели разломать там много. А худой получил в глаз от меня. В общем… А! Забыл! Толстый, помню доставал тесак, он точно был от Ти. Но у тонкого ничего не было. Он убежал в переулке. Там был какой-то третий. Этот третий – тоже интересный. Странно, что его ещё не поймали. Такие видны издалека. Он был не высоким, но его волосы. Они были очень густыми, твердыми и черными. Он казался выше любого из-за того, что те росли во все стороны. Голова казалась большим черным шаром. С такими волосами тут людей очень мало, а с такой прической – ещё меньше.

Хорошо, что так всё закончилось, иначе могли пойти бы слухи обо мне в этом районе. Меня тут уважают, некоторые даже любят и воспринимают как старшего брата. Идут за советом, за помощью. Я же этим людям помогаю. А если бы событие вышло за рамки меня и моего рабочего, то в этом районе, моём родном, прошелся бы говор, что я работаю с Ти. Здесь у меня много прилавков и мест, где я получаю свое. Я рассказываю тебе это, ведь ты от не местный, так? И тебе дела до этих жителей дела нет. – Второй раз сказав «этих» в своем монологе, он отметил его некоторым акцентом, говоря, как о детях. – Я вроде бы всё сказал, что хотел и мог. У меня дела. Прощай.

- Я вам благодарен. Прощайте.

Глава 46

Понятно теперь, кого искать, но как искать – это совершенно не ясно. Фельдшер шел, думая над этим. И став раздумывать над этим, он не заметил, как стало постепенно темнеть. Люди стали идти со стороны завода. Вот они в серо-синих одеяниях. Среди них был один, кто не шел уставший. Он бежал, а за ним трясся его измятый и истертый рюкзак. Легким кроссом он передвигался среди всех. Фельдшер наблюдал за ним пристально, как и всех. На его форме не было ни пятнышка, ни пылинки. Он пробежал мимо Михаила. Тот захотел за ним последовать. Человек заметил его, чуть сбавил темп, подождал, а потом они побежали вместе.

Бежать, как оказалось, нужно было довольно много. Человек бегал самыми извилистыми тропами, то поднимаясь в горку, то спускаясь. Как только Михаил хотел что-нибудь сказать, мужчина ускорялся, не давая и шанса на произнесение слов. В конце концов они прибежали на старую спортивную площадку. Мужчина посмотрел на фельдшера.

- Давид! ТЫ? – громко молвил он.

- Я? Михаил. Неплохо пробежались. – Фельдшеру было очень трудно бежать и сейчас, пропотев и обмокнув, он ощущал холод особенно сильно. Одержимо пытался вдохнуть глубже.

- Ты плелся! ХА!

Давид достал из рюкзака бутылку воды, встряхнул её, потом выпил половину залпом. «будешь?» - спросил он. Фельдшер вежливо отказался, не хотел снова пить из горла после кого-нибудь, снова. Давид снял шапку, чтобы вытереть пот с лица, и из-под неё вылетели черные пружины. Его голова мгновенно превратилась в большой черный шар.

- Ты?! – Воскликнул фельдшер.

- Да-да я. Только что именно ты хочешь. – усмехнулся Давид над взволнованным Стампединским.

- Ты участвовал в вымогательстве у Небдемова.

- Участвовал? Да ну. Просто сначала постоял, потом пробежался. А ты что-то хотел?

- Ты знаешь Ваню Стампединского, так? Мне он нужен.

Давид, до этого имев только довольное лицо с хохочущими глазами, сразу стал суровым в чертах.

- Что ты хочешь от него? Не дай бог я услышу что-нибудь, что мне не понравится.

Фельдшер же сохранил спокойствие.

- Не волнуйся. Я его брат. Я просто хочу его увидеть.

- А. Брат. Ха!.. брат. – Ну, раз хочешь увидеть, то увидишь. Завтра. Сегодня он уже, наверное, уставший спит. Не мучай его.

- А ты ему кто? Друг?

- Друг, нет, лучше! Я его соперник!

- Тоже музыку пишешь?

Давид немного походил вокруг, а затем подошел к уличным снарядам. Схватился своими большими по сравнению с остальными руками ладонями к холодному дереву облезлых брусьев. Стал отжиматься, резко выдыхая. Сделал долгий подход, встал подышал.

- Повторю вопрос, тоже музыку пишешь?

- Я не забыл про тебя. Нужно было сделать пару раз. Я не пишу музыку. Но я был заворожен, когда увидел, как твой брат писал что-то в своем блокноте в момент обстрела города. Было это года два с половиной, самое начало войны. Я тогда подумал, что он силен. Ничего не слышать, кроме своих мыслей в такой ужас. Я подошел и сказал, что я стану ещё круче. Сейчас мы пока что равны. Он вот-вот закончит консерваторию, я уже через месяц выступаю на профессиональном ринге. Кто из нас станет круче. Тот и победит, и это никогда не закончится.

- То есть ты после смены на том заводе ещё и тут тренируешься?

- А что. Я силен. И покажу всем, что каждый достоин сверкать. Именно такие примеры нужны сейчас людям больше всего.

Договорив это, Давид снова принялся за работу над своим телом.

- Так где мой брат?

- Я его видел на центральной площади у консерватории. Был жутко уставший: бледная кожа, мешки под глазами. Но он горел, был чем-то очень доволен.

- Спасибо Большое! До свидания.

- Стой. Тебе есть вообще где спать этой ночью?

Михаил приостановился. «Нет».

- Подожди меня. И тогда переночуешь у меня.

- Спасибо большое, но я откажусь. Тебе же всё равно завтра на работу, не хочу мешать.

- Завтра воскресенье, никто не работает. А если не хочешь, ну тогда возьми хотя бы вот это. – Давид достал из рюкзака большой бумажный свёрток, из которого пахло выпечкой. Фельдшер, благодаря, взял сверток. Сам же сверток был теплым.

- Теперь спасибо за всё! До свидания.

Фельдшер пошел от площадки, поглядывая через плечо за Давидом, который всё трудился, несмотря на упавшее солнце.

Глава 47

Фельдшера насторожило такое жалостливое отношение к нему, поэтому он взглянул на себя и понял, что совершенно не выглядит прилично. Он вспомнил про ежечасно наступавшие холод и зиму. В оставшееся время нужно это исправить. Будет стыдно встретиться с братом после долгой разлуки в таком виде.

Первым делом он пошел обратно к мосту, где оставил пальто. Ведь он его выкинул, даже не надеясь на то, что его можно будет починить. Рядом с урной брошенное пальто так и осталось нетронутым. Оно всё так и оставалось сложенным в три раза. Фельдшер поднял его, расправил, подставил под лунный свет. Алое пальто было грязным: местами пыль, местами запекшиеся капли крови, местами пятна от чего-то ещё. Разодранными были только рукава, всё остальное в целости. Фельдшер прошелся руками по карманам брюк. В них звенела мелочь, оставшаяся от подачки Небдемова. Он не был уверен, есть ли хоть одна прачечная в городе, работающая допоздна, но точно знал, что если есть, то она явно ближе к центру. Он направился к консерватории.

Но по дороге он не встретил ни одной прачечной. Не удивительно, ведь стрика – тяжелая работа, и дурак тот человек, кто понадеется встретить работающую день и ночь прачку. Стампединский не терял надежды и продолжал идти, пока не дошел до самой консерватории. А вдалеке у входа общежитие стоял малюточка Жо, курил. Михаил не хотел сейчас идти к нему. А Жо тем временем достал вторую сигарету и снова закурил, не замечая на другой стороне улицы силуэт знакомого. Фельдшер решил, что он сможет сам постирать вещи, даже в речке. Осталось найти подходящее место. Решено пойти вверх по течению главной реки в городе, а там просто переодеться в домашнюю пижаму. Не было никакого желания выставлять себя посмешищем, поэтому надо быть быстрым, тихим, аккуратным.

Он постирал верхнюю одежду, снял грязную рубашку, надел новую, новые брюки. Осталось дождаться пиджак и пальто. Простирать-то простирал, а куда деть тяжелую холодную одежду – не ясно. Положил на скамейку, на которой задремал.

Снов в этот раз не увидел, только мысль, звучавшая громко, не покидала и после засыпания. «Когда до встречи осталось так мало, страшнее всего. А почему? не ясно.»

Глава 48

Проснулся, одежда чувствовалась холодной, ледяной. Поэтому надеть полностью не захотел. Накинул на плечи пиджак, а сверху пальто. Холодно. Очень холодно. Он достал сверток от Давида и свою фляжку. Перекусив булкой и запив водой. Он собрался. И пошел к консерватории. Там уже обычный шум и гам студентов. Он прошел во внутрь. Он пошел к директору, который почему-то имел измотанный вид. Тот пил огромную кружку крепкого кофе.

- Здравствуйте, у Вас не появлялся Иван Стампединский?

У директора явно при имени «Иван Стампединский» подкосились ноги, и он упал на кресло, лишь с удачей попав в него.

- Вчера тут был, принес это, сказал, что сделал дипломную работу. – Он указал на стопку листов на столе. – Пришел весь синий с багровыми пятнами, падал при каждом шаге. Мы вызвали врачей, и он потерял сознание. Тут до сих пор шумиха. Сейчас он в городской больнице.

Фельдшер выбежал, все плыло мимо него, ничто сейчас не важно. Нужно бежать.

Он был перед той больницей, где его город в свое время встречал во всей красе. Теперь там было больных меньше, чем в прошлый раз. Михаил прошел к регистратуре, «Где…?» - «Там». Он врывается в палату под номером двенадцать.

Там четверо больных лежали и пятый, бодрячком сидел на кушетке. Рядом с ним лежала кипа бумаг. Он встретил пришедшего широко раскрытыми глазами.

- Ты! Брат. – произнес человек, как две капли воды похожий на Михаила. Ваня Стампединский. – Рад тебя видеть! А я, как видишь заболел, простуда, наверное. Да… Кстати… - Не успел он договорить, как его схватили руки в объятья. Михаил, похлопывая по спине, закрыл глаза от счастья. Перед ним брат, который здоровый на вид. Все те же бакенбарды, которые начал отращивать перед отправлением учиться, всё те мягкие черты лица, скорее смахивающие в некоторой степени на женственные, всё та же неспадающая улыбка.

- Какой же ты дурак! Заставил меня поволноваться! Мне сказали ты потерял сознание. Я искал тебя по всему городу!

- Миша, отпусти… - слабо и хрипло сказал Ваня. – У меня к тебе просьба! Раз ты тут, то ты мне можешь помочь. Короче, я перепутал третью часть своего концерта с черновиком. Я не могу сбегать и сдать. Сбегай, прошу.

- Да отнесу я. Дай хоть посмотреть на тебя хорошенько.

- Прошу. Отнеси. – последний слог прозвучал совсем тихо. Глаза сверкнули черной вспышкой – Вернёшься, быть может, поговорим.

- Хорошо!

Фельдшер побежал, кинул на стол директору, сказа «Здравствуйте-До-свидания» и направился обратно. Он снова зашел в палату номер двенадцать, брат всё так же сидел, смотрел в окно, положив голову на подушку.

По появлении фельдшера он не повернул голову. Не издал звука, не шелохнулся.

Михаил Стампединский обнаружил безжизненное тело, несколько минут назад оно улыбалось ему, говорило ему. Теперь он один. Он подошел к телу: ничего, глубокое молчанье. Он равнодушно позвал медсестру, и ушел.

Ноги привели его к кофейне. Он бросил последние деньги, ему налили горький черный кофе. Он сел за свободный столик. Кофе был соленым.

Река шумела, она позвала Мишу к себе, он присел на берегу и стал смотреть на небо. С серых туч пошел первый снег.