Привой

Глава 1

Настя, Настенька, Настюша…

Моя девушка.

Именно — Настюша. Не Настюха и не Наська. Настенька. Потому что Барышня. Не поворачивается язык назвать её подружкой или тёлкой. Невеста. Такая вот она, необыкновенная.

Нежная, податливая, милая и совершенно непритязательная. Таких почти не бывает.

Сам себе удивляюсь: как мне так повезло?!

Как это случилось? Почему я не выслал это милое создание в направлении сельского леса? Не чувствую я в себе сил терпеть это мистическое благополучие. Я, вообще, в отношениях себя не чувствую, как будто это не моё.

И вот те — нате. Как приснилось.

Может, я ещё сплю? Может, я по-прежнему в коме и мне снится сон? Ущипните меня.

— Клим, просыпайся, кофе стынет…

Сработал самый простой способ разбудить меня мгновенно. А значит, я уже не сплю, и не понадобилось щипать меня за уши. И значит, мне действительно повезло.

Вообще, мне очень-очень сильно повезло. Если бы не Настёна, я бы не вышел из восьмимесячной комы. Без неё не вышел бы. Она так сильно старалась вернуть меня к жизни, что в конечном счёте — вернула. Вытащила за эти самые уши, а теперь ставит на ноги.

— Настюш, а я тебя обижал раньше?

— Ну, если только самую малость…

— Это как?

— Ну, давай не будем.

— Давай всё-таки выясним. Я бы не хотел тебя расстраивать без повода, особенно когда я не помню, как вообще мне себя вести в отношении тебя.

Настя изобразила незамысловатую задумчивость, потёрла пальцами правой руки фалангу левой, вздёрнула бровь и назидательно произнесла вердикт:

— Ты обещал больше никогда не фотографировать Катьку… Обещание своё не исполнил. Вот.

— Катьку?

— Катьку Линькову.

— Линькову?

— Тоже не помнишь?

— Не помню.

— Ну и хорошо, лучше и не вспоминай. Лучше меня фотографируй. Давай съездим на природу, пока не развезло тропинки и пока листья не опали. Хочу портрет в кленовых листьях.

— А что такого случилось с Катькой, которая Линькова?

— Ну, Клим, ну всё, закрыли тему. Вези меня на пленэр, а то потом будешь опять жалеть, что осень золотая проскочила как один день, и ты снова без шедевра.

— А ты правда думаешь, что я фотограф?

— Да, ты фотограф. Все полки в доме заставлены твоими объективами, а в холодильнике целая полка плёнки.

— Поверить не могу, я — фотограф. Да ещё и хипстер лавсановый. Откуда плёнка? Не помню…

— Да, ты самый лучший фотограф на этой Планете, фотограф уровня Вог. Собирай свой аппаратный бэкпэк, а я подтяну маникюр и подготовлю волосы. Давай прям с утра и рванём. С тебя термос, а я заготовлю бутерброды. Во сколько поедем?

— А если я разучился?

— Хм... Я тебе помогу вспомнить.

— Я фотограф! Надо же…

— А я модель, и что теперь?

— Фотограф и модель… Идиллия. Творец и Муза, невероятно.

— Вероятно.

Руки барышни нежно обвили шею фотографа, и сам себе незнакомый, я утонул в жарких губах соблазнительницы.

Не верю. Сам себе не верю. Не верю, потому что не помню.

Почему я ничего не помню, а запах по-настоящему родной. Удивительно, какой всё-таки родной запах.

И пока я вдыхал, как мне кажется, чтото важное, длинноногое создание нежно и ненавязчиво потянуло Творца обратно в постель.

— А кофе?

— Я варила себе…

Почему то вспомнил, как правильно взрезать арбуз, — наверное, вспомню, как фотографировать.

А пока — любовь…

***

Люблю это чувство лёгкой тревоги перед съёмочным днём. Вспоминаю, что люблю...

Не спится.

Нужно всё перепроверить, зарядить аккумуляторы, освободить карты. Лёг, потом опять встал: надо всё-таки оптику перетрясти. Осень поддавливает, в лесу может быть туман, чего доброго — дождь…

Зачем-то полез в холодильник?! Дурацкая привычка перекладывать плёнку перед съёмкой. Вспоминаю, что дурацкая...

Странно, но контейнеры с плёнкой даже инеем не запорошены. Ай да Настюша, ай да умница, приглядывала, значит, за моими сокровищами?!

Пока танцевал вокруг холодильника, как будто голова закружилась. Надо всё-таки облегчить сумку, переиграть объективы.

Хм, ах да Настя, и тут порядок. На полке ни грамма пыли. Даже колпачки объективов без пыли.

Всё-таки, я — фотограф. А модель — отличная домохозяйка.

Обратил внимание, что ключи от машины висят на своём месте, на облезлом авосечном крючке у двери. Стоило потянуться к ключам...

— Даже не думай! Я за рулём.

Настя здесь, за спиной, сонная, румяная, в моей любимой рубашке. Легонько так ключики сняла, и подальше в комод…

— Если не хочешь мои синяки завтра снимать, — в постель шагом марш, — и так уверенно сыграла живой указатель своим идеально длинными и по модельному тонкими пальцами.

***

Туман. Повезло. Настоящий подарок фотографу. Это я точно помню. Хорошо ещё, что все фильтры с собой. Штиль, непрозрачный город в тисках лесистых холмов. Молочный кисель в низинах.

Кажется, всю свою, совсем недолгую жизнь, я мечтал о домике на косогоре или в тихом распадке, по которому мы неспешно поднимаемся в гору. Идём мимо крайних домов посёлка, под ногами удивительный гранитный булыжник, по закованному в ливнёвку ручью, поднимаемся к роднику, пьём невероятно сладкую воду, и после такого же сладкого поцелуя ступаем на лесную тропинку.

Желанная кленовая аллея встречает нас золотом. Деревья смыкают кроны над головами, в перспективе — лёгкое боке тумана. Пастораль.

— Моделям приготовиться. Фотограф в рабочей зоне! — достаю камеру и немного вожусь с термосом.

— Снимай уже, — смеётся Настенька, срывается, бежит к огромному пушистому клёну, быстро собирает букет-гербарий из кленовых листьев. — Я почти готова.

— Пару шагов на меня, — говорю модели. — Видишь просвет между крон — это твой источник света. Давай — три четверти…

Снимаем хедшоты, топим бэкдроп в киселе тумана. Потом прыгаем и запускаем листопад кленовых листьев над головой. Как дошли-допрыгали до опушки, ветерок подул.

— Всё, — кричит разгорячённая и счастливая Настенька. — Модель устала. Привал.

— Где постелим пикник? — прячу камеру и снимаю рюкзак.

— Смотри, — слышу голос Насти, — ковыль на пригорке.

— Точно. Там ещё черноплодка и яблоня-дичка, — кажется, я проголодался. — Помнишь, мы как-то заварку забыли и ты соорудила волшебный взвар из плодов и листьев, кажется, мы даже лист ежевики заварили.

— Не помню. Это была не я.

— Прожди, неужели ложные воспоминания?!

— Не знаю я, где яблоня… — разводит руками Настя и деланно морщит лоб.

— Ну как, — не сдаюсь, — я же вместо чая притащил целый термос кипятка.

— Хочу портрет в ковыле, далеко камера?

— Кать, ты правда не помнишь, как мы яблоню-дичку нашли?

***

— Катя? — лицо Настеньки мгновенно посерело.

Тут же забыла чего хотела и пошла куда-то в лес, не разбирая тропинки.

Ну не бежать же за ней? С чего бы?!

Ну не такой я…

Я , вообще, в отношениях себя не чувствую.

Как будто это не моё совсем?

Короче…

Погуляет и вернётся…

А сам начинаю злиться: на себя — за Катьку, на неё — за то, что ушла. На лес — за то, что проглотил её без звука.

— Настя! — негромко кричу. — Ну, перестань.

Иду в лес. Тропинки не видно. Следов тем более. Чего-то не хватает в этом сказочном осеннем лесу?!

— Настя-я-я! — кричу в глухую тишину.

Через пару минут выхожу на аллею. Это не наша аллея. Две колеи, аллея проезжая. И никого.

***

Дома пахнет её духами, жареным луком и свежемолотым кофе — тот самый, родной запах, который с самого утра не даёт мне покоя, и который, как мне теперь, кажется, я знаю лучше, чем запах отработанного проявителя.

Настя стоит у плиты в своём нелепом, но ужасно милом фартуке, помешивает что-то на сковородке и мурлычет себе под нос какую-то ерунду.

— Ну наконец-то, — оборачивается, а на лице ни тени обиды. — Я уж думала, ты решил в полной мере насладиться творческим одиночеством. Мой руки и за стол.

— Быстро ты, — говорю предельно буднично. — Я уж думал, ты заблудилась, а оно вон как... телепортировалась, что ли?

Настя смеётся, звонко, по-настоящему, и ставит передо мной тарелку.

— Ну я же не сумасшедшая, чтобы по бурелому ломиться. Дошла до асфальта, вызвала такси.

До асфальта… Ну да… Логично.

Мозг тут же хватается за оправдание, как за спасательный круг. Но кто я такой, чтобы спорить с девушкой, которая кормит меня горячим обедом после восьми месяцев комы? Может, по ту сторону лесистого холма подъезд удобный… и таксисты не отказываются ехать?!

— Вкусно? — спрашивает она, подперев щёку рукой и глядя на меня с той самой, приторно-наигранной, модельной улыбкой.

— Очень, — киваю я, — Машину когда заберём?

— Машину? — удивляется. — А… да она в гараже. Я такси до машины брала…

После обеда любимая уходит в спальню «поваляться полчасика», пока Творец выгружает исходники.

Полчасика мне точно хватит, материала всего ничего, на первый взгляд пару кадров для чистовой редактуры.

И вот тут начинается то, от чего у меня медленно, по-позвоночно, холодеет спина.

Кленовые листья, что попали в зону резкости — не настоящие. Я помню, как мы их подбрасывали, как они кружились в постановочном листопаде.

Это что за агрономия такая, где такие клёны идеальные выводят?! Выводили… Клёнам лет тридцать, судя по стволам и высоте кроны. Да нее… Так не бывает. Даже если эту часть леса заводские профсоюзы заложили…

Смотрю на геометрию и фактуру с максимальным квеличением. Это не лист. Это какая-то 3D-модель листа, которую какой-то сильно ленивый три-дэ-максер отрендерил и откопипастил по кадру, чтобы композицию завершить.

— Чо за ерунда?! — сокрушаюсь.

Покурить захотелось. Покурить?! Давно же бросил?! Давно… Давным-давно…Пытаюсь заменить никотин глубоким дызанием, и снова к экрану.

Где-то тут была подсказка… Где-то совсем рядом… Где-то…

Точно…

Кручу исходники из папки «макро», и нахожу тест дистанции по руке…

Рука. Моя рука. Или не моя?!

Кожа какая-то тонкая, тыльная сторона в тёмных пигментных пятнах, тонкие синеватые вены. Костяшки пальцев, как будто деформированны возрастным артритом. Рука немолодого человека, который всю жизнь крутил вязкие баррели тяжелых советских объективов и полоскал фотобумагу в стоп-ваннах.

Чтобы проверить себя, разглядываю молодую загорелую руку, без мозолей, с идеальными ногтями и здоровыми кутикулами, и наконец понимаю, почему моя мышечная память так отчаянно искала колесо диафрагмы на цифровом объективе, и чего так не хватало в этом сказочном осеннем лесу.

Меня.

Настоящего меня здесь нет.

***

Снова не спится…

Хоть и по лесу нагулялся, и кислородом отравился, и всякими откровениями истерзан.

Снова спрашиваю себя, не сплю ли я? Бывает ли бессонница во сне?!

Как дурак щиплю себя за ухо. Такими темпами я вытяну уши как у слона.

Может я сбрендил?!

И мой безумный мозг пытается что-то склеить из остатков памяти, но получается не очень, и всё такое костыльное и причёсанное?

Я прокручиваю дневные откровения ещё раз и пытаюсь найти в них какой-нибудь естественный изъян, потому что безумие, каким я его себе представляю, тёплое и неряшливое, оно дорисовывает то, чего боится, и боится того, что дорисовало, а здешний визуальный брак — пугающе канцелярский, систематичный, один и тот же откопипащенный лист по всему объёму резких деталей.

Что-то ещё скребёт… Что же, что…

Ааа, Настя ни разу не моргнула в кадре. Она, конечно, профи, но…

Мой безумный мозг исправляет несовершенство реального мира?

Реального?

Может, я всё-таки в коме?

Тогда, куда делось восемь месяцев?

Почему только сейчас я оказался в параллельной реальности?

Может быть, я где-то лежу сейчас, в какой-то больничке, рядом со мной сидит Настя, меняет капельницы, дремлет на неудобном стуле, вскакивает от каждого шороха… Выносит судно... Фу.

А если там не Настя?! И почему мне не разу ни пришло в голову спросить Настю о том, что со мной случилось и почему я в коме?

Тянусь рукой к настенькиному бедру. Теплое. Настоящее. Ну вот, разбудил... Любимая оплетает меня своими идеальными руками, забивается подмышку, нежно гладит меня по предплечью и тихо-тихо шепотом:

— Всё, всё, спим, надо поспать…

***

Несколько дней не выхожу из кабинета.

Настя приносит еду, и я вроде бы даже ем, на автомате, вкуса не помню, потому что в голове бесконечные негативы и цифровые исходники. Я, дурак, взялся за ревизию фотоархива. Состояние близкое к студенческому запою: пить уже сил нет, а надо…

Сначала нахожу папки с названием «Настя», изучаю, вглядываюсь, нахожу альбомы сливеров с негативами «Насти», что не справляюсь разглядеть с лупой, отправляю в эпидиаскоп. Настиных исходников много, но это капля в море архива. Пытаюсь вспомнить ещё кого-то , кого-то вспоминаю, на беках появляются другие лица, вспоминаю имена… Снова ищу папки: Оля, Юля, Наташа, Наташа-2, Наташа-3, Катя, Катя-2, не могу вспомнить кто из них Линькова.

Сплю тут же на диване. Настя немножко ворчит, понимает, что я работаю со своей утраченной памятью.

Снова попалась папка «Любимая». Рука не берётся открыть…

Страшно.

Понимаю, что там ответы, и, конечно, не Настя… Или Настя?!

Спрятался от неизбежного откровения в даркрум.

Нашёл запасы фотобумаги, и то, что непонятно взялся печатать.

Ещё через пару дней дом превратился в напольно-настольную выставку.

И это тоже страшно.

Фотографии «десятых», потом фотографии «нулевых»... Ого-го...

Дальше, уже совсем потрёпанные альбомы с негативами 90-х, огромная коробка с рулончиками перфорированного узкаря, видимо это какие-то репортажи?!

Нашел толстый альбом с аппликацией: вырезанный из желтого картона кленовый лист и надпись фломастером «Любимая».

Я знаю, что ответы там…

Но готов ли к откровениям?!

Хочу ли я знать свой реальный возраст?!

Уклоняясь от неизбежной душевной боли, сочиняю спасительную идею:

— Настюш, а поехали-ка в лес. Погулять надо. Голова кругом…

***

Лес встречает нас почти голым.

Пока я насиловал архив, осень накатила серостью и влагой: деревья стоят чёрные, воздух пахнет прелой листвой разных лет, ещё недавно лес был золотым, а сегодня раздет, как призывник на призывной комиссии.

Настя идёт рядом и молчит, и я благодарен ей за это, потому что в голове у меня всё ещё плещет океан исходников и не отпускает арифметика, которую я гоняю из головы с самого утра: Кто есть Любимая? Была ли она до Насти? Как долго я любил её…

И почему я боюсь вспомнить эту девушку?

Женщину?

Вслух я этого не говорю. Мы просто идём.

И как будто дышать легче, и, кажется, возвращается осень, аллея наполняется золотой листвой, как в тот раз… Буйной золотой листвой, симметричной, идеальной, без пигментных пятен и червоточин. Идеальная, нарисованная троешником, аллея.

А что же с течением времени в этом лесу?

— Эй, тот, кто здесь рулит временем, выходи! — кричу я и подбрасываю вверх охапку идеальных кленовых листьев.

***

Листья не падают.

Нарисованный трёхмерный гербарий висит над головой, каждый идеальный лист будто прибит к воздуху, вокруг тихо и противно, как внутри плохо сделанной голограммы — а потом листья начинают медленно кружиться и собираться в маленький лесной торнадо, и не просто вокруг неведомого центра, но вокруг Насти.

Она стоит в центре этой золотой карусели, сложив руки на груди, как складывают руки те, кто долго ждал, когда на них, наконец, обратят внимание.

Она почему-то смотрит на меня так, как я сам смотрю на кадр, который уже знаю, что он хорош, но ещё не понял, лучший ли он в серии.

— Звал? — спрашивает она тем же голосом, но в совершенно незнакомой интонации.

— Ты кто? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь, кто…

Она трёт пальцами правой руки фалангу левой и узнаваемо вздёргивает бровь. Я так делаю, когда пытаюсь быть убедительным.

— Это я здесь рулю временем, — говорит она. — И светом. И туманом. И твоим аппетитом, и твоей бессонницей, и запахами, которые тебе ещё предстоит вспомнить. Я рисовала для тебя листья, когда нужны были листья, подкладывала нужные негативы, чтобы ты вспомнл, подкладывала тебе камеру, когда нужно было тебя разбудить.

Я — это ты! То, ещё живое в тебе, что способно мыслить и чувствовать.

— Селф?

— Скорее — Привой! Новый росток на истерзанном подвое.

Значит, всё это время я спорил сам с собой, ревновал сам к себе, обижался сам на себя и любил сам себя, и это самое смешное и самое страшное, что я узнал о своём текущем положении.

— Значит, мы ещё в коме?

— Мы ещё в коме.

— А Катя? — спрашиваю, а сердце пропускает удар.

— Мы думаем, что она не выжила.

— Поэтому я не открыл альбомы?

— Поэтому — ты спрятался в свою бесконечно комфортную кому.

— С юной Настенькой…

— Юный фотограф, в прекрасном, нарисованном мире…

— Даа… осенний лес я любил всегда…

***

Катя по настоящему взволнована, никогда она не любила эти зимние поездки по важным делам, а тут ещё противный ледяной дождь. Катя просит не торопится, впереди едет какая-то фура с кошёлкой, у которой, кажется, стопы работают через раз.

На подъеме кошёлка уходит в юз, и мне приходится резко обгонять это "дорожное несчастье".

— Встречка… — кричит Катя.

Яркий свет в глаза. Яркий-яркий свет встречных фар… А потом — боль.

***

Больно во всём теле. Белый-белый свет. Белый потолок.

В левом нижнем углу кадра — какая-то бутылка на штативе… капельница, видимо.

Какой-то неприятный приборный зуммер, суета, и звонкий девичий голос:

— Анастасия Дмитриевна, он очнулся…

***

— Настя, Настенька, Настюша, — ворчу я с противным скрипом, запуская давно запущенные связки, и голос мой какой-то ненастоящий, царапающий горло. — Всё в тебе прекрасно, кроме жареного лука. Ты же знаешь, я его не выношу.

Женщина в халате и бактерицидной маске, медленно, очень медленно оседает на край кровати. Я вижу её глаза. Непослушный локон золотистых волос из-под медицинского чепчика, из необычного — взрослые морщинки у глаз. Она повзрослела. Или просто устала от нелёгкой работы.

— Как ты меня узнал? — спрашивает она, а в её голосе звучит неподдельное удивление, которое заметно даже за маской.

— У фотографа зрительная память, — отвечаю я, пытаясь пошевелить пальцами. Кажется, это реальная реальность и реальная Настя. — Да и на запахи у меня фотографическая память. Как же я ненавижу этот твой жареный лук, вперемешку с кофе и духами. Неужели ты всё ещё живёшь в общаге?! Сколько лет-то прошло?

— Много, ординатуру я закрыла лет десять как, одиннадцать. Теперь я заурядный нейрофизиолог. — Клим, ладно, с биографией потом разберёмся, я должна тебе сказать…

— Катя погибла на месте?

— Эээ… Нет. Катерину Михайловну оперировали часов восемь, но прожила она недолго. — глаза Насти неожиданно увлажнились. — Соболезную…

— Ндаа… — пришлось вздохнуть поглубже. — Хорошо, что ты меня заранее подготовила.

— Я? Подготовила? — Настя удивилась… — Что ты имеешь в виду?

— Потом расскажу. — я попытался улыбнуться своим изрядно одеревеневшим лицом. — А скажи, пожалуйста, когда мне можно будет кофейку хлебнуть? Жуть, как соскучился по кофе…

***

Мы поднимаемся в гору по тому самому гранитному булыжнику, под ногами влажно после ночной измороси, как же мне нравятся эти жокейские сапожки на по-прежнему стройных модельных ногах Настеньки.

Родниковая вода по-прежнему сладкая.

— Почему у нас не получилось отснять сет в кленовых листьях? В былые годы… — спрашиваю я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я же эту картинку вынашивал специально под тебя.

Настя не отвечает сразу, поднимается на пригорок, на входе в аллею переводит дух, и признается:

— Мне показалось, что ты начинаешь привязываться ко мне, а может быть, мне показалось, что это тебе показалось, что я привязалась… — Настя подбрасывает носками сапожек опавшую кленовую листву, покрывающую тропинку. — В общем, я решила с этой проблемой разобраться радикально и заблокировала твой номер.

— Нда… Может быть, ты и права. — соглашаюсь и достаю камеру. — Но теперь ты точно не сбежишь, и я сделаю то, что всегда хотел.

Она смотрит на меня укоризненно, и вдруг усмехается:

— Ну какая я теперь модель, Клим? — кажется, Настюша кокетничает. — Теперь я загнанный дежурствами медик с растущими морщинами и мешками недосыпа под глазами.

— Не преувеличивай, — отвечаю я. — Тем более фигурка у тебя — девочкам на зависть.

— Подлый льстец! — Настя естественно улыбается и дарит мне первый кадр.

Аллея встречает нас золотом. Настоящим золотом, не нарисованным: листья на клёнах живые, каждый со своим рисунком, с неровными краями, с пятнами контрастного пегмента и червоточинами, с несимметричными прожилками. Не идеальные. В кронах гуляет настоящий ветерок, который изредка срывает новую порцию листьев, заканчивающих свой жизненный цикл.

Настоящий листопад.

Настя зачерпывает руками огромную охапку кленовых «ладошек»…

— Моделям приготовиться. Фотограф в рабочей зоне. — кричит Настя и абсолютно счастливая запускает листья в осеннее небо.

— Давай-ка ещё дубль, — говорю я, разглядывая только что отснятый кадр. — Любишь ты моргать в самое неподходящее время…