Приволье

Часть 1. Глава 1.

Кикенов Александр. Приволье

Тема: Любовь во время войны

Жанр: Военная проза

Все изложенные в произведении события являются плодом воображения автора, любое их совпадение с реальными людьми, и местами случайно.

Часть 1

Глава 1

День. 16 мая 1942 года. Суббота. 15.30. Расположение батальона.

Окопы мотострелкового батальона тянулись по краю оврага, между рощей и берегом Берестовой. Командир батальона капитан Николай Кожевников приник к биноклю, вглядываясь в окраины Краснограда.

— Ну что, командир? — раздался рядом негромкий голос.

Начальник штаба батальона капитан Сергей Владимирович Марков низенький и неприметный, в отличие от комбата и ротных, давно разменял пятый десяток.

На петлицах обоих красных командиров виднелись “шпалы” защитного цвета с двумя перекрещенными винтовками на фоне мишени.

Шпала — знаки воинских различий старшего офицерского состава в РККА, располагались на петлицах. Одна Ш. — капитан, две Ш. — подполковник, три Ш. — полковник.

— Немцев мы не удержим… Танки раскатают позиции, остановить их мы не сможем…, нечем, — вздохнул комбат.

— Нужно отойти за реку, — начальник штаба металлическим циркулем измерил расстояние на карте. — Наводить переправу у нас на глазах противник не посмеет. Опасно.

— Нет, Сергей Владимирович, это не поможет. Западный берег выше. Мы у противника, как на ладони. Он нас расстреляет, как в тире, и переправится. А мы геройски погибнем, — и продолжал смотреть в бинокль.

Начальник штаба посмотрел на, бежавшего к ним, командирского ординарца, и удивленно поднял брови:

— О, смотри, твой бежит.

К офицерам приближался сержант, молодой, но с порослью на лице.

Николай опустил бинокль.

— Товарищ капитан, пушки с юга, — на ходу, прикладывая руку к головному убору, доложил ординарец.

Кожевников выбрался из траншеи и зашагал навстречу колонне.

По разбитой дороге лошади тянули четыре “сорокопятки”. За пушками двигались солдаты с противотанковыми ружьями на плечах. Потом на авто ехали минометчики — взвод. Замыкали колонну пулеметы. Передними лошадьми правил ездовой, сидевший на зарядном ящике, к которому крепилась пушка.

Сорокапятка — прозвище советского полуавтоматического противотанкового орудия калибра 45 мм. образца 1937 года (заводское обозначение — 53-К, индекс ГАУ — 52-П-243-ПП-1).

Зарядный ящик — ящик для хранения и перевозки зарядов на 45-мм пушке.

Комбат вышел на дорогу и поднял руку. Колонна замерла. Сидевший рядом с ездовым лейтенант в новенькой форме, на черных петлицах которого алели два «кубаря», спрыгнул с зарядного ящика, подбежал к Кожевникову, и, перейдя на строевой шаг, громко крикнул:

— Смирно! — двигавшиеся красноармейцы, и лошади остановились. — Товарищ капитан, усиленная ИПТАБ выдвигается на боевой рубеж. Докладывает командир батареи лейтенант Черныш!

ИПТАБ - истребительно-противотанковая артиллерийская батарея.

Бронебойщики опустили ружья, приставили их к ногам, и устало смотрели на командиров, а стоявшие лошади, хвостами отгоняли назойливых мух, и кивали головами.

— Вольно, лейтенант. Давно идете?

Молодой офицер набрал воздух в легкие, но Кожевников остановил молодого командира:

— Не кричи, лейтенант… Люди пусть отдохнут, а ты доложи…, только спокойно.

Черныш опустил руку, повернулся к колонне и скомандовал:

— Батарея, полчаса отдыха. За меня — сержант Чмырев. Командирам взводов организовать воду, и напоить лошадей. Разойдись!

Кожевников улыбнулся — вчерашний школьник, а такая прыть. “Далеко пойдет”, сделал вывод комбат.

Оказалось, усиленная противотанковая батарея, приданная отдельной танковой бригаде, заблудилась. Куда идти — не знает, связи с танковой бригадой нет, карты боевых действий - нет. Идет наугад.

— Документы, — Николай протянул руку, лейтенант расстегнул накладной карман гимнастерки, вынул удостоверение, достал из него свернутый вчетверо листок, и протянул Кожевникову.

Николай взял, и внимательно прочитал. Подняв голову, он сверил фотокарточку с оригиналом. Потом развернул листок, который оказался выпиской из боевого приказа командира танкового корпуса, и прочитал его. Поднял голову:

- Лейтенант, идите за мной, - и пошел в землянку в три наката.

Накат - перекрытие из одного ряда бревен. Два наката - два ряда, уложенных под прямым углом, и т.д.

В землянке на ящике из-под боеприпасов восседал начальник штаба.

— Вот, Сергей Владимирович, — обратился к нему Кожевников. — Командир усиленной противотанковой батареи…, целый лейтенант, — комбат многозначительно кивнул. — Черныш Иван Степанович.

Молодой офицер посмотрел на петлицы сидящего, увидел одну “шпалу”, и не зная, кто главный, спросил:

— Разрешите?

Начальник штаба посмотрел на лейтенанта, а потом на Кожевникова.

— А ты говоришь с танками бороться нечем, — с напускной серьезностью продолжил Николай.

Начальник штаба принял игру комбата.

— Давно вас ждем, Иван Степанович. Садитесь, — Смирнов аккуратно свернул карту, положил ее в планшет, и указал Чернышу на ящик, стоящий у стены. — Садись, лейтенант. В ногах правды нет.

— И снаряды у вас, товарищ лейтенант, есть? — спросил Николай батарейного.

— Так точно.

В блиндаже царили сумерки, разрезаемые солнечными лучами, врывающимися в двери и амбразуры.

Начальник штаба чиркнул спичкой, поднес ее к стоявшему на столе блиндажному светильнику, зажег фитиль, торчавший из снарядной гильзы, и в землянке стало светло. Смирнов поднял голову, и посмотрел на Черныша.

Блиндажный светильник - лампа- коптилка, изготовленная из снарядной гильзы в годы Великой Отечественной войны.

Глаза лейтенанта — светлые и чистые глаза ребенка — бесхитростно смотрели на него. Начальник штаба решил играть в открытую:

— Батальон не имеет противотанковых средств. Ты, лейтенант танковую бригаду не нашел, и вряд ли найдешь.

— Это еще почему? — повернул голову в сторону Смирнова Черныш.

— Бардак, потому что. А в соприкосновение с противником ты уже вошел.

— Шутите, товарищ капитан, — произнес Черныш.

— Ты прав, лейтенант. Мы шутники еще те. Просто, вошел ты в соприкосновение, или нет, ты не знаешь. Но, двигаясь дальше к Харькову, и сам погибнешь, и батарею погубишь.

— Артиллерия без пехоты ничего не стоит, Иван Степанович, — сказал Кожевников. — Это аксиома войны. А с нами и оборону построишь, как учили, и повоюешь, — Кожевников смотрел в глаза молодому командиру. — Как думаешь?

Лейтенант растерялся. Он не знал, что такое аксиома. Но не хотел ударить в грязь лицом. Да, и за два месяца, что он в войсках, куда он прибыл с шестимесячных лейтенантских курсов, с ним разговаривали только матом. А тут спрашивают мнение. Шутка ли?

— Да, но… батарея придана танковой бригаде…, — неуверенно произнес он.

— Лейтенант, ты видел следы танков? — Николай в упор смотрел на Черныша.

— Не видел, — и тут же поправился. — Никак нет.

— Вот и мы сутки стоим под Красноградом, а на дороге лишь отпечатки сапог. А перед нами танки…, фашистские. Так что, принимай командование, и занимай оборону, — отметил Смирнов, и посмотрел в глаза командиру ИПТАБ.

— Не имею права, у меня боевая задача — поддержка танков, — поникшим голосом промолвил лейтенант, еще сопротивляясь внутренне. Но краскомы разговаривали с ним, как с равным. И ему это нравилось. Но комкор приказал поддержать именно танковую бригаду. Он при нем, молодом лейтенанте, так распекал матом командиров дивизий, бригад и полков, и выглядел так по-боевому, что Черныш подумал о том, что это и есть военный язык. А если он не найдет танки, его тоже обматерят с ног до головы, разжалуют, и отдадут под суд военного трибунала.

— Иван Степанович, “царица полей” в ИПТАБ есть? — начальник штаба смотрел на Черныша с чертинкой в глазах.

Выражение «царица полей» в отношении пехоты 5 мая 1941 года в своей речи сказал И. В. Сталин на банкете в Кремле в честь выпускников военных академий, и с этого времени оно пошло в “народ”.

— Не понял, товарищ капитан.

Офицеры заулыбались:

— Пехота в батарее есть?

— Никак нет, товарищ капитан.

— Погибнешь, — непринужденно сказал Смирнов. — Фашистские танки раздавят, — добавил он. — Ты этого хочешь, Иван Степанович?

— Никак нет.

— На войне надо знать не только “Так точно, и никак нет”.

Кожевников спрятал улыбку глубоко в себе, и посмотрел в упор на лейтенанта:

— … Слушай боевой приказ, Иван Степанович. Я — командир мотострелкового батальона капитан Кожевников, исходя из боевой обстановки, в целях выполнения поставленной боевой задачи, подчиняю батарею себе, — четко выговаривая каждое слово, произнес Николай.

Черныш непроизвольно вытянулся, приложил руку к головному убору, и отрапортовал:

— Есть, товарищ капитан…

А потом неуверенно добавил:

— Но у меня другой приказ….

— Приказ у тебя новый, лейтенант, — он посмотрел на Смирнова, а потом на лейтенанта. — Так мы договорились?

Черныш мялся и не знал, что ответить.

— Ну что ты, так уж это сложно? — Кожевников смотрел на командира ИПТАБ бархатным взглядом, выжидая ответ.

— Так точно…, — Смирнов и Кожевников облегченно вздохнули, и Николай спросил:

— А что так потеряно?

— Да так…

— Не грусти, лейтенант, все тебе напишем, как надо, — Кожевников повернулся к Смирнову. — Сергей Владимирович, приготовь, пожалуйста, приказ, и поставь личный состав ИПТАБ на довольствие.

— Есть, командир, — улыбнулся Смирнов.

Теперь в батальоне, кроме трех стрелковых рот имелись два взвода “сорокопяток”, а это целых четыре пушки, рота противотанковых ружей — три взвода по двенадцать ПТР в каждом, взвод связи, отделение санитаров, хозвзвод, минометный взвод, и пулеметная рота, в составе которой двенадцать станковых пулемётов «Максим», и одна зенитная установка.

Всю артиллерию Николай слил в отдельную роту, которую обозвал противотанковым опорным пунктом, и командиром назначил Черныша. Молодой офицер расположил первый взвод “сорокапяток” около высоты, в роще - второй взвод. Бронебойщики выкопали щели впереди пушкарей. Поле саперы заминировали. Половину пулеметов комбат разместил в окопах, остальные расположил на позициях батареи. Минометные расчеты укрылись за линией окопов. Позиции замаскировали, оставив неприкрытыми ложные.

После оборудования позиций Николай пошел с проверкой. Его сопровождал командир батареи. Увидев их, командир первого взвода сержант Чмырев приложил руку к пилотке и доложил:

— Товарищ капитан, первый взвод…

— Отставить, Владимир Александрович, давайте без официоза. Пойдемте посмотрим, — взводный удивился. Он в батальоне только половину светового дня, а комбат уже знает его по имени отчеству. В душе потеплело.

Осмотрев позиции, Кожевников понял, бойцы воспользовались молодостью Черныша, и убедили молодого командира, что копать ходы сообщения - пустая трата времени, батальон наступает, и завтра будет уже на другом месте. Поэтому противотанкисты оборудовали маленькие ямы, в которой боец мог только лежать. Кожевников посмотрел на выстроившихся солдат. Перед ним стояли сорокалетние мужики. Комбат повернулся, и пошел на высоту.

Кожевников и Чмырев — оба одного роста, на голову выше батарейного — шагали вверх по склону. Между ними семенил Черныш, делая вместо одного комбатовского шага два своих. На вершине залегли, и рассмотрели в бинокль прилегающее поле. Комбат говорил, а Черныш делал пометки в карте.

Через десять минут, они пошли вниз, и зашли в блиндаж. Осмотрев его, Кожевников вышел на воздух, развернулся, и посмотрел на Черныша. Тот понял немой вопрос комбата:

— Товарищ капитан, блиндаж для меня. По боевому уставу командир свободен в выборе места во время боя. Я выбрал позицию первого взвода.

Николай повернулся к сержанту.

— Владимир Александрович, свободны. Если понадобитесь, позову.

Приложив руку к пилотке, Чмырев развернулся и вышел. Комбат и командир ИПТАБ остались одни. Перед ними расстилалась местность, по которой предположительно собирался наступать враг.

— Иван Степанович, — Кожевников сверху вниз смотрел на Черныша. — Расположение огневых средств опорника противоречит наставлению и боевому уставу. Почему?

Черныш уверенно без запинки заговорил:

— Во-первых, по данным разведки, — Кожевников удивленно вскинул веки. — Я разговаривал с командиром разведчиков, — лейтенант сделал паузу и уверенно продолжил. — Перед нами танковый полк. На вооружении у него “тройки” и “четверки”. Их прикрывают мотострелки. Лобовую броню бронебойщики в лучшем случае пробьют метров с трехсот-двухсот. А это - опасное расстояние для красноармейцев, сидящих в окопах. Дистанция в двести метров позволяет, идущим следом за танками “панцергренадерам” перестрелять и бронебойщиков, и пехотинцев. Следовательно, борт…, там броня 20-30 мм. Каждому бронебойному расчету я придам по два автоматчика, — молодое лицо лейтенанта сделалось серьезным. — Вот только патронов маловато.

Т-3, и Т-4 — так именовались немецкие средние танки времён Великой Отечественной войны — и .

Комбат посмотрел на Черныша. “Толковый командир, отрастит опыт и будет боевым офицером ”, подумал он.

— Патроны будут. Отправьте людей, и получите у старшины. А что касается противотанкистов — пусть роют полный профиль, это спасет жизни многих, — Николай развернулся и пошел в расположение батальона.

Черныш пошел к первому орудию. Взводный уже находился там.

— Товарищ сержант, вы уделяете много внимания первому расчету, а взводный обязан отвечать и за первый расчет, и за второй.

Черныш годился Чмыреву в сыновья. Ему не нравилось командовать человеком старше себя. Лейтенант стеснялся, поэтому всегда говорил с сержантом официальным тоном.

— Так вы же знаете, командир орудия — новичок, — ответил командиру Чмырев.

— Владимир Александрович, вы — командир взвода. Уделяйте внимание обоим расчетам поровну. Кроме того, у вас сейчас два пулемета и шесть противотанковых ружей. Найдите и им занятие. Проведите с ними тренировку.

Чмырев промолчал. Командира второго расчета его взвода назначили вопреки его мнению. По его мнению, он — слабый командир, и сержант наведывался в бывший расчет чаще. Да, командир орудия смел, побывал не в одном бою, танков не боится. Но он принес в расчет плохую привычку — не одевать в бою каску. Это — фанфаронство, и командир расчета пижонил. Вместо того, чтобы воспитывать подчиненных личным примером, он вдолбил в их "несознательные" головы — “железяку одевают только трусы”. Душещипательные беседы ни к чему не привели. Пришлось созывать комсомольское собрание, на котором расчет взял своего командира на поруки. Но, конечно, ничего такого ротному сержант не сказал — не привык выносить сор из избы. Проблемы взвода решал сам, и перед вышестоящими командирами оправдываться не любил.

— А позиция, Владимир Александрович, у вас хорошая. Поле боя, как на ладони, — улыбнулся Чмыреву Черныш, стараясь смягчить возникшее между ними напряжение. А потом повернулся и пошел во второй взвод ИПТАБ.

Сержант по привычке вытянулся, и проводил взглядом лейтенанта.

После обеда со стороны вражеских позиций показались немцы — два мотоцикла и бронеавтомобиль.

— Вот и разведка, — и Кожевников приложил к глазам бинокль.

Немцы щупали передний край обороны батальона. Мотоциклы въехали на поле, развернулись, остановились, и пулеметчики послали очереди в сторону реки. В кузове броневика за бронированным щитом хищно вращался ствол автоматической пушки. Автомобиль, рыча, крался, объезжая ямы.

Послышалось лязганье затворов. Чмырев скомандовал: “Не стрелять!”. Бойцы замерли, и ждали, когда группа въедет на минное поле.

Молодой парень, наводчик Сизов Василий видел, что немцы подъехали близко, но никто по ним не стреляет. На фронте все не так, как его учили. Преподаватели на занятиях говорили, что орудие стреляет по танку на предельной дистанции - восемьсот метров. Выстрелишь раз десять. Какой-то снаряд да попадет. А здесь, на фронте, сержант требовал: “Забудь все, чему тебя учили. Представь, ты лежишь в ячейке со своей “пукалкой”, а на тебя прет железный монстр с лобовой броней шестьдесят миллиметров, поливая из пулемета, и постоянно маневрируя. Много ли у тебя шансов попасть?, - сержант помолчал, и продолжил. - Поэтому, чтобы попасть в гада хотя бы раз, окопайся так, чтобы стрелять сбоку. Бей в башню, по гусеницам между первым и вторым, или пятым и шестым катками”. И заставил целиться в группу деревьев на позиции второго взвода, при этом кидая в камешки. “Вы, товарищ сержант, не даете прицелиться. Так я не попаду”, — возмущался Сизов. “А ты что думал? Во время боя танк стоит? Он стреляет. Поливает тебя из пулемета, и кричит “Рус, сдавайся!” Запомни, чем ближе расстояние до цели, тем больше вероятность, что ты в него попадешь”.

Сизов очнулся от воспоминаний, и посмотрел на сержанта.

В кузове бронеавтомобиля с биноклем в руках стоял офицер. Немецкие пулеметчики непрерывно стреляли. Когда патроны у них закончились, они развернулись и спрятались за броневиком. Автомобиль, пропуская их, подвинулся вправо и наехал на мину. Она взорвалась, оторвав правое колесо. Моторный отсек задымил черным дымом. Гитлеровского офицера выбросило из кузова, и он упал на поле в пяти метрах от автомобиля, и не поднимался. Открылся задний борт, и на землю посыпались панцергренадеры.

Панцергренадёры (нем. Panzergrenadiere) — моторизованные подразделения бронетанковых войск Вермахта. Дословно — «танковые гренадёры» или «бронегренадёры».

Пулеметчики сняли пулемет со станка, и бросились под днище. Плотно прижав приклад к плечу, они непрерывно стреляли, вызывая огонь на себя. Разведгруппа методично выполняла задачу — обнаружение пушек, ПТР, и пулеметов. Но окопы молчали.

В этот момент из рощи выстрелила орудие. Пороховые газы, вырвавшиеся со ствола, выбили из земли пыль и камни, и сизое облако повисло над рощей. Снаряд пролетел мимо немецкого авто. “Сорокопятка” выстрелила снова, и на этот раз попала в двигатель. Он загорелся, авто охватил пожар.

Зазвонил телефон. Чмырев поднял трубку, которая заговорила голосом начальника штаба:

— Николай Александрович, добей его.

Чмырев скомандовал:

— Первое орудие! К бою! — красноармейцы побежали к пушке, откинули маскировку, и развели станины до упора. Станок жестко соединился с боевой осью, крепко вцепился в землю, и наводчик поднял ствол на прямую наводку.

— Цель — фашисты. Прицел — 0. Осколочным, — подносчик боеприпасов Кайдаров передал заряжающему Ветчинину снаряд, который тот дослал в казенник и доложил, срываясь на крик:

— Орудие готово к выстрелу!

— Огонь! — скомандовал сержант.

Пушка выплюнула снаряд. Долетев до броневика, он взорвался над ним, поражая вокруг все живое.

Дым и пыль от выстрелов, мешали сержанту увидеть, что происходит. И он снова скомандовал:

— Первое орудие, прицел 0, угол три-три, осколочным, огонь!

Изрыгнув снаряд, пушка подпрыгнула, и снова взорвалась над авто. Сержант посмотрел на расчет и скомандовал:

— Кайдаров, Ветчинин, доберитесь до броневика. Добейте раненых, живых возьмите в плен. Ветчинин, а тебе персональное задание — принести планшет офицера!

Красноармейцы перебежками двинулись в направлении немецкой бронегруппы. Сначала бежал Кайдаров, а Ветчинин лежал. Пробежав несколько шагов, Кайдаров падал, срывался Ветчинин. Так они, прикрывая друг друга, добрались до фашистов. Сержант за дымом ничего не видел. Слышался сухой треск выстрелов, и крики. Выполнив задание, бойцы кинулись обратно. Добежав до высоты, они исчезли из вида, а через пять минут впрыгнули в окоп. Ветчинин, улыбаясь, протянул сержанту планшет.

— Извини, командир, живых не было, — сержант взял планшет из рук бойца.

В сумке немецкого офицера находилась карта и цветные карандаши. Синим цветом на плане фашист что-то пометил. Рядом с пометками имелись надписи на немецком. Сержант их прочитать не мог.

— Отнеси лейтенанту, — Чмырев протянул планшет Кайдарову.

Солдат взял сумку, и убежал. Через полчаса Черныш вызвал Чмырева в землянку.

— Да, Владимир Александрович, отличился ты. Добытые тобой сведения бесценные.

— Рад стараться, товарищ командир.

— Садись, будем кумекать, — Чмырев сел, а Черныш продолжил. — На карте немец пометил позицию второго взвода, пулеметную точку, и предположил, что на этой высоте замаскированные орудия... Ошибочка, — последнее слово Иван Степанович произнес про себя. — Уверен, немец сведения передал, — Черныш замолчал, а потом продолжил. — Согласно добытым документам, перед нами моторизованный полк. Вот бы еще пленного, чтобы знать наверняка…

— Извини, командир, с пленными не получилось.

— Ладно, пойду доложу комбату.

А утром 17-го мая на позициях батальона начался ад.

Часть 1. Глава 2

Утро 17 мая 1942 года. Воскресенье. 04.00. Немецкое наступление.

Снаряды рвались в окопах, блиндажах, и траншеях, вышвыривали людей на бруствер, и заживо погребали. Горячий воздух разрывал легкие, а земля укрывала могильным холодом. Артиллерийский обстрел фашистов - самое страшное испытание для бойцов во время Великой Отечественной - длилось час. Немцы снарядов не жалели, чтобы не умалить смертельного эффекта. Стволы пушек, раскаленных добела, пышели жаром. Фашистские артиллеристы к ним не прикасались, боялись обжечься. Они торопились выпустить в сторону русских окопов снаряды, несущие смерть.

Когда артиллерийская канонада стихла, воздух наполнился новым гулом. К окопам батальона полетели бомбардировщики. Над полем и окопами, они выстроились в круг и закрутили смертельную карусель. С воем пикируя, они сбрасывали бомбы, убивая все живое. Не спасали ни укрытия, ни щели, ни блиндажи. Разрывы мешали землю с телами ее защитников. Сбросив смертный груз, бомбардировщики улетели. А сменившие их штурмовики, поливали из пулеметов укрывшихся в окопах красноармейцев. Этот круг дился еще час.

И вот, после артобстрела, после самолетов на истерзанное, перепаханное поле выползли танки. Зататакали пулеметы. Разнеслись сухие выстрелы винтовок. Немецкие пехотинцы шли за бронированными монстрами, и стреляли, стреляли, стреляли. Они не думали о том, что в этом аду, мог выжить хотя бы один человек. Они знали, что никто выжить не мог. И поэтому шли в полный рост, с улыбкой победителей.

Но из перемешанной с человеческой плотью и кровью земли, вылезли живые красноармейцы. Они продирались через бревна разбитых блиндажей, заваленных траншей, и перебежками занимали позиции.

Артиллеристы первого расчета поставили лежащую на боку “сорокопятку”. И наводчик Сивков приник к окуляру орудийного прицела. Комья земли летели из-под гусениц вражеских машин. Он смотрел на несущуюся на окопы армаду, считая их. Но сбился со счета, и, наведя перекрестье на передний танк, затаил дыхание. Тишина звенела в голове, и он слышал только лязг гусениц и рокот танков. Он посмотрел на сержанта: “Пора стрелять”, говорил его взгляд.

— Рано, — угадав мысли наводчика, промолвил командир, и оторвавшись от бинокля. — Пусть подойдут поближе, сынок. Главное — не спеши, — и громко произнес. — Ориентир — одиноко стоящая береза, — команда сержанта, успокоила наводчика. Он поймал в перекрестье одинокое деревцО, и повел прицелом на два деления влево.

Машина неслась по полю. Ее ствол раскачивался. Из выхлопной трубы клубился дым. Сквозь этот рык и гул Сивков услышал команду, и нажал кнопку. Выстрела он не услышал, а просто почувствовал, как вздрогнуло орудие. “Снаряд вылетел”, подумал он, и посмотрел на танк, который двигался на полной скорости. Наводчик удивленно вытянул шею. Но сержант рукой надавил на его голову, и зло промолвил:

— Не высовывайся, убьют дурака… Ты — молодец. Попал…, и мне тоже не нравится, что эта железяка не дымит… Огонь!

Пушка снова выстрелила. Танк остановился будто наткнулся на преграду. К небу потянулась черная струйка дыма. Откинулся люк, из машины выпрыгнули фигурки в черных комбинезонах. “Забегали, гады!”, — подумал сержант, и посмотрел на ездового Кайдарова. Тот встрепенулся, поднял винтовку, прицелился, и выстрелил. Покинувший машину танкист упал. Кайдаров выстрелил еще раз, и второй фашист, выбравшийся наполовину из люка, повис вниз головой.

Сержант похвалил Кайдарова:

— Хорошо стреляешь, молодец, — и скомандовал.

— Непрерывный, бронебойным, по танкам, огонь!

Танки завертелись. Они почувствовали, что место, где росла береза, пристрелянное. Крайняя машина крутанула влево, и поползла в редкий лесок. Наехав на осину, она сломала ее, подмяв под себя, тем самым замедлив ход. “Сорокопятка” снова ухнула. Снаряд пролетел над башней, и разорвался сзади машины.

— Не спеши, — Чмырев осторожно положил руку на плечо наводчика, и Сивков замедлил круговое движение маховика, медленно подводя перекрестье к цели.

Танк поехал по ложбине. Половина его башни торчала из-за гребня. Но, свернув, он подставил борт бронебойщикам. И они не замедлили воспользоваться. Бронебойно-зажигательный заряд попал между пятым и шестым катком, прошил мотор и разорвал радиатор. Вода, смешалась с маслом, выплеснулась на мотор, и корму танка окутал черно-белый дым. Он нырнул в яму, и уперся стволом в землю. Его правая гусеница вращалась, выгребая из-под себя землю.

— Молодцы, “рыбаки[1]”, — похвалил бронебойщиков сержант.

За позицией разорвался снаряд, осыпав бойцов землей. У наводчика пальцы на угломере задрожали. Он унял дрожь, поймал в прицел очередную цель, и выстрелил. Попав в лоб, снаряд высек искры, и взвизгнул.

— Рикошет, — с досадой промолвил взводный, и посмотрел в бинокль на рощу, где располагались позиции второго расчета. После авианалета оттуда еще ни разу не выстрелили.

— Меняем позицию, — скомандовал сержант, и артиллеристы покатили пушку на запасную.

Во втором взводе во время артналета фугас попал в блиндаж. Казалось, все погибли. Но из-под полутораметрового слоя, шатаясь, выбрались два бойца. Черные от земли и копоти, безумно вращая глазами, они посмотрели по сторонам. Увидев опрокинутую пушку, они кинулись к “сорокопятке”, и поставили ее горизонтально. Наводчик Николай Береза бережно достал их-под фуфайки панораму, и укрепил ее на прицеле. Голова гудела, тело ныло, во рту чувствовался металлический привкус. Прильнув к окулярной трубке, Береза увидел, что на позицию первого взвода надвигается железный монстр. “Сейчас. Потерпите. Только “наведусь”, он взял у подносчика бронебойный, и втолкнул в ствол. Закрыл затвор, проверил наводку, и отняв глаз от окулярной трубки, нажал кнопку выстрела.

Пушка вздрогнула. Ствол устремился назад, и плавно возвратился обратно. На землю со звоном упала гильза. Танк задымил. “Бронебойный”, прохрипел Береза, и не отрывая глаз от прицела, протянул руку. Но рука повисла в воздухе. Он оглянулся. Заряжающий лежал на спине. По его щеке стекала струйка крови. Холодеющие руки заряжающего держали болванку. Береза подбежал к убитому, взял боеприпас, вернулся к пушке, и втолкнул его в казенник.

Застрочил “Максим”[2]. Плотные цепи “панцергренадеров”, идущих за танками. падали, и замирали, а живые отползали за подбитые машины. Когда пулемет заглох, и его помощник начал менять ленту, гитлеровцы побежали вперед, непрерывно стреляя. Второй номер, пораженный пулей, упал, а первый схватил пулемет и поволок его на запасную. На месте, где он был секунду назад, вздыбилась земля.

Чмыреву это не понравилось. Подняв бинокль на уровень бруствера, он искал “снайпера”. Но “сорокопятка” второго расчета уже высмотрела его. Береза нажал кнопку, и болванка ударила танк между первым и вторым катком. Подкалиберный боеприпас пробил броню, разметал тело механика, и раскалил воздух до девятисот градусов. Огненный веер прокатился внутри башни немца. Раздался взрыв. Башня танка подлетела вверх, и, кувыркаясь, упала в пяти метрах от машины.

Не привыкшие оставлять поле боя за “русскими свиньями”, немецкие танки нацелили орудия на позиции батальона. Стреляя с коротких остановок, они разбили пушку второго взвода, и уничтожили расчет.

Последнее, что увидел Чмырев, артиллерийский шквал — фугасные снаряды рвались среди пушек, опрокидывая их, и осколками поражая все живое: бойцов, лошадей, деревья. Щели бронебойщиков утюжили танки. Стальные чудовища поражали пулеметные точки, и минометные расчеты.

Но немцы тоже понесли невосполнимые потери — на поле, окутанном черным дымом, стояли искареженные фашистские танки. Лежали мертвые немецкие солдаты. А оставшиеся медленно отступали.

[1]“Рыбаки” - противотанковое ружье противотанкистов по внешнему виду напоминало удочку. Его и называли в войсках “удочкой, а бронебойщиков - “рыбаками”.

[2] Пулемёт Ма́ксима (англ.Maxim gun) — станковый пулемёт, разработанный британским оружейником Хайремом Стивенсом Максимом в 1883 году. В 1910 году (Индекс ГРАУ — 56-П-421) — в Российской империи доработали П.М. под патрон 7,62 мм. Широко использовался в России и РККА во время Первой мировой, Великой Отечественной войн. П.М. служил для поражения групповых целей и огневых средств противника.

Часть 1. Глава 3.

17 мая 1942 года. Воскресенье. 19.00. Совещание.

Вечером у одинокого дерева красноармейцы вырыли окоп, и занавесили плащ-накидками. Внутри поставили ящики от боеприпасов — импровизированный стол, на них свечу, и десять ящиков вокруг, в качестве стульев.

Пламя свечи плясало на лицах людей. Кожевников уперся руками в ящик стола.

— Начальник штаба, — его голос звучал простуженно. — Доложите обстановку, — от частого крика хрипота проступала даже на его лице. — Все данные о наличии оружия и боеприпасов, о потерях личного состава сдайте капитану Петрову. Это приказ.

Начальник штаба выслушал комбата, и поднял склоненную голову над картой.

— Товарищ капитан, все уже сдали, — и начал. — Батальон потерял половину личного состава, — докладывал Петров, исполняющий обязанности начальника штаба. — Наибольшие потери понес противотанковый опорник. Там погибли все, включая ротного, командиров взводов. Из четырех пушек три раздавлены, у оставшейся разбит прицел. Но в расчетах не осталось никого. Людей нет. В пулеметной роте из двенадцати пулеметов, девять выведены из строя. Судьба командира неизвестна. Кроме того, погиб зам. по снабжению капитан Осипов, смертельно ранен начальник отделения связи техник-лейтенант Огнев, — Петров остановился. — Ну, и начальник штаба капитан Марков попал под бомбежку...

Все притихли. Гнетущая тишина накрыла присутствующих. Первый бой и такие большие потери. Особенно среди командного состава. Сидящие не шевелились, и не курили. Казалось — даже не дышали.

Петров заговорил, чтобы присутствующие совсем не впали в уныние. За спиной многих — неудачный сорок первый. Московская битва вселила в сердца красноармейцев веру в победу. Начальник штаба набрал воздух в грудь, чтобы сдобрить свою речь оптимизмом. Но открылся занавес, и в землянку вошел военный. Все повернули головы.

На входе без фуражки, в грязной гимнастерке, разорванной в нескольких местах, стоял и качался, как пьяный, начальник особого отдела дивизии майор Абулов Александр Яковлевич. Над манжетой его левого рукава алела красная звезда с вышитыми золотыми нитями серпом и молотом. Кожевников голосом с легкой хрипотцой скомандовал:

— Товарищи офицеры!

— Товарищи офицеры! — Абулов небрежно махнул рукой, и устало сел на ящик около входа. — Продолжайте.

К особисту подбежал санитар, и комиссар батальона. Санитар достал из медицинской сумки лекарства и бинты, комиссар сидел рядом и что-то говорил Абулову. Тот принимал помощь медика, и никакого внимания на комиссара не обращал. Все в палатке смотрели, как особисту оказывают помощь.

Начальник штаба выдержал паузу и продолжил:

— Боеприпасов…, — Петров посмотрел в свои записи, хотя цифры знал наизусть. — Хватит на час... интенсивного боя. Неизвестна судьба двенадцати бойцов.

В землянке повисло молчание. Комиссар выдохнул, и его вид сказал больше, чем любые слова.

— Плохо дело, — и он кратко для Абулова повторил то, что ранее сказал начальник штаба, а потом во всеуслышание спросил:

— Как развивается наступление, Александр Яковлевич?

Особист, по дороге попавший под обстрел, еще не пришел в себя, и мутными глазами смотрел на командиров.

— Не знаю.

— Жаль, — вымолвил начальник штаба. — Картина хоть чуточку прояснилась бы.

Чтобы как-то разрядить обстановку, комиссар шагнул на средину землянки:

— Говоря о морально-политическом состоянии личного состава, хочу отметить его высокий уровень. Во взводах и ротах верят в победу, и готовы преодолевать трудности. Секретарь парторганизации зарегистрировал несколько заявлений о приеме в партию.

Все слушали комиссара, и понимали, в бою морально-политическое состояние красноармейцев важно, но без боеприпасов воевать нельзя.

— А что соседи? — обвел взглядом присутствующих Кожевников.

— Неизвестно, — доложил начальник разведки Текутьев. — Такое впечатление, что мы одни. Ни справа, ни слева никого нет. Связи тоже нет. Командование полка и дивизии, не говоря об армии пропало. Надо бы сходить, и взять “языка”[1], — он сказал “сходить”, как будто собирался на прогулку.

Капитан Петров еще вчера командовал первой ротой. Во время боя снаряд попал в штабную землянку. Начальник штаба, и все, кто с ним были, погибли. Со Смирновым Кожевников воевал с сентября сорок первого. Доверял ему всецело. Они понимали друг друга с полуслова. Было ясно, что его смерть не останется без последствий, и отразится на боеспособности батальона. Но — война, есть война. На ней люди порой гибнут. Войны без потерь не бывает. И от этого никуда не деться. И Николай временно назначил ЭнШа[2] командира первой роты — капитана Петрова.

— Но есть маленькая проблема. Немец своих солдат знает наперечет, — продолжил командир разведвзвода. — “Языка” взять возможно. А вот, доставить…, - Текутьев многозначительно замолчал.

— Не будут же они стрелять по своим, — Николай удивленно посмотрел на разведчика.

— Товарищ командир, немец не допустит, чтобы мы их солдат, а тем более офицеров, захватили в плен, а тем более, доставили в свое расположение. Будет стрелять, и в первую очередь по офицерам. Поверьте моему опыту, — Текутьев знал о чем, говорил — разведчик со стажем, он еще до двадцать второго июня сорок первого в разведке. Побывал в различных переделках: был в окружении, в партизанах. Так что, если дело касалось наступления, враг не щадил ни чужих, ни своих.

— Понятно. Вопросы есть? — Кожевников обвел взглядом присутствующих. — Тогда все свободны. Попрошу остаться начальника штаба, комиссара, командиров взвода управления, разведки, и старшину.

Загремели ящики, и все вышли. Остались только те, кого назвал комбат.

Начальник штаба Петров Афанасий Петрович склонился над картой. Военный до мозга костей, никогда не повышающий голос ни на подчиненных, ни на старших по воинскому званию, опрятно одетый и выбритый, он курил не переставая, и смотрел на синие стрелы, вившиеся на карте с севера вокруг города. Петрова в роте не любили. И прозвище красноармейцы дали ему характерное — “Сухарь”. Кожевников знал, что отец Петрова — царский офицер. Расстрелян в 1937 году по делу “Тухачевского”. Но семья распалась еще в далеком 1918-м, и у капитана не отцовская фамилия — Разумовский, а отчима. Из личного дела известно, что отец Петрова — рабочий на тульском оружейном. Да и сам Петров под фамилией Разумовский учился в кадетском корпусе, а потом юным воевал в империалистической.

И несмотря на все сложности, и неприязнь к нему, красноармейцы стремились попасть именно в первую роту. К Петрову. Солдаты там накормлены, помыты, одеты, и знали, как действовать в бою. Петров знал ответы на все вопросы, которые возникали у бойцов. Да, в первой роте отдыхали мало, и больше рыли окопы и тренировались. Но перевестись в другое подразделение никто не хотел. Да и Петров никогда никого не выделял. Считал, — плохого солдата не бывает, есть — плохой командир. Если он отказывается от солдата, то расписывается в некомпетентности и беспомощности. Такой офицер — пустое место, и не имеет права не только командовать, вообще служить в армии. И самое главное, он верил в то, что, какая бы армия не была — пролетарская или не пролетарская, она должна состоять из профессионалов. Только в этом случае она оправдывает свое название, и способна защитить государство. Это и раздражало особистов, которые считали, что государством может управлять любая кухарка[3].

Афанасий Петрович, посмотрев на карту, проговорил:

— Значит, надо искать другой вариант, а “язык” — вариант запасной…, — он взял карандаш в рот, и продолжил говорить тихо, практически про себя. — Но боеприпасы батальону все равно нужны. Без них он, как боевая единица, ноль.

Абулов, пришедший в себя, поднялся. Огромная и уродливая тень, поползла по стенке палатки, и в помещении раздался его голос:

— Вы возьмите “языка”, — он зловеще улыбнулся, — а уж я ему язык развяжу…

Шутка особиста повисла в табачном дыму. В батальоне знали о почти злобной подозрительности Абулова, особенно к тем, кто имел мнение отличное от его мнения. А что касается мнения высокого начальства, это — для Абулова это самое авторитетное, он ему следовал неукоснительно.

Петров глаз от карты не поднял:

— Противник использует любую возможность, чтобы укрепить позиции. Простоим ночь, и нам его не выбить, — он раскурил следующую папиросу от окурка старой, затянулся, выдохнул дым вверх, и продолжил. — Сейчас темно. Немец частью спит, частью окапывается, частью в охранении. Утром его личный состав будет отдохнувший, позиции усилены, — он прищурился от дыма, который норовил залезть ему в глаза, взял папиросу в другую руку, посмотрел на Николая, и констатировал. — А боеприпасов нет…

— Афанасий Петрович, вы говорите то, что и так известно. Если у вас есть план, предлагайте, — раздраженно сказал комбат.

— План есть, товарищ командир, даже два, — проговорил начальник штаба. — Плохой, и очень плохой… Но вот…

— …Поконкретнее? — перебил начальника штаба Кожевников.

Но в речь комбата вклинился особист.

— Вы говорите, говорите, Петров. Мы вас слушаем, — холодно разнесся по землянке голос Абулова, сделав акцент на “Петров”. — Или, может, Разумовский…?! Вы — господин капитан — не темните, — особист прервал речь, обвел сидящих взглядом, стараясь донести до всех, что Петров — не “товарищ”, а “господин”, и ему верить нельзя. — Советскому человеку не к лицу эта… дворянская манерность. Коммунисту скрывать нечего.

Начальник штаба не обратил внимания на слова Абулова. В батальоне знали о любви Петрова к особистам вообще, а к Александру Яковлевичу особенно. Отношение к себе со стороны НКВД он испытал еще в тридцать седьмом. И отбоялся тогда. Он считал себя профессионалом. А профессионал — не достоин обращать внимание на недоброжелателей. Абулов — недоброжелатель. Но у высшего начальства априори существовало предубеждение против Петрова, или там боялись его знаний. Поэтому, роста у Афанасия Петровича не было. Он как был командиром роты, так и оставался. Вот только сейчас с подачи комбата занял место начальника штаба, да и то — временно.

— Хотите конкретно? Прожалте, — Петров официальным тоном произнес. — В сложившейся ситуации батальону нужны разведка, и боеприпасы. Доклад закончил.

Кожевников не обратил внимание на тон Петрова. Для задач, стоящих перед батальоном, тон — значения не имеет. Он понимал, что краткость, с которой говорил начальник штаба, — для особиста.

— Для батальона задача невыполнимая, товарищ капитан, — заметил Кожевников.

— Мне кажется, нужно просто пострелять, — зло вставил Абулов.

В палатке воцарилась тишина. Начальник штаба наклонился над картой.

— Повторюсь — чтобы пострелять, батальону нужны бо-е-епр-и-п-ас-ы…, — растягивая последнее слово, как бы про себя, промолвил Петров.

— А какой выход вы предлагаете с боеприпасами, Афанасий Петрович? — спросил комбат, стараясь уйти от словесной перепалки с Абуловым. Даже в темноте Кожевников видел, как покраснело лицо особиста. Спор сейчас не нужен.

Но Абулов уже завелся. В подразделениях, таких как роты, батальоны, ему не то чтобы офицеры, командиры не перечили. А тут какой-то капитанишка считает его — начальника особого отдела дивизии — неучем, ничего не понимающем в военном деле. Обсуждать задачи дивизии Абулов может, а какого-то батальона — не может.

Петров — враг, считал особист. Его пренебрежение к нему унижают его, как офицера, как коммуниста. В конце концов — это оскорбление. И он, начальник особого отдела дивизии, терпеть дворянского выкормыша не намерен. Визгливым голосом он закричал:

— Партия и правительство во главе с товарищем Сталиным, требуют от нас стойкости в выполнении воинского долга. Мы не отдадим врагу ни пяди родной земли. Коммунисты, все как один, готовы умереть за нашу Советскую Родину.

На командном пункте воцарилась зловещая тишина. Ее нарушил голос Кожевникова.

— Александр Яковлевич, вы, как всегда, правы, — комбат подчеркнул слово “всегда”. — Никто с вами не спорит, батальон не намерен сдаваться, умирать, или отдавать врагу родную землю. Но если все умрут, кто будет воевать…? А, если, как вы выразились, “пострелять”, то боеприпасов, которых и так мало, не будет совсем…, — Николай посмотрел на начальника штаба. — Такое же положение сложится, если мы проведем разведку. Ничего не изменится.

— А зам. по вооружению где был? Это предательство, — Абулов выразительно посмотрел на сидящих. — И пахнет это трибуналом, — закричал Абулов. — Изменой!!!

На командном пункте опять повисла тишина. И Абулов понял, что ляпнул что-то не то.

Кожевников, не поднимая головы, передвинул командирскую сумку с одного края стола на другой. Потом поднял голову, и посмотрел в глаза особисту:

— Зам. по вооружению, товарищ майор, капитан Осипов сегодня утром погиб…, направив грузовик с боеприпасами на фашистский танк. Своей смертью он обеспечил прорыв батальона и взятие высоты южнее Краснограда…, — комбат прервался. — А трибуналом никого пугать не надо. До него надо еще дожить, — и сосредоточенно обратился к сидящим. — Товарищи командиры, давайте работать, — показав этим свое отношение к словам особиста — дело прежде всего.

На командном пункте зашевелились. Кто-то полез в карман за кисетом, кто-то поправил фуражку.

— Вы что, меня пугаете? — Абулов угрожающе сверкнул глазами.

— Да, что вы, Александр Яковлевич, — посмотрел на него Кожевников. — Настоящего коммуниста испугать нельзя, — он сделал ударение на слове “настоящего”. — А вы ведь у нас настоящий коммунист?

Все отвели глаза в сторону, и улыбнулись. Абулов испепеляющим взглядом посмотрел на Николая, повернулся, и вышел из палатки.

Начальник штаба дождался, пока особист выйдет, посмотрел на колышущуюся плащ-накидку, закрывающую вход, и сказал:

— Я склоняюсь к очень плохому варианту…, — командирам не понравился тон, с которым Петров это произнес, но они промолчали, а начальник штаба продолжил. — По данным разведки на запасных путях железнодорожного вокзала Краснограда стоят вагоны, — Афанасий Петрович поднял голову, — … с оружием, боеприпасами, и топливом… Разведданные не свежие. Но …, учитывая, что по железной дороге немцы снабжают свои части, оружие на станции.

— И что ты предлагаешь? — Кожевников посмотрел в глаза Петрову.

Начальник штаба затянулся, и выпустил вверх сигаретный дым, который сизым облаком повис в воздухе:

— Захватить, — коротко ответил Петров. — Создать мобильную группу в составе двух взводов. Командиром группы назначить начальника разведки Текутьева, — он сделал паузу, чтобы присутствующие переварили информацию, и продолжил. — Посадить группу на грузовики. Придать ей четыре миномета, шесть пулеметов, сорокопятку. В состав группы включить четыре снайпера, два бензовоза, бойцов вооружить автоматами и карабинами. Ночью скрытно пробраться к железнодорожной станции и… захватить оружие, — начальник штаба обвел взглядом сидящих. — Отбор командиров взводов и бойцов доверить Текутьеву, — Петров поднял голову, и посмотрел на разведчика. — Группе отдаем все…, Александр Сергеевич. Мы же остаемся практически без … боеприпасов… голыми.

[1] “Язык” — на армейском жаргоне пленный.

[2] ЭнШа (НШ) - начальник штаба, аббревиатура.

[3]Эту фразу приписывают Владимиру Ильичу Ленину. Хотя он, обращаясь к лидерам партий, сказал: "Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством”. Ленин В.И. “Удержат ли большевики государственную власть?”. Полное собрание сочинений, 3-е изд., т. 21, с. 266.

Часть 1. Глава 4

Часть 1

Глава 4

18 мая 1942 года. Понедельник. Ночь. 00.00-06.00. Железнодорожная станция Красноград.

Как стемнело саперный взвод навел переправу через Берестовую. Кожевников пожал руку Текутьеву:

— Александр Сергеевич, не рискуй зря… Но оружие добудь. От этого зависит жизнь батальона.

— Есть, товарищ комбат. Постараюсь, — говорил Текутьев, держа руку комбата в своей руке.

— Стараться мало.

— Добуду, командир… Или умру, — и разведчик вскочил на подножку последнего автомобиля.

Кожевников смотрел, пока последняя машина не скрылась в темноте, и посмотрел вверх. Ветер гнал тучи с запада. Они высели над землей, и предвещали плохую погоду. Опустив голову, Николай зашагал в расположение батальона.

Текутьев торопился, знал, если начнется дождь, дороги раскиснут, и автомобили застрянут. Правда, передвигаться не смогут и немцы. Но вот стрелять из пушек они смогут. А у наших войск боеприпасов раз два и обчелся. Железные дороги, которые не зависят от погоды, все у фашистов.

Текутьев вглядывался в борт впереди идущего автомобиля, и смотрел на часы. Прибыть к вокзалу надо вовремя — ни минутой раньше, ни минутой позже. На случай, если их заметит немецкий патруль, на дверях автомобилей нанесли тактические обозначения частей и соединений немецких войск в красноградском гарнизоне, а за рулем сидели солдаты в немецкой форме. Языка они, правда, не знали, зато были профессионалами.

Командир первого взвода лейтенант Бочкарев разместился в кузове среди бойцов. Задача группы - снять часовых и загрузить автомобили. Вторая группа - пятеро красноармейцев переодетых в немецкую форму, ехали во второй машине. Ее возглавлял сержант Быстров Евгений. Его обязанность — захватить караульное помещение и удерживать его час. Несмотря на форму, на немецком говорил только Быстров. Его мать работала в средней школе учительницей немецкого языка. Сама родилась в Берлине, дома заставляла сына говорить на ненавистном языке. Он возмущался, зачем учить? Ведь никто не говорит на немецком. "Мертвый" язык, ненужный. Но мама добилась, чтобы сын все-таки выучил немецкий. После школы Евгений поступил в политехнический. Там также немецкий ему не пригодился. Он все время говорил об этом маме, как какой-то укор. Но она только улыбалась… Да, мама оказалась права... И Евгений вспоминал ее с нежностью, и …ненавистью к немцам. Она погибла во время эвакуации. Самолет обстрелял поезд, и пуля случайно попала в нее. А сейчас во время войны нелюбимый им язык был оружием против его носителей.

Каждый из бойцов думал о своем. Не все вернутся живыми. Многие погибнут. Для них задание — билет в один конец. Но Родина их не забудет. Каждое имя впишет в летопись Великой Отечественной. Конечно, трофейное оружие — батальону нужно, это — жизнь для батальона. Но, как говорится, своя рубашка ближе к телу, жить хотели все. И если возможность вернуться существовала, то каждый рассчитывал именно на нее.

По данным разведки железнодорожную станцию охранял караул из четырнадцати немецких солдат — три поста по три человека, начальник караула, его помощник и три разводящих. Смена часовых каждые нечетные два часа. Караулка находится в помещении вокзала, в которую попадали через билетные кассы. Вход в вокзальное помещение на ночь закрывался.

Текутьев еще в батальоне наставлял Быстрова:

— Женя, мы доберемся к двенадцати. Как приедем, жди смены. Твоя задача — захватить караульное помещение. От этого зависит успех всей операции. Захватишь, жди разводящих, и ликвидируй их… Главное — не рискуй.

Быстров в группу отобрал самых безбашенных, для которых риск — жизнь. Среди бойцов нашлись двое местных. В гражданской жизни водители, до войны не раз побывавшие в городе. Но прошло девять месяцев, с сентября сорок второго немцы хозяйничали в Краснограде. Изменилось там что-то или нет, они не знали.

В городе к вокзалу двинулись двумя колоннами по параллельным улицам. Ехали по узким переулкам. Пахло гарью, пылью и сладковато-приторным запахом разложения, который стал частью советских сел и городов, где побывали оккупанты.

Машины остановились вблизи вокзала, и заглушили моторы. Красноармейцы попрыгали на землю, затаив дыхание, прислушались, и перебежками двинулись к железнодорожной станции.

Двухэтажная громадина появилась внезапно. Вокзал выделялся черным силуэтом на фоне неба. Текутьев посмотрел на часы. Двенадцать тридцать пять. “Идем по плану”, подумал он: “До смены двадцать пять минут. Вагон времени”.

Ровно без пяти двери вокзала открылись, и на привокзальную площадь вывалились немцы — три разводящих, и по два солдата с каждым — смена. Только они скрылись, красноармейцы в немецкой форме выстроились на перроне, и направились к вокзалу. Быстров не знал, открыта входная дверь или нет. Караул обязан ее закрывать. А как обстоит дело на самом деле, красноармейцы не знали, гадать не приходилось. Но Красноград находился в глубоком тылу, и разгильдяйство, присущее человеческой натуре, коснулось и фашистов. Двери немцы не закрыли.

Текутьев посмотрел на часы, оставалось пять минут до первого этапа операции. Текутьев вызвал Пестуненко.

— Саня, смотри, — Текутьев ткнул карандашом в карту. — Минометы расположи здесь, здесь, и здесь. Задача минометной группы — не дать немцам приблизиться к вагонам. Огнем и маневром отсекай их от железнодорожных путей, и не дай закрепиться, — он остановился, чтобы убедиться, что взводный понял. — В первую очередь уничтожай бронеавтомобили, и пулеметы. Один миномет назначь для стрельбы осколочными…

— …Товарищ командир, разрешите …, — перебил командира лейтенант.

Текутьев взглянул на часы. Чем ближе начало операции, тем быстрее текло время.

— Не перебивай старших, — рассерженно промолвил он, и посмотрел на Пестуненко. Тот был какой-то напряженный, и Текутьев сжалился над своим подчиненным. — Говори, но быстро.

— Я возьму свой взвод, снайперов, и минометы. Выдвинусь в район немецкой казармы и атакую. Перед нападением разведывательный дозор снимет охрану — она точно есть около казармы. Окружим и начнем атаку. Снайперы точным огнем выбьют командиров, минометы — тяжелую технику, — Текутьев удивленно смотрел на Александра, но Пестуненко увлекся, и продолжал. — Пока фрицы сообразят, что к чему, вы загрузитесь, и уйдете к реке. А там, в лучшем случае, — успеете переправиться… А если нет, тогда в дело вступит второй взвод… Но машины все равно уйдут… с оружием.

Текутьев замер на мгновение, а потом раздраженно проговорил:

— Самоубийство, Саня. Ты не успеешь подойти к казарме, тебя положат. Гансы воюют умело. Их сержанты знают свое дело хорошо.

— Нет, товарищ командир, не положат, — Пестуненко говорил без бравады и геройства. — Батальону нужно оружие? — спросил он Текутьева, и сам же на него ответил. — Нужно. Без него батальон — легкая мишень. Так что это — не самоубийство, это — здравый расчет, — в его голосе звучала спокойная уверенность. — Сейчас немцы спят. Я думаю, что караул есть только на станции. А в городе патрули, у казармы же простая охрана. С ней мы справимся в первую очередь.

Текутьев смотрел на Пестуненко — мальчишку с двумя “кубарями” на петлицах. Три месяца курсов…, и лейтенант. И этот мальчишка предлагает свою жизнь обменять на жизни бойцов батальона.

— А если, кто-то побежит.

— Не побежит. Я лично отбирал, и уверен, как в себе. Риск минимален.

В горле Текутьева встал ком. То, что предлагает Пестуненко, возможность на успех…. Но ломать план, утвержденный комбатом…, за пять минут до начала …. Безумство. Овчинка выделки не стоит. Безусловно, шансы есть, и они увеличатся. А не получится? Ну, не выйдет. Что тогда? Как на это посмотрит командование батальона. Да и как смотреть в глаза Кожевникову? Текутьев задумался. Лейтенант ждал решения. Довериться ли лейтенанту? Сомнение закрались в душу разведчика. Но принять решение нужно? Уж больно план хорош.

Текутьев еще раз посмотрел на часы. Время неумолимо движется вперед. Сейчас снимут часовых, и захватят караулку. Если что-нибудь пойдет не так, менять что-либо поздно. Сейчас, или никогда. Разведчик посмотрел на часы, прошло не две, а пять минут. “Пора” — подумал он.

— Хорошо. Предложение принимается, — Пестуненко с облегчением вздохнул. — Но давай повторим, что ты делаешь, каждый твой шаг.

И он еще раз выслушал Пестуненко. Заставил его изложить действия каждого бойца, каждого снайпера, каждого миномета, каждого отделения. Прошло еще пять минут. Разведчик посмотрел на Александра.

— Родным... что передать? — с трудом выговорил Текутьев.

Уголки губ Пестуненко дрогнули.

— А нЕкому передавать, — в его голосе зазвучали металлические нотки. — Деревню мою спалили…, фашисты…, — лейтенант криво улыбнулся. — Я один…, остался, — вскинул руку к головному убору. — Разрешите выполнять, товарищ командир?

Текутьев кивнул.

— Выполняй. Ни пуха тебе, ни пера!

Лейтенант ответил:

— Есть! — развернулся, и побежал к своим, чтобы вести их в вечность. Командир смотрел ему в спину, пока тот не исчез: “Этот выполнит свою часть плана любой ценой”. Он поднял руку, и показал на спину уходившего лейтенанта. Снайперы, вооруженные винтовкой Мосина, имеющие новинку — «Брамит» — первый серийный советский глушитель, накрученный на стволы, — двинулись за ним.

Разводящие показались в свете фонарей. “Сменились”, — Текутьев посмотрел на часы. “Один час десять минут. Идем по графику”, и пошел к вагонам, стоящим на железнодорожных путях.

Появившийся за спиной первого часового, красноармеец зажал тому рот, и ударил ножом в сердце. Часовой умер мгновенно. Второй и третий сошлись на границе постов, чтобы прикурить. В караулке они спали, время тратили только на отдых. На посту же курить нельзя. Устав запрещал. Но эти требования они игнорировали, да и унтер-офицеры за курение на посту не наказывали. Не знали они, что это их последние сигареты в жизни. Как только один у другого начал прикуривать, двое разведчиков ринулись к ним, и “сняли” одновременно.

На вокзале пятеро красноармейцев, переодетых в немецкую форму, прошли через кассы, и Быстров постучал в караулку. Лязгнула задвижка, дверь распахнулась. На пороге перед фашистом стоял обер-лейтенант с горжетом[1] на груди. Немец открыл рот, чтобы спросить пароль. Но Быстров вонзил клинок в сердце немца, и, предупреждая крик, прижал руку к его лицу.

В караульное помещение ворвались разведчики. Три немца спали, а четвертый сидел перед рацией. Быстров подскочил к сидевшему, закрыл рот, и перерезал горло. Булькающий звук разнесся по комнате. От него проснулся начальник караула, и потянулся к кобуре, висевшей на его поясе. Но разведчик ударил его ножом, и немец умер.

В комнате пахло дешевым табаком, вареной колбасой и немытыми телами. На столе дымилась остывающая кружка с эрзац-кофе. По спине Евгения бежал холодный пот, смешанный со страхом.

Тяжело дыша, он обвел взглядом подчиненных:

— Ждем смену.

На улице прогремел выстрел. Разведчики напряглись, а взводный скомандовал:

— Никитин!

— Есть, командир, — и разведчик выбежал.

На улице ветер гнал тучи, и завывал в листве. Никитин прислушался. Ничего кроме завывания и шелеста он не слышал. Встав в тени, Никитин замер. Из темноты выскочил немец. Увидев перед собой солдата в немецкой форме, он что-то крикнул. Никитин его не понял, не знал языка. Немец вскинул винтовку. Но Никитин выстрелил первым, и фашист упал. На левой стороне его груди расплылось темное пятно.

В караульном из радиостанции на немецком раздался голос:

— Was ist los?[2]— и еще что-то гортанное и непонятное.

Красноармеец, стоящий ближе всех, кинулся к рации, и щелкнул тумблером. Голос исчез.

— Ты что делаешь? — и Быстров снова включил рацию. По караульному помещению внезапно полилась немецкая речь, как будто и не прекращалась.

— Hallo, antworte. Sind sie in Ordnung[3]?

— Ja.[4]

— Warum haben Sie Die Funkstelle ausgeschaltet, Gerr Leutnant[5]?

На столе лежали документы убитых, и командир открыл первый попавшийся и сказал:

— Dieser Dummkopf, Herbert, die Funkstelle gelernt hat zu arbeiten und ihn versehentlich ausgeschaltet hat. Keine Sorge, uns geht es gut[6].

— Ende der Verbindung, Herr Lieutenant[7].

— Всем приготовиться. К нам идет проверка, — Быстров переложил гранату из ранца себе в карман.

В караульное помещение постучали. Разведчики сразу же рассредоточились, и прилипли к стене, а Быстров спросил:

— Das Kennwort[8]?

Из-за двери раздался знакомый голос:

— Это я, товарищ лейтенант, Никитин!

Дверь открыли, и Никитин доложил, что произошло. Лейтенант выслушал подчиненного и закрыл дверь. “Еще не было случая, чтобы все прошло гладко”, подумал Быстров.

А группа Пестуненко двигалась к центру города. Передовой дозор беззвучно крался, прижимаясь к заборам. За ним двигались остальные бойцы. В центре располагались тыловые службы фашистов — жандармерия, охрана, службы безопасности. Лая не было. Собак немцы перестреляли в первые дни оккупации. А те, что остались старались не подавать голос. Собаки затаились, как будто понимали — немецкий порядок — это когда русские псы не лают.

Из-за облаков показалась луна. Двери немецкой казармы открылись, и лунный свет выхватил из темноты немецкие каски, и заиграл на них серебром. К вокзалу с проверкой собралось идти отделение немцев. Они тоже увидели красноармейцев, и ночную тишину разорвали автоматные очереди. Сумрак осветился вспышками, послышалась «барабанная дробь» [9]— это застрочили ППШа.

На железнодорожных путях стрельбу услышали внезапно. Сначала один, потом второй выстрел. Застрочил ППШ, взорвалась граната, завыли мины. Через минуту звуки слились в непрерывный гул. Текутьев вздохнул: “Пора”, и скомандовал:

— К вагонам! — и бойцы кинулись к вагонам. Прикладами они сбили замки, выстроились, и по цепочке передавали боеприпасы в кузова автомобилей.

Погрузка длилась час, и колонна, груженая трофеями, поехала к реке. Стрельба в центре города усилилась. Мины со свистом ухали. Трещали автоматы. Сухо щелкали винтовки.

Переправа через Берестовую оказалась на месте. Река змеилась вдоль сосновой рощи. На берегу царила тишина. Понтоны прямой черной полосой перерезали серебряную ленту.

Колонна остановилась за сто метров до переправы. Командир разведвзвода внимательно посмотрел в бинокль. Около переправы никого не было.

— Быстров! Проверь, там все в порядке? — скомандовал Текутьев, и взводный скрылся в темноте. Текутьев только услышал, “Никитин, Пономаренко, ко мне!”.

Через несколько минут сержант вернулся. Его лицо в предрассветном сумраке имело бледный оттенок.

— Командир... там… сержант — сапер… Мертвый…

Текутьев подошел к воде. Фонарь выхватил из тьмы знакомое лицо. На плащ-накидке у берега лежал тот самый веселый парень, что четыре часа назад наводил этот понтон. Его тело неестественно изогнулось, в руке блестел пистолет. Видно солдаты убили своего командира, и дезертировали — пошли сдаваться.

Текутьев снял пилотку. Застрочил пулемет. Текутьев посмотрел на алый отблеск в центре города. Там гремел бой, который вел взвод Пестуненко. А здесь лежал сержант, принявший смерть. Цена за оружие росла с каждой минутой.

— Загрузите в машину, — и Текутьев запрыгнул на подножку первого автомобиля. — Вперед!

А над городом горело зарево, сопровождаемое взрывами и пулеметной стрельбой. “Ты прав, Саня Пестуненко, и я обязан тебе жизнью… Нет…, не только я, а мы все…”. Стоя на подножке, разведчик снял пилотку, вытер лоб, и опять надел.

Первая машина, крадучись, въехала на понтон, и медленно двинулась на противоположный берег. Впереди с “летучей мышью”[10] в руке шел боец. Натужно гудя, машина пересекла реку, съехала на песчаный берег, взобралась на косогор, и двинулась в сторону темнеющей в ранних сумерках рощи.

На круче перед лесочком стоял Кожевников. Он, словно памятник, выделялся на фоне голубеющего неба. На востоке всходило солнце. Но комбата интересовало зарево, горевшее над городом. Текутьев спрыгнул с подножки и направился к комбату. Подойдя к нему, он приложил руку к головному убору:

— Товарищ командир, задание выполнил.

Кожевников на его доклад не повернул головы, и в бинокль смотрел на город. Текутьев виновато промолвил:

— Пестуненко со взводом, минометчики и снайперы. Сорок четыре человека.

В центре города взрывы то затихали, то разгорались с новой силой. Кожевников повернулся к Текутьеву:

— Пойдем, Александр Сергеевич, — они спустились к дороге и пошли вдоль обочины. Кожевников знал, это — цена за оружие.

На противоположном берегу на понтон въехала вторая машина, впереди которой также шел боец, но уже без лампы. Рассвет вступил в свои права, и, когда последний грузовик преодолев переправу, и колонна направилась в расположение батальона.

[1] Горжет - медная пластина на груди немецких военных жандармов.

[2] Was ist los? (нем.) - что случилось?

[3] Hallo, antworte. Sind sie in Ordnung? (нем.) - Алло, ответьте. У вас все нормально?

[4] Ja (нем.) - Да, так точно.

[5] Warum haben Sie Die Funkstelle ausgeschaltet, Gerr Leutnant? (нем.) - Почему выключили рацию, господин лейтенант?

[6] Dieser Dummkopf Herbert, die Funkstelle gelernt hat zu arbeiten und ihn versehentlich ausgeschaltet hat. Keine Sorge, uns geht es gut. (нем.) - Этот дурак Герберт учится работать на рации и случайно ее выключил. Не волнуйтесь, у нас все хорошо.

[7] Ende der Verbindung, Herr Lieutenant (нем.) - Конец связи, господин лейтенант.

[8] Das Kennwort? (нем.) - Пароль?

[9] “Барабанная дробь” — характерный звук, издававшийся при стрельбе ППШа.

[10] Летучая мышь - керосиновая лампа. Так называлась немецкая фирма, производившая ее. После того, как лампу начали производить во всем мире, название “летучая мышь” за ней закрепилось.

Часть 1. Глава 5

Часть 1.

Глава 5.

24 мая 1942 года. Вечер. 19.00. Воскресенье. Околица села Волобуевка.

Кожевников лежал на краю балки[1], и смотрел в бинокль. Батальон давно должен погибнуть, но каким-то чудом сохранял боеспособность. Неделю он двигался на восток, плутал степями и перелесками харьковщины, уклоняясь от немцев. Шли ночами, а днем, рассыпаясь по степи, скрывались в оврагах и рощах.

К батальону присоединялись одиночки и группы не только из пехотинцев, но и кавалеристы, артиллеристы, танкисты, летчики. Подразделение по сути стало сводным. Николай формировал новые взводы, роты, назначая на них командирами своих сержантов, и по два бойца в каждое отделение. Тактика помогала цементировать новые воинские коллективы, и не давала бойцам впасть в уныние.

В караул и патрули он назначал только проверенных солдат: комсомольцев и коммунистов. Комиссар, парторги и комсорги проводили идеологическую работу неустанно, особенно с призванными из регионов, которые присоединились в тридцать девятом, и сороковом. Они падали от усталости, и недосыпания. Но их работа приносила плоды — дезертиров среди солдат батальона не было. Кожевников деятельностью комиссара и его подчиненных был доволен.

Когда до Северского Донца осталось километров сорок, батальон стал на отдых в балке, протянувшейся два километра вдоль маленького села. Николай собрал командиров, и уточнил задачу.

Оставшись один, Кожевников лег на траву и задумался о причинах поражения. С двенадцатого войска шли к Харькову. В селах жители выступали на митингах, проводимых местными партийными и советскими органами. Радовались. А семнадцатого все изменилось. Немцы погнали “непобедимую” Красную Армию на восток. Московское сражение осталось в прошлом — немцы воспряли.

Батальон не бежал, но и гитлеровцев, остановить не мог. В воздухе висели фашистские самолеты, на земле хозяйничали их артиллерия, танковые и моторизованные части. “Что же не учли “красные кавалеристы”, “красные маршалы”? Почему мы бежим, как зайцы? Почему сражение, так хорошо начавшееся, захлебнулось?”, думал Кожевников, и смотрел в степные сумерки.

Начальник штаба был более объективен в оценке ситуации. Наше “отступление” называл “драпом”, а окружение — “мешком”.

— Мы в “мешке”, командир, — рассуждал Петров. — И нас в него не просто завели. Мы сами в него залезли. Генералы…, стратеги, мать их.

“Предательство это, или легкомыслие”, мыслил Николай: “Время “шапкозакидательства” кануло в прошлое. Пора, наконец, думать, а не грудью идти на на пулеметы. Человеческий ресурс даже в такой большой стране как наша, имеет пределы. Воевать по-другому надо учиться. Грамотно”.

Николай слушал Петрова, и в голове его роились фамилии виновников трагедии. А это — трагедия. Никак не иначе. Командиры батальонов, полков, дивизий и даже армий — не виновны. Им приказали: “Вперед, и только вперед!” А теперь начнут искать, кто же в этом виноват?

С погибших какой спрос? Они честно выполнили свой долг, выполняя приказ “Стоять насмерть!”. Но “Кто виноват?” от этого не исчезнет, он интересует многих. И ответ на него хотели бы узнать больше всего матери и жены: где сыновья, где мужья?

Но в стране победившего пролетариата существует две категории военных: виновные и невиновные. Командование Юго-Западного направления [2]— относятся ко второй категории. А их подчиненные — ко второй.

Сейчас задача №1 — вывести батальон к своим. И забыть эту эпопею как страшный сон. В глубине души Кожевников собой гордился — батальон жив. Прошел сто километров и еще боеспособный. Не разбежался, не погиб. Петров как-то сказал: “Ты комбат — настоящий военный. Человек, который применил на практике полученные знания”. Похвала в устах Афанасия Петровича звучала, как мед. Но расслабляться рано. Конечно, осталось сорок километров, а там Северский Донец, и наши. Но эти сорок километров самые важные. И пройти их будет труднее всего.

“Ладно, надо поспать хотя бы полчаса”, Николай закрыл глаза и расслабил мышцы, собираясь хоть немного восстановиться. Но не удалось. Послышался шелест травы, и отдых пришлось отложить. К Николаю полз Абулов. Небритый, в грязной форме, он походил на нерадивого солдата. Но на рукаве гимнастерки особиста по-прежнему горела звезда с серпом и молотом, а душе — уверенность в своей неприкосновенности, и непогрешимости. Поведение особиста разлагающе действовало на солдат и офицеров, и Николай не выдержал:

— Александр Яковлевич, в конце концов, приведите себя в порядок. Вы — майор. Вокруг бойцы.

Начальник особого отдела посмотрел на комбата скептически:

— Что, строевая жилка проснулась, Кожевников? Возомнил себя командиром, и не терпится покомандовать? — Он посмотрел на Петрова. — Командуй своими. Понял? Я тебе не по зубам, — даже в этой обстановке Абулов не умерил амбиций.

Начальник штаба не вмешивался в разговор комбата с Абуловым. Он ожидал окончания перепалки, а когда она закончилась, продолжил:

— Тактический приём фланговых охватов наших войск с дальнейшим окружением, и последующим разгромом, противник отрабатывал на нас весь сорок первый. Немцы его называют “kessel” — котёл. Сейчас они его усовершенствовали. Окружили целых три армии, отсекли их от баз снабжения, согнали в кучу на малой площади…. Я думаю, не сегодня завтра начнут бомбить. Патронов у окруженных все равно нет… Вот только, где эта площадь, на которой они собирают наши войска, вопрос…?

Абулов слушал Петрова внимательно, и с издевкой произнес:

— А ты, Петров, оказывается, знаешь, что делает с нами фашист… Откуда, спрашивается? — и усмехнулся. — Говорили мне в отделе, чтобы я к тебе присмотрелся. А я не верил.

— Почему? — искренне удивился Петров. — Ко мне надо присмотреться. Обязательно надо.

Абулов посмотрел на Петрова, а затем перевел взгляд на Кожевникова, и с ехидцей в голосе сказал:

— Потому что Петров — контра, враг… Ничего, выйдем к своим, разберемся.

Начальник штаба не хотел спорить с особистом. Спор усложнит, считал он, и без того непростую ситуацию. Сейчас главное — выйти на берег Северского Донца, и перебраться к своим. А “дискуссия” только помешает сделать это.

Абулов же и не ожидал ответа. Он протянул руку:

— Комбат, дай бинокль, — Николай снял его с шеи, и протянул. Абулов взял, и пополз вверх.

Солнечные лучи из желтых становились багровыми. Солнце опускалось за край горизонта. Слышалось жужжание мух и хлопанье крыльев. Ветер стих. Тяжелый трупный запах поднимался вертикально вверх. Бойцы сидели рядом с разлагающимися телами, и прикрывали носы.

Внезапно в небо с карканьем взвились вороны. Старшина резко поднял голову и посмотрел на солдат.

— Кто бросил камень…? — раздраженно спросил он. — Я же запретил.

— А тебе, старый, хотелось бы, чтобы и твои глазенки выклевали? — ответили ему вопросом на вопрос.

Старшина посмотрел на говорившего:

— Не хотел бы. Но с такой дисциплиной, боюсь, что скоро и они будут на дне пади[3], — старшина называл балку на сибирский манер.

Он обвел взглядом красноармейцев.

— Не курить, камни в птиц не бросать.

— Любишь ты птиц, старшина, — раздался смешок. — Только вот они не райские, — улыбнулся красноармеец и посмотрел на бойцов, ища у тех поддержку.

Старшину в роте не любили. Дисциплинированный и требовательный в войсках он с тридцатого. В армии служил стрелком, пулеметчиком, а последние три года старшиной.

Родился в Сибири. В десять, в семнадцатом, отец-промысловик взял его в тайгу добывать пушнину. Мать противилась, говорила, ребенку расти надо, а не по тайге шастать. Но слово мужчины в семье закон. И десятилетний ребенок с промысловиками ушел в тайгу.

В тот год снега выпало много. Прошел апрель, а зверья все не было. Промысловики рыскали по глубоким сугробам, непроходимым таежным тропам, не гнушались ничем, — били даже куницу, которая считалась никудышным товаром. Но когда пришли в поселок, увидели пепелище. Что произошло, узнали от соседей, заимка которых располагалась в трех километрах ниже по течению.

На посёлок напала банда. Стариков и детей убили, женщин снасильничали, и многих увели. Мать, красавица, взяла в руки топор, и ее застрелили. Отец, не любивший советскую власть, в тайгу больше не пошел. Записался в красноармейский отряд, истреблявший белогвардейцев, которыми кишела тайга. Через год отец погиб, оставив сына на попечение комиссара. А через три месяца убили и комиссара. Малец стал сыном полка. После установления Советской власти в Сибири, подросток подался в промысловики.

Как бы не складывалась жизнь в стране, а пареньку жилось неплохо. Добывая пушнину, он приносил стране золото. Парень верил, что жизнь его, такая же как у остальных, и другой — не бывает. А, оказалось, бывает.

Возраста своего он не знал, но выглядел зрелым — усы и борода с проседью, скрипучий голос, глубокие морщины на лице. На пункте приема он поинтересовался, какой сейчас год. Тридцатый, ответили ему. Он подсчитал, ему девятнадцать. И парень пошел в военкомат.

Армейская жизнь не многим отличалась от таежной. Часть свободы, конечно, она забрала. Но вместо нее ввела элемент дисциплины. А дисциплина — фундамент воинской жизни, она цементирует армейский коллектив, преобразовывает гражданских недисциплинированных парней в дисциплинированных военных. Ему служить понравилось. И пошла служба. Учебка, стрелок, сержант. Служил и служил парень.

Но наступило время, когда сержанту стало скучно. Кроме службы у него ничего не было. Бессемейный. По документам, в сорок первом ему шел тридцатый. Для создания семьи самый возраст. Нельзя сказать, что девушки ему не нравились. Нравились, порой еще как. Но они от него шарахались как от чумного, принимая за ровесника родителей — выглядел он стариком. Убыв в отпуск, жену нашел в родном поселке — вдову с тремя детьми.

С отпуска семейным человеком ехал он на западную границу. Жена-красавица, трое детей. Настоящая радость. Но длилось счастье недолго. Двадцать второго июня сорок первого на рассвете в дом комсостава попал снаряд, и семьи не стало. С боями и остатками подразделения пробился он к своим, и направили его старшиной в мотострелковый батальон, которым командовал Кожевников. С тех пор семьей его был батальон. Все это комбат узнал о сержанте со скупых строчек личного дела[4].

— Кто не понимает, объясняю, — старшина сделал паузу. — Немцы — не глупцы. Они видят, что вороны дерутся между собой не просто так. Не ровЁн час, проверят, кто так сильно не любит птиц, — помолчал, и продолжил. — Мертвым все равно, а о живых думать надобно.

Николай не вмешивался в разговор старшины с бойцами. Он доверял ему. Старшина ратовал за порядок. Александр Яковлевич, пригибаясь, и проходя мимо старшины остановился:

— Старшина, еще раз кто бросит камень, высшая мера уголовного наказания[5].

— Есть, товарищ начальник особого отдела, — встал по стойке “Смирно” сержант, а особист распластался на склоне, и пополз к гребню холма.

Раскинув ноги, как при стрельбе из винтовки, особист лег на краю балки и посмотрел в бинокль.

Засвистел суслик. Начальник штаба и комбат, посмотрели друг на друга, присели, и тоже поползли вверх.

— Что там? — тихо спросил Кожевников Александра Яковлевича.

Абулов протянул бинокль Кожевникову. Николай взял, и приложил его к глазам.

— Видишь? — произнес Абулов.

— Нет.

— Смотри правее. Немцы.

Николай повел биноклем вправо, и увидел танк с белыми крестами, около которого стоял мотоцикл, а вокруг бегали солдаты противника, и смеялись. О чем они говорили, Николай не слышал. Но то, что они проявляли беспечность в прифронтовой зоне, он понял по их поведению. Делали они это зря, подумал комбат. Сколько фашистов, Кожевников не знал, но судя по танку, а это была обыкновенная “тройка”, не больше восьми. Экипаж четыре-пять человек, и два-три мотоциклиста.

— Семь человек, — словно угадав мысли командира, сказал особист. — Два мотоциклиста и экипаж.

— Да, не пройти. В танке рация, — Николай спустился ниже. — Заметят, сообщат своим. Вызовут авиацию, или танки. Погубим батальон.

Петров и Абулов промолчали. Они знали, что оккупанты себя моральными принципами не утруждали — давили гусеницами “недочеловеков”. Самолеты гонялись по полю за отдельными солдатами. Это у них называлось “свободной охотой”. Однажды комбат, и начальник штаба видели, как немецкий танк на полном ходу гонялся по полю за солдатом, который с белорусским акцентом, перекрикивая рокот двигателя, надрывался: “Браточки, не убивайте. Не убивайте, браточки”. Рядом стояли гитлеровские офицеры, и гоготали. Через пять минут танкисту надоело, и он на полном ходу корпусом сбил солдата с ног, резко остановился, а завертелся, вдавливая в чернозем уже мертвое тело.

— Надо ждать, — сказал Абулов. — Другого выхода нет.

— А чего ждать? — возразил Петров. — Помощь не придет. Над степью висят только немецкие самолеты, — он сделал удар на слове “немецкие”. — Гоняются за каждым красноармейцем, и, как в тире, расстреливают.

— Вы, Петров, ведете пораженческие разговоры…, — повысил голос Абулов.

Доселе молчавший Петров не выдержал:

— Пораженческие? Какие, Александр Яковлевич? Поражение уже произошло…, — он не привык так много говорить, но тут его прорвало. — Так что “пораженческие” или “не пораженческие” — значения не имеет. Говорить об этом бойцам, находящимся в окружении, голодным, без оружия и боеприпасов — издевательство. Поэтому, извольте не пользоваться высокопарной лексикой.

— Вот и проявилась твоя ”белогвардейская” сущность. Не знал я, что ты…

— А что я? Что?

— Успокойтесь оба. Сейчас не до ругани, — Кожевников удивился несдержанности Петрова, и посмотрел на солдат, сидевших вблизи.

Петров и Абулов замолчали. Но особист не успокоился. Рука его нервно подрагивала, и скользила по боку. Пистолет висел на поясе в кобуре, только вот патронов не было.

— Александр Яковлевич, сейчас надо думать, как выйти к своим, а не о том, кто что сказал, или подумал, — обратился к нему Николай, и добавил. — Вы же знаете прекрасно, что без начальника штаба мы бы давно погибли….

И он напомнил особисту, как семнадцатого мая на железнодорожной станции батальон захватил трофеи в Краснограде. Захваченное оружие позволило батальону пройти с боями более ста километров, сохранив при этом боеспособность. Инициатива и тогда, а тем более, сейчас — принадлежит именно Петрову. Все это сказав, Кожевников посмотрел на особиста:

— Александр Яковлевич, подумайте — наличие в батальоне трофейного оружия помогло выжить. Начальник штаба научил бойцов, как использовать его….

— Вот то-то и оно, — зло косясь на Петрова, прервал особист Николая. — Откуда он знает, как его — это вражеское оружие — использовать? Только враг знает…, — и спросил. — Я что, не прав?

— Не правы, Александр Яковлевич, не правы, — возразил Абулову Кожевников. — У Текутьева во взводе все используют оружие, и свое, и трофейное. У некоторых разведчиков даже американское или английское, — акцентировал комбат. — И при этом, вы разведчиков врагами не считаете. Подумайте…. А что касается начальника штаба, мы живы только благодаря ему…, — многозначительно произнес Кожевников, и отвернулся.

Но особист не на шутку разошелся, и не воспринимал здраво слова комбата. Он испепеляющим взглядом смотрел на Петрова. Гнев сделал его глухим и слепым.

— Это, кстати, ответ, Александр Яковлевич, на ваш вопрос, — добавил Николай.

Абулов не мог успокоиться. Он понимал, что Петров сделал все, что мог, даже больше. И то, что он — начальник особого отдела дивизии, до сих пор жив — заслуга именно Петрова. Это Александр Яковлевич тоже понимал. Но неприязнь к Петрову погасить не мог. Он думал: “Неужели наши красные командиры, воспитанные партией Ленина-Сталина, не способны победить каких-то там немцев. И что, царский выкормыш Петров подготовлен лучше, чем военные в пролетарском государстве? А где же марксистско-ленинская диалектика? Где хваленый критерий истины? Что, практика красных командиров не критерий этой самой истины? Или законы диалектики при диктатуре пролетариата не действуют? Что же в мире произошло такого, что “враг Петров” “правее” наших славных “красных маршалов?”

Подполз старшина. В руках он держал три комплекта солдатской одежды.

— Товарищ командир, чистое обмундирование.

Немцы расстреливали командиров, коммунистов, комиссаров и евреев, и поэтому Кожевников приказал старшине отобрать несколько комплектов чистой солдатской формы.

В немецком блиндаже под Лозовой захватили документ, который назывался “Приказ о комиссарах”. В нем черным по белому говорилось, “комиссары опознаются по специальному знаку на рукаве — красной звезде с вытканными на ней золотым серпом и молотом”. Гитлер внушил своим генералам, офицерам и солдатам — законы войны на комиссаров не распространяются. Красных командиров, комиссаров, коммунистов расстреливать немедленно, без суда и следствия. Решение принимает командира взвода — гитлеровский лейтенант.

Гитлер боялся. Политработники гибли первыми. В плен не сдавались. Абулова, как политработника, особиста, расстреляют первым не раздумывая. Это факт.

И тем удивительнее было то, что Абулов одевать форму красноармейца отказался. Его лицо выражало отношение к самому процессу переодевания:

— Я — не предатель, — впечатывал он каждое слово. — Только предатели переодеваются, и срывают с себя знаки различия, — и назидательно прошептал. — Прежде чем отдавать приказ, Кожевников, спроси меня, надо ли мне это переодевание, согласен ли я? Я — старше по должности и воинскому званию, — он открыл рот, чтобы сказать, что он к тому же еврей, но промолчал, рядом были солдаты.

Комбат выслушал Абулова, но хлестко промолвил:

- Всем переодеться!

Сержант положил чистое рядом с комбатом, и отошел. Начальник штаба и комбат переоделись.

— Я ни от кого не прятался, и прятаться не собираюсь. Тем более от фашистов, — и Абулов сложил руки на груди.

— Расстреляют же дурака, — тихо сказал комбат, посмотрев на особиста.

— Пусть расстреляют, но я принесу пользу стране.

Николая упрямство Абулова рассердило, и он в сердцах сказал:

— Какую пользу, Александр Яковлевич? О чем вы говорите?

— Об удобрении, — поддакнул начальник штаба, стараясь теперь использовать любую возможность, чтобы уколоть особиста. И на недоуменный взгляд комбата добавил. — Землю удобрять, чтобы урожай был хороший.

Для Кожевникова высказывание Петрова было в новинку. Он не ожидал от него такого. Лицо Абулова побагровело. Александр Яковлевич готов был разорвать начальника штаба на куски.

— Вот знал я, что ты — предатель. Надо было тебя раньше расстрелять, перед наступлением.

— Александр Яковлевич, переодевайтесь. Это, все-таки, возможность остаться в живых, — старался смягчить обстановку Николай. — Я говорю не про плен. Про снайперов. Они стреляют в первую очередь в командиров, и комиссаров — и спокойно добавил. — А их вычисляют по нашивках на рукаве.

Они с Петровым застегнули солдатские ремни.

— Да не оставят немцы меня в живых, — в сердцах вымолвил Абулов, осматривая обмундирование.

— Почему вы так убеждены?

— Я — еврей.

[1] Балка (байрак на Украине) — длинное и широкое понижение, ложбина с задернованными склонами, выработанная талыми и дождевыми водами.

[2]Командование Юго-Западного направления — командующий Тимошенко Семен Константинович, Член военного совета — Хрущев Никита Сергеевич, начальник штаба — Баграмян

[3] Падь - тот же овраг, только в Сибири.

[4] Личное дело - каждый военнослужащий РККА (ВС СССР) имел личное дело, которое содержало характеристики и представления о назначении на вышестоящую должность.

[5] Высшая мера уголовного наказания (ВМН) - название смертной казни в советском уголовном праве с 1924 по 1958 гг.

Часть 1. Глава 6

Часть 1.

Глава 6.

24 мая 1942 года. 20.00—00.00. Воскресенье. Допрос танкиста.

К Николаю подошел Текутьев.

— Товарищ командир, разрешите.

Николай с уважением относился к Текутьеву — разведчику от бога, который ни разу не подвел, сколько они вместе. А вместе они с начала войны. Но через пятнадцать минут, батальон строится, делится по группам, и каждая получит свой маршрут, и свою точку переправы через Северский Донец. Времени практически не осталось.

— Александр Сергеевич, что вы хотели? Сейчас построение.

— К нам прибился танкист. Он говорит интересные вещи, — Текутьев отличался тем, что говорил всегда главное. Формальности, типа устава или наставления, его интересовали мало, постольку поскольку. Он всегда ценил и свое, и чужое время. За это его Кожевников и уважал.

Комбат смотрел на разведчика прямо, но торопливо, чтобы тот знал — времени нет.

За спиной Текутьева стоял красноармеец в черной куртке и танковом шлеме. Разведчик шагнул в сторону, давая возможность красноармейцу ступить вперед. Солдат рассказал, что он — командир танка, лейтенант. Когда закончились топливо и снаряды, подорвал машину. Это было два дня назад на окраине Лозовой. Где подчиненные — не знает. Ночью экипаж напоролся на немецкий заслон, и разбежался. Кожевников сначала слушал его, а потом его внимание рассеялось. Обычная история. Ничего нового.

Кожевников вопросительно посмотрел на Текутьева. “И что?”, говорил его взгляд: “Сейчас надо двигаться к Северскому Донцу, а ты приводишь ко мне человека, рассказывающего то, что и так знаем”. Разведчик замялся, и промолвил:

— Это не все, товарищ командир.

— Что еще, Александр Сергеевич? — уже в сердцах спросил Кожевников.

Танкист понял, что командир батальона таких историй за неделю наслушался сколько угодно, и продолжил уже с самого главного:

— Товарищ капитан, я предлагаю захватить немецкий танк…, как трофей.

Николай непонимающе посмотрел на Текутьева, на Петрова и Абулова, и промолчал, обдумывая как бы мягче ответить, чтобы ни танкиста, ни разведчика не обидеть. Особисту идея не понравилась сразу. Он высказался однозначно и конкретно: танкист — предатель, и враг. Но Петров согласился с Текутьевым — танкиста надо выслушать. Кожевников недоумевал, почему такую позицию занял начальник штаба — то ли действительно так думал, то ли, из вредности, чтобы навредить особисту. Но из уважения к начальнику штаба решил поговорить с лейтенантом до конца. Он посмотрел на Петрова:

— Ну, Афанасий Петрович, ты предложил, ты и спрашивай.

— Лейтенант, скажи-ка нам, — начал он сразу. — С какого времени ты воюешь, в какой части, и на чем? — спросил начальник штаба.

— Мне двадцать два, пришел с учебки в январе 1942-го, и находился в резерве. В феврале прибыл в КУпянск, в 131-ю отдельную танковую бригаду. Воевал в составе 57 армии Южного фронта, в мае нас передали Юго-Западному фронту, командовал экипажем Т-34.

— А теперь скажи, зачем захватывать? Чтобы обнаружить себя? — Петров критически с ног до головы посмотрел на лейтенанта. — Осталось сорок километров, и путь к переправе батальону нужно пройти незаметно.

— Не получится, — лейтенант смотрел на начальника штаба, признавая в нем офицера, определяющего маршрут.

— Почему? — Николай смотрел на часы, он считал разговор бесполезным.

— Мы в окружении, — лейтенант сказал это так тихо, что даже Кожевников, Петров и Абулов еле услышали.

— Дай мне патрон, Кожевников. Я расстреляю лейтенанта за паникерство, — Абулов сделал шаг вперед.

— Подожди, Александр Яковлевич, — Кожевников подошел к лейтенанту. — Давай в сторонку, — и они отошли от сидящих бойцов. Кожевников обернулся к Петрову и Абулову. — И вы тоже, товарищи командиры, что стоите, идите за нами, так, товарищ лейтенант?

Танкист рассказал, что пять дней плутает по степям. “Я был и в Петровском — там немцы. Дошел до Балаклеи — немцы. В Краснопавловке — тоже немцы. Про Лозовую я уже говорил”, — сказал он.

— Захват танка привлечет внимание противника, и мы точно к реке не выйдем, вы понимаете это? — Николай говорил лейтенанту, но больше убеждал себя. — Говори прямо: ты хочешь умереть в танке?

— Нет, товарищ капитан. Я не хочу умирать, я хочу жить, — лейтенант посмотрел в глаза комбату. — Если мы пойдем группами, то кого-то обнаружат, кого-то нет. Но я видел вас в бою, кого бы не обнаружили, вы их не бросите…, — командиры смотрели на танкиста с удивлением, особенно Николай. — Но немцы только и ждут, чтобы боеспособное подразделение обнаружило себя. Они обстреливают их и артиллерией, и с самолетов — уничтожают боеспособные подразделения. Остальных же деморализуют, чтобы у них исчезла надежда на спасение. Голодные бойцы, без надежды при появлении гитлеровцев поднимут руки. Другой дороги, кроме как плен, у них нет.

— Кожевников, я это слушать не могу. Давай я его расстреляю, — раздраженный словами танкиста Абулов достал наган из кобуры.

— Александр Яковлевич, успокойся, — Кожевников шагнул в сторону, и стал между лейтенантом и особистом. — Расстрелять его ты всегда успеешь. Если бы он хотел сдаться, то сдался бы давно. А он вместо этого, пять дней ходит от села к селу…, и не сдается.

— Сначала один предатель, — Абулов посмотрел на Петрова. — Теперь второй, — особист посмотрел на лейтенанта. — Да делайте вы, что хотите, мне уже все равно, — обернулся и пошел к бойцам.

— Вот что, лейтенант, давай посмотрим на все это с учетом твоих “разведданных”, — Кожевников сел на склон оврага. — Начальник штаба, доставай, — Петров вынул карту, и они с Кожевниковым склонились над ней. Лейтенант стоял в стороне. — Присаживайся, лейтенант, в ногах правды нет, — Кожевников подвинулся.

Начальник штаба удивленно посмотрел на комбата.

— Тайны уже нет. Ты же говорил, что мы в “мешке”,— и продолжил. — Исходя из того, что сообщил танкист, в окружении не только наш батальон. В окружении вся советская группировка. Точками окружения являются, — комбат сделал паузу, и продолжил свою речь. — Балаклея, Петровское, Лозовая, Краснопавловка, — Кожевников обозначил на карте квадрат. — Советские войска немцы “собирают” вот здесь, — он ткнул в нарисованный им же квадрат, карандашом. — Вот поэтому мы вторые сутки идем без боев, — Николай поднял глаза на Петрова. — Афанасий Петрович, мы окружены, — и он бросил карандаш на расстеленную карту.

Петров это понял давно. Только не знал, где место так называемого “сбора”. Если танкист говорит правду, то через километры двадцать мы увидим большое скопление наших войск. И его предположения подтвердятся. Он посмотрел на лейтенанта:

— А ты не простой… лейтенант.

— Так точно, товарищ капитан. Я — командир танковой роты, уже не существующей….

Петров повернул голову к Кожевникову и сказал:

— Командир, завтра нас начнет долбить немецкая авиация, и артиллерия.

Кожевников посмотрел на часы. Прошла не минута, пять. Батальон уже должен выйти. Он поискал глазами старшину, и увидев, сказал негромко.

— Сержант, позовите Текутьева.

Разведчик появился через полминуты.

— Александр Сергеевич, сколько у тебя человек?

— Девять, товарищ командир.

Кожевников прикинул — хватит.

часть 1. Глава 7

Часть 1. Глава 7.

25 мая 1942 года. 00.00 - 02.00. Волобуевка. Захват танка.

Пламя костра колыхалось из стороны в сторону, освещая бронированную машину. Ствол танка нацелился в небо. Винтовки стояли в пирамиде. Сидящие фашисты тянули руки к огню. Несмотря на исход весны, и теплые дни, ночи были еще холодные.

— Herr Obergefreiter, wann fahren wir in die Kaserne?[1] — обратился радист к командиру танка. Но тот смотрел на огонь безразличным взглядом, и нечленораздельно произнес:

— Bald ist noch ein bisschen mehr übrig,[2]— при этом, он показал на бутылку, в которой плескалась мутная жидкость. Восемнадцатого мая погиб его друг, с которым они родом из одного села. Вместе состояли в одном товариществе “гитлерюгенд”[3]. Вместе прошли Польшу, и Францию. С этого дня он пил. И радист понял, что сегодняшнюю ночь они снова проведут в поле. Он лег, и укрылся брезентом.

Ухающий крик филина разрезал тишину. Из темноты появились русские. Танкисты подняли руки. Только пьяный обер-ефрейтор сидел, уставившись на огонь — кроме самогона, его уже неделю ничего не интересовало. Мотоциклисты, пытаясь оказать сопротивление, побежали к пирамиде за оружием. Разведчики свалили их на землю, и зарезали. Командир танка умер, не успев понять, что произошло.

Когда Текутьев подошел, на земле в ряд лицом вверх лежали мертвые — молоденький обер-ефрейтор, и три рядовых в полевой форме — мотоциклисты. Остальные с кляпами во рту растянулись на земле лицом вниз.

— Ну что, летёха, заводи шарманку, — обратился Текутьев к лейтенанту.

Лейтенант запрыгнул в танк, сел на место механика-водителя, переключил несколько тумблеров. Танк молчал. Петр вылез, и, увидев командира разведвзвода, спросил:

— Кто из экипажа живой?

— Что, без “нянек” не можешь? — улыбнулся в ответ Текутьев.

Разведчик с пренебрежением относился к тем, кто не умел пользоваться трофейным оружием. Он раскрыл документы живых. Механика-водителя среди них не было. Командир разведвзвода бросил рядом стоящему бойцу:

— Принеси документы вон тех, — и кивком головы показал на двух немцев, застывших в неестественных позах. Разведчик похлопал по их карманам, вынул документы, и принес командиру. Один из них оказался механиком-водителем.

— Ну все, лейтенант, пиши пропало, механика-водителя зарезали, — и Текутьев протянул документы лейтенанту-танкисту. Тот взял из рук командира разведвзвода лежащее сверху удостоверение, развернул его, и посветил карманным фонариком, а потом поднял голову и невозмутимо сказал:

— Ничего страшного. У них полная взаимозаменяемость в экипаже. Веди любого.

Текутьева слова молодого лейтенанта удивили. Он в разведке с начала войны, а таких подробностей не знал. Разведчик подошел к пленным, и показал двухметровому гиганту на крайнего. Здоровяк схватил немца за шиворот, и поставил на ноги.

С перепуганными глазами, дрожа всем телом, на красноармейца уставился почти мальчик. На него, улыбаясь, смотрел высокий казах Баймуратов Есен. На его лице выделялись широкий нос, и черные узкие глаза. Немец, увидев перед собой “недочеловека” из пропагандистской брошюры “Der Untermensch”[4], мелко задрожал.

Есен вынул кляп со рта фашиста, аккуратно поправил на нем китель, и смахнул с него приставшие травинки.

— Нихт шисен, Гитлер капут![5] - заголосил немец, оглядываясь на огромного красноармейца, беспрестанно повторяя. - Нихт шисен, Гитлер капут!

Баймуратов вынул из-за пояса нож, похожий на короткий меч. Немец подумал, что пришел его конец, и его колени подогнулись. В отчаянии немец опустился на землю, и заплакал. Разведчик недоуменно уставился на, плачущего навзрыд, и промолвил “Кішкентай[6]”. Немец заголосил во весь голос, и земля вокруг его ног потемнела. Баймуратов подошел к нему, и брезгливо срезал пуговицы на его штанах. После этого он разрезал веревки на руках немца. А у того слезы лились из глаз, не переставая.

— Қорқақ[7], — презрительно сказал Баймуратов. — Вставай, — и руками показал движение вверх.

Пленный взялся руками за пояс брюк, подтянул их, и встал на ноги. Текутьев смотрел гадливо на плачущего, и на скулах командира разведчиков заиграли желваки:

— Двигай, гад! — и он пнул немца ногой.

Тот побежал мелкими шагами, чуть не падая, а Текутьев шел за ним, опустив руку на его плечо.

Лейтенант-танкист, посмотрел на подошедших, и спросил:

— Wer bist du in der Panzerbesatzung?[8]

Немец удивленно посмотрел на красноармейца в черном комбинезоне. Всех танкистов он считал братьями, даже противника. А тут перед ним советский солдат в черной форме, к тому же умеющий разговаривать на языке “высшей расы”.

— Tank-Funker[9], — радостно ответил гитлеровец.

— Kannst du einen Panzer starten?[10]

Немец закивал головой, и лейтенант скомандовал:

— Komm ´rüber und versuchte sie zu starten.[11]

— Я не знал, что ты говоришь на их собачьем языке, — удивился Текутьев. — Вот документы остальных….

Немец придерживая штаны, оглядываясь то на Текутьева, то на Баймуратова, вызывавшего у него животный страх, и торопливо полез внутрь бронированного монстра. Лейтенант-танкист взял документы, положил их в карман, и устремился вслед за ним. Через минуту в чреве боевой машины что-то щелкнуло, танк чихнул, из выхлопной вырвался сизый дым. Броня задрожала, словно тело гигантского зверя, и двигатель заработал.

Командир разведчиков жестом показал двум бойцам на мотоцикл. Они побежали к трехколесному аппарату. Один из них открыл топливный бак, посмотрел в него, и жестом показал Текутьеву большой палец. В коляске мотоцикла на станине крепился MG-34[12], и стояли три металлических коробки. Второй красноармеец раскрыл их, увидел ленты с патронами, поднял голову, и заулыбался.

Текутьев повернулся, и пошел к связанным гитлеровцам. Пленных, лежавших на земле, охранял девятнадцатилетний разведчик Баткалов Владимир. Комиссар перед боем читал бойцам газету. Ему в память врезались слова политработника: ” Если ты не убил за день хотя бы одного немца, ты прожил день напрасно”. А накануне мать прислала письмо: ”Твой старший брат погиб. Нелюди сожгли его живым. Отомсти”. Текутьев свистнул. Баткалов посмотрел на командира. Тот чиркнул большим пальцем по горлу. Боец зло улыбнулся, вынул из-за пояса штык-нож, и ударил под левую лопатку обоих фашистов.

Из танка вылез немец-радист, держа в руках штаны, его толкал перед собой лейтенант. Увидев Баймуратова, глыбой стоявшего около танкового люка, фашист задрожал, и из глаз у него снова полились слезы. Текутьев приблизился к лейтенанту вплотную, и прокричал:

— Летеха, тебе этот, — он кивнул головой на дрожащего немца. — Еще нужен?

— Kannst du das Aufladen? [13], — спросил Петр немца.

Тот закивал головой.

— Да, Александр Сергеевич, он у меня теперь заряжающий. А еще нужен механик-водитель, пулеметчик, и наводчик, — он посмотрел на плачущего.

— Sehr gut, bleib in der Nähe des Tanks. Übrigens, wie heißt du?[14]

— Konrad,[15] — Петр похлопал его по плечу, немец отодвинулся в сторону, и лейтенант спрыгнул наземь.

Текутьев посмотрел на улыбающегося Есена, глаза которого превратились в щелки.

— Посмотри за этим гаденышем, — разведчик кивнул своему подчиненному на радиста.

Баймуратов подошел к немцу, и тот задрожал. Разведчик опустил руку на плечо фашисту, и пленный заплакал.

— Малохольный, не боись, сделаешь все как надо, останешься в живых, — сказал с акцентом здоровяк. Но слезы катились по грязному лицу, и немец не мог их остановить.

Среди разведчиков нашли механика-водителя, до войны работавшего трактористом в колхозе. Ощутив подрагивание брони, боец привычно потянул правый рычаг на себя, надавив педаль газа, и машина завертелась на месте. Он заулыбался.

Лейтенант в боевом отделении танка нашел карту, сел рядом с радистом, и немец рассказал, что в Волобуевке расположился штаб “Боевой группы лейтенанта Любке”. Сам лейтенант отдыхает в каменном здании посреди села. Вместе с ним находятся командир пехотной роты, противотанкового, и минометного взводов - лейтенанты Краузе, Глобочник, и Штальке. Пушки стоят во дворе здания. Пехотная рота ночует в казарме. Там до войны демонстрировали кино. Минометчики остановились в магазине. Группу поддерживает “тройка”[16].

Лейтенант выслушал Конрада, но боекомплект проверил. Действительно, танк поддерживал пехоту, и снаряды в нишах боевого отделения стояли только осколочные. Пять подкалиберных и два шрапнельных хранились отдельно. В танке имелись три пулемета с двумя боекомплектами к каждому, а это шесть тысяч патронов. Текутьев подошел к танкисту, и сказал утверждающе:

— Ну что, двинули.

— Так точно, — и спросил разведчика. — Вы поедете где?

— Лейтенант, не беспокойся, — улыбнулся тот. — Я найду место.Твоя задача — штаб, и минометы.

— Есть, товарищ командир, — и танкист радостно приложил руку к головному убору, оглянулся на экипаж, который выглядывал из боевого отделения. — Вперед за Родину, за Сталина! — развернулся по строевому, и побежал к танку.

Он радовался, что снова в танке. Пусть немецком, но делает то, чему его учили. Сам казак, родился в Сибири, в казачьей станице. Станичники поголовно воевали за белых. Мир пришел в Сибирь вместе с победой красных. Всех несогласных с политикой РСДРП(б), проводимой в таежных станицах, и заимках, расстрелять власть не могла. Заселенная очагово, Сибирь бы обезлюдела. Поэтому поступила гуманно. Сдавшихся, принявших новые порядки, пощадили, несдавшихся — взятых в плен с оружием, на ком не было крови, сослали в более отдаленные места, а на ком кровь была, расстреляли.

На отце Петра крови не было. Советская власть его пощадила. Началась новая жизнь, непохожая на ту, что была раньше. Сын окончил семь классов, вступил в комсомол, закончил танковое училище. И стал командиром РККА.

Сейчас, когда экипаж влез в немецкий танк, Петр объяснил, кто чем занимается, и чьи команды выполняет.

— И запомните, мы — единый боевой организм. От действий каждого зависит жизнь каждого, — сказав это, Петр оборвал провода радиостанции, посмотрел на немца, и сказал:

— Nur für den Fall,[17]— и толкнул в спину механика-водителя.

Тот выжал сцепление, включил первую передачу, и двинулся вперед. Из-за облаков выглядывала луна. Бронированная машина надрывно гудела, и лязгала гусеницамии. Впереди с включенными фарами ехал мотоцикл.

Посреди Волобуевки между двумя рядами хат на триста метров вытянулся пруд. На его берегу стоял длинный барак, бывший в мирное время клубом, а теперь служивший казармой для гитлеровцев. За клубом в пятидесяти метрах на двухметровом фундаменте располагалась школа. А через тридцать метров, огороженный стеной из молодой акации, виднелся магазин, рядом с которым стояла десятитонная цистерна с керосином. Все постройки — и клуб, и школа, и магазин утопали в зелени вишневых, яблоневых, и сливовых деревьев.

Мотоцикл остановился у клуба, и бойцы, загнав его между деревьев, поставили пулемет на сошки. Один из разведчиков принес запасные стволы, и коробки с патронами. С брони танка спрыгнули двое десантников, и побежали к строению. Первый занял позицию спереди, а второй - сзади барака.

Танк же поехал к школе. Часовой, стоявший около нее, увидев своих, подошел, и постучал по броне. Из чрева бронированного чудища выглянул Конрад.

— А Konrad, warum nicht in die Kaserne?[18]— спросил часовой. — Ruf Obergefreiter Knabe an[19].

— Er schläft betrunken. Nach dem Tod eines Freundes trinkt er ständig[20].

Он подмигивал часовому, стараясь показать, что в танке русские. Но часовой гримасы сослуживца воспринимал, как шутку над командиром танка. Из темноты появился Баймуратов. Увидев гиганта, часовой оторопел. Разведчик не долго думая, вогнал нож в шею часовому, и аккуратно опустил его на землю.

Конрад оцепенел. Баймуратов вытер лезвие о шинель часового, и зло посмотрел на немца:

— После боя я разберусь с тобой, жаман адам, алаяқ[21].

Конрада потянули за ноги внутрь бронированной машины. И сразу танк двинулся вперед, потом развернулся и выстрелил.Его корпус дрогнул, качнулся, ствол ушел назад, и медленно пошел обратно. Огонь осветил кусты и деревья. На бетонный откос посыпались стекла. В помещении раздался взрыв, крошивший столы, стулья, кровати, и впечатывавший их вместе с телами фашистов офицеров в стены. Рухнула, и загорелась соломенная крыша. Из-под обломков слышались крики, заглушаемые рокотом двигателя.

Танк развернулся, и издав рокот, рванул к тягачам с прикрепленными к ним орудиями. Бронированная машина, не останавливаясь, наехала на сцепку, сплющила ее, и, развернувшись, превратила вторую в груду металла.

Остановившись, бронированный монстр снова выстрелил. Снаряд пробил стену, и сноп искр взметнулся вверх. Огонь охватил все здание. А танк развернулся и двинулся в сторону магазина. Он продрался через кусты акации. Перед зданием фашисты разворачивали минометы. Танк выстрелил картечью, нашпиговав расчет осколками. Следующий снаряд пробил цистерну, керосин вспыхнул, и река огня потекла на минометчиков. Горящие факелы побежали к воде, отсвечивающей зеркалом. Но добежать не смогли — пулеметчик расстрелял их одной длинной очередью.

Внутрь клуба разведчики бросили гранаты. Взрыв разорвал “лимонку”[22] на осколки. Ошалевшие немцы метались по казарме. Они выскакивали в окна под огонь ППШ[23] разведчиков. Оставшиеся забаррикадировались внутри. Но красноармейцы снова бросили гранаты, крыша здания рухнула, похоронив их под обломками.

Над Волобуевкой татакал пулемет.

[1] Господин обер-ефрейтор, когда поедем в казарму? (нем.)

[2] Скоро, осталось немного (нем.).

[3] Гитлерюгенд (Hitlerjugend) — молодёжная организация, которая объединявшая детей и подростков в Германии в 1925-1945 г.г. в духе идеологии национал-социализма. Название дословно можно перевести как «Молодёжь Гитлера».

[4]Der Untermensch (Недочеловек) — нацистская брошюра о нашей стране и нашем народе В 1942 году тираж брошюры достиг десяти миллионам экземпляров.

[5]Нихт шисен, Гитлер капут! (нем.) - Не стреляйте. Гитлеру конец!

[6] Кішкентай (каз.) - малохольный.

[7] Қорқақ (каз.) - трус.

[8] Wer bist du in der Panzerbesatzung? (нем.) - Кто ты в экипаже?

[9] Tank-Funker (нем.) - радист.

[10] Kannst du einen Panzer starten? (нем.) - Завести танк сможешь?

[11] Komm ´rüber und versuch sie zu starten. (нем.) - Залезай и заводи.

[12] MG-34 - немецкий пулемет, который красноармейцы называли “пила Гитлера”.

[13] Kannst du das Aufladen? (нем.) - заряжающим можешь?

[14] Sehr gut, bleib in der Nähe des Tanks. Übrigens, wie heißt du? (нем.) - хорошо, стой около танка. Кстати, как тебя зовут?

[15] Konrad (нем.) - Конрад.

[16] Тройка (Т-III) — советское название немецкого среднего танка Panzerkampfwagen III (Pz.Kpfw.III) во время Великой Отечественной войны. Основной танк гитлеровской армии с 1941 по 1943 г.г.

[17] Nur für den Fall (нем.) - на всякий случай.

[18] А Konrad, warum nicht in die Kaserne?(нем.) - А Конрад, почему не к казарме?

[19] Ruf Obergefreiter Knabe an (нем.) - Позови Кнабе.

[20] Er schläft betrunken. Nach dem Tod eines Freundes trinkt er ständig (нем.) - Он спит пьяный. После гибели друга он не просыхает.

[21] Жаман адам, алаяқ (каз.)– Плохой человек, обманщик.

[22] Ф-1 (“лимонка”) - ручная противопехотная граната, предназначенная для поражения живой силы в оборонительном бою. Из-за значительного радиуса разлета осколков (до 200 метров) метать её можно только из укрытия, бронетранспортера или танка.

[23] ППШ (пистолет-пулемёт Шпагина) - советский пистолет-пулемёт, разработанный в 1940 году конструктором Г. С. Шпагиным под патрон 7,62×25 мм. Являлся одним из основных пистолетов-пулемётов РККА в Великой Отечественной войне.

Часть 1. Глава 8

ВЧасть 1. Глава 8.

26 мая 1942 года. 04.00- 12.00. Вторник. Последний бой.

Когда батальон вышел на берег Северского Донца, Кожевников уже знал, что немцы окружили два советских фронта и собрали части и соединения Красной Армии на площади пятнадцать квадратных километров. Шла завершающая фаза операции “Фридерикус” по окружению частей и соединений Юго-Западного направления. Таким образом, Гитлер открыл дверь на Кавказ, и устремился к Волге.

Но ни Кожевников, ни Петров не знали, что дальше немцы пройти уже не смогут. Харьковский “котел” — это последний фашистский успех. Впереди их “непобедимую” армию ждали поражения. Они покатятся на запад, и будут уже сами погибать в “котлах”, созданных Красной Армией.

Перед взором Николая скакали кавалеристы, чистили оружие пехотинцы, заливали топливо танкисты.

К ним подошел военный в генеральской форме.

— Кто ведет бойцов, доложите?

Николай вышел вперед:

— Командир сводного стрелкового батальона капитан Кожевников. Шестая армия, иду от Краснограда.

К ним подошли другие командиры, на рукавах которых светились вышитые звезды, а подошедший доложил командарму:

— Товарищ командующий, пора. Части и соединения готовы.

Но командарм смотрел на Кожевникова, не обращая внимания на подошедших.

— Сколько человек в батальоне, капитан?

— Думаю, что более шестисот.

Командарм недоверчиво посмотрел на комбата и офицеров, стоящих за ним, а потом с иронией промолвил:

— Думаешь? Как же ты командовал батальоном, если не знаешь, сколько в нем людей?

— Я докладывал, товарищ командующий, что батальон сводный. К нему постоянно пристают, отбившиеся от других подразделений. Поэтому, учет слабый. Но батальон боеспособен, в нем имеется оружие, боеприпасы, даже танк, немецкий, — Николай докладывал, и его душила волна негодования. Генералы повернулись друг к другу. На их лицах читалось удивление.

Сзади Кожевникова стояли Петров, и Абулов. Александр Яковлевич увидел среди стоящих рядом с генералом офицеров начальника особого отдела армии, который жестом показывал, чтобы тот отошел в сторону. Абулов кивнул, но стоял, так как хотел услышать что будет далее.

— Комбат, ты вышел в расположение, когда роли уже распределены, — командарм опустил глаза. — Твоя задача — прикрыть прорыв оперативной группы Юго-Западного направления через Северский Донец силами сводного батальона.

Николай понял, выйти к своим не судьба. Разгрома батальон избежал, но убежать от смерти не удалось.

— Ты можешь оставить за себя другого, — добавил командарм.

А вот этого Кожевников сделать не мог. Да командарм и не ожидал от Николая ответа. Услышав молчание, он приказал организовать оборону, чтобы обеспечить прорыв оперативной группы на восточный берег Северского Донца. Николай обернулся. На него смотрел Петров и улыбался. Комбат подошел к нему, а начальник штаба сказал:

— Проси пулеметы, артиллерию, зенитки и танки.

— Танки им самим нужны, Афанасий Петрович. Прорывать немецкое кольцо чем-то надо, — возразил Кожевников.

— Топлива все равно на всех не хватит. Большую часть танков они оставят. Проси, только пусть горючего оставят, чтобы доехать до позиции.

Кожевников составил список, и пошел к командарму. Все, что он просил, ему выделили.

Когда стемнело, батальон еще рыл окопы на окраине маленького села Приволье. На востоке села протекала Берека, приток Северского Донца. Ее берега болотистые, и ближе, чем на пятьсот метров к ним было не подойти. После заболоченного участка круто вверх на триста метров шла дорога. На самом верху Петров приказал рыть окопы первой роте. Вторая, и третья делала то же самое в двух километрах севернее. Задача батальона — удержать танковые и моторизованные части немцев с юга, и севера.

Кожевников выпросил четырнадцать танков, восемь Т-34, и шесть - английских. Четыре пушки 76 мм, десять сорокопяток, одиннадцать пулеметов “Максим”, семь ротных минометов, и двадцать два противотанковых ружья. Кроме того, для стрельбы по самолетам противника Николай назначил зенитные установки и два счетверенных “Максима”.

Одну дивизионную пушку 76-мм, присвоив ей позывной “Зося-1”, замаскировали недалеко от наблюдательного пункта, и выставили на прямую наводку. Остальные три пушки, с позывным “Зося-2, 3, и 4”, расположили справа. Запасные позиции для них вырыли, в ста метрах от основной. Для удобства перемещения проделали метровые рвы, служившие дорогами, чтобы катить орудия вручную. В леске впереди дивизионных орудий замаскировали сорокопятки. Для каждой, кроме основной, обустроили еще по две позиции - запасную и ложную. В ста метрах впереди сорокопяток, вырыли щели для расчетов противотанковых ружей. Петров приказал связать их ходами сообщения. Танки зарыли в землю по кромки башен. Торчали только стволы. Пулеметы распределили поровну между ротами, а минометы объединили в группы, и сделали их мобильными.

Ночью, в два часа всё скопление советских войск, двинулось к, наведенным саперами, переправам через Северский Донец. В реку столкнули лодки, плоты, доски. И на восток поплыли солдаты, лошади, машины, танки.

Как только заалело небо, появились самолеты-разведчики. Понаблюдав с высоты за, пересекающими реку большими массами русских, они удалились. И через пятнадцать минут появились немецкие бомбардировщики. Зенитки и счетверенные пулеметы батальона заработали в полную силу. В небе возникли облачка взрывов, несколько самолетов с ревом, оставляя за собой черный шлейф дыма, полетели к земле. Остальные сбросили бомбы, и полетели на юг, на свои аэродромы.

Немцы стремились уничтожить батальон, чтобы не допустить прорыв окруженных советских войск.

— Сейчас начнется, — рассматривая горизонт в бинокль сказал Петров. И немцы не стали растягивать удовольствие. На позиции поперли танки.

— Ну, командир, наш выход, — улыбнулся начальник штаба, и скомандовал связистам. — “Зосю-1” на связь, — командир 76-мм пушки молоденький лейтенант, только с курсов, и Петров опекал его. Фамилию командира орудия Петров не запомнил, не хватило времени.

Из динамика рации раздалось:

— “Тополь”, я “Зося-1”, 101-й у аппарата.

— Сто первый, это “Тополь” подпусти коробочки[1] поближе. Жди, когда “Рыбаки” начнут ловлю.

Рация молчала.

— “Зося-1” почему молчишь?

— Понял “Тополь”, — упавшим голосом промолвили в ответ.

Начальник штаба уловил настроение командира расчета, и заговорил открытым текстом:

— Лейтенант, сделай три выстрела по левому флангу. Стреляй в борт. Бронебойный чередуй с болванкой. Сразу после третьего переезжай на запасную. возникнет опасность — “ныряй” в щель… И не бойся. Я отправлю тебе в помощь отделение автоматчиков.

— Афанасий Петрович, — слушая переговоры начальника штаба, произнес Кожевников. — Отправляйся к “Зосе-1” и организуй там все. А здесь я справлюсь.

Петров протянул планшет Кожевникову, и сказал “Есть!”. Взяв с собой автоматчиков, пригибаясь, перебежками, он двинулся в сторону “Зоси-1”.

В небе послышался непрерывный гул. На позиции батальона летели немецкие стервятники — фашистские самолеты. Стерпеть то, что батальон помешал прицельно сбросить бомбы на прорывающиеся войска, они не смогли. Поэтому, смерть, которую они несли, теперь предназначалась для подразделения Николая Кожевникова. Выстроившись в группы по девять самолетов, они начали свой смертоносный танец. С ревом, проникающим в душу, они сбрасывали бомбы, которые взрывались в траншеях, щелях и землянках, переворачивали пушки, пулеметы, и зенитные орудия, смешивали тела бойцов с землей, гарью и копотью, убивая все живое. Освободившись от смерти, бомбардировщики под защитой истребителей, улетели, а на позицию первой роты полезли бронированные машины.

О том, что командир бронебойщиков не выполнил приказ, и не связал щели траншеями, стало ясно в первые минуты боя, когда расчеты противотанковых ружей, охваченные страхом, побежали. Николай потребовал командира роты к телефону. Но наказывать уже было некого, ротный погиб.

Первую линию противотанкистов немцы смяли за первые пять минут. Как будто смакуя и тщательно пережевывая пищу, с наслаждением они давили гусеницами красноармейцев в щелях, и окопах. Выбежавших расстреливали из пулеметов.

Вторая линия, увидев, как гибнут их товарищи, побежала. Их расстреливали в спину.

— “Зося-1” это “Тополь”, почему молчишь? Стреляй, — Кожевников сосредоточено говорил в рацию.

Пушка выстрелила, крайний левый танк клюнул носом. Набалдашник пушки опустился, и вверх от башни потянулась черная струйка дыма. Боковой люк откинулся, из него вылезли фигурки в черных комбинезонах, по которым открыли огонь красноармейцы.

На позиции 76-мм орудия запестрели разрывы. Комбат понял, “Зося-1” себя обнаружила. Нужно менять позицию. Он потянулся за висевшим на груди биноклем.

— Стреляй, лейтенант, — замер Николай с биноклем у глаз. Пушка молчала. — Ну все, пропал пацан!

— Связь с первым орудием, — Николай говорил открытым текстом. — Афанасий Петрович, стреляй!

— Это командир расчета, лейтенант Вяткин…, — без промедления ответили. — Начальник штаба погиб…, осколок…, — раздалось из рации.

— Стреляй, Вяткин, стреляй, лейтенант, — скомандовал Кожевников.

Но орудийный расчет “Зоси-1” опередили. С леска на правом фланге выстрелили “сорокопятки”. Две немецкие машины задымили, а третья закрутилась на месте, и остановилась с перебитой гусеницей. Из танка выскочили три гитлеровца, подхватили размотавшуюся гусеницу, и потянули ее на катки. Из разрушенного трака кувалдой четвертый выбивал пальцы. Из леса снова выстрелили, над подбитой машиной взвился клубок сизого дыма, и фашисты, пораженные осколками, попадали.

Ахнула “Зося-1”, и, высекая искры, раскрошила башню гитлеровца. Взрыва не было, и Николай понял, стреляли болванкой. Тонкий стержень, как иглой прошил башню, раскалил воздух, и взорвал боеукладку, сорвав башню с погона. Тут же на позицию “Зоси-1” обрушился ад.

Напрягшись из последних сил, под обстрелом бойцы сдвинули пушку, и покатили на запасную. На новом месте они развернули орудие, и тут же выстрелили. Танк вильнул, и снаряд пролетел мимо, а бронированный монстр скрылся в лощине. Очередной снаряд угодил в гребень.

— Связь с “Зосей-1”, — скомандовал Кожевников.

Лейтенант ответил сразу.

— Лейтенант жди, когда “коробочка” выскочит из лощины. Она подставит днище. Не упусти момент, иначе натворит дел. Действуй!

— Есть, товарищ командир!

Но бронированной машине не суждено было выехать. Т-34, закопанные по башни, пристально следили за ней с того момента, как она увернулась от 76 миллиметров. Только башня немецкой машины появилась над обрывом, две тридцатьчетверки содрогнулись. Советские экипажи стреляли разными снарядами. Первая послала в немецкую машину подкалиберный боеприпас, скорость которого в два раза больше осколочного, а вторая - осколочно-фугасный. Болванка пробила насквозь башню немецкой “четверки”, сделав метал мягким, а осколочно-фугасный, разорвал ее, — практически смел с корпуса.

Когда бой закончился, красноармейцы собрали раненых, и похоронили убитых. Под гусеницами немецких танков погибла рота бронебойщиков. Изуродованными остовами стояли пушки. Танковые экипажи расстреляли все снаряды. Но прорвать оборону немцы так и не смогли.

По дымящейся, перепаханной взрывами земле, перешагивая через тела мертвых, Кожевников пошел на позицию “Зоси-1”. Среди срезанных деревьев на станине перевернутой пушки сидел Вяткин. На расстеленной плащ-палатке лежали погибшие.

С посеченным телом, но нетронутым лицом, первым лежал Петров. Открытые глаза начальника штаба, смотрели на плывущие облака, а ветер шевелил, подернутые сединой, волосы. Кожевников закрыл глаза сослуживцу, и пошел на командный пункт. В живых осталось пятнадцать человек.

[1] Коробочки-обозначение танков.

Часть 1. Глава 9

Часть 1. Глава 9.

27 мая 1942 года. Среда. Один.

Солнце уже катилось вниз, и Кожевников собрал командиров. Где-то в стороне в небе появились немецкие самолеты. Они, не снижаясь, летели на восток.

— О, смотри, командир, у немцев закончился ужин. Торопятся, сволочи, отбомбиться, и лечь спать, — откликнулся комиссар, снаряжая патронами магазин своего ППШ.

— Нам бы тоже не мешало поесть, — устало сказал Николай.

Один самолет отделился от группы и прошелся над позицией батальона. Остальные полетели дальше. Раздались выстрелы. По немцу стреляли. Самые отчаянные лежали на спине и стреляли в небо. Но самолеты летели высоко, и попасть в них на такой высоте они не могли. Максимум что, так это помешать сбросить бомбы.

С брюха самолета, отделившегося от группы, полетели мелкие точки. Они устремились вниз все быстрее и быстрее, но почти перед самой землей, резко зависли, над ними запестрели белыми грибами парашюты, и точки превратились в ящики, которые медленно раскачивались, раскрывались и с них вываливались какие-то бумажки.

Кожевников посмотрел на старшину. Сержант понял командира, повернулся и быстрыми шагами пошел в сторону окопов. Через несколько минут он возвратился, принес несколько листовок, и протянул их Николаю.

На листке бумаги, в верхнем правом углу красовался нарисованный черной краской череп, а слева готическим шрифтом на русском написали “Смерть протягивает к тебе руки! Подумай о семье! Сдавайся в плен!” Ниже в черной рамке виднелось “С этим пропуском на сторону германских войск может перейти неограниченное количество командиров и бойцов Красной Армии! Приказ Сталина о преследовании семей, переходящих на нашу сторону командиров и бойцов — невыполним. Германское командование не публикует списков пленных. Их имена объявляются только по их личному желанию. Поэтому не бойтесь сталинских запугиваний”. А далее в черном прямоугольнике следовал сам пропуск. “Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побежденную Красную Армию и переходит на сторону Германских Вооруженных Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший прием, накормят его и устроят на работу. Переходить на сторону Германских войск можно и без пропуска, мы и в этом случае гарантируем хороший прием”. А внизу уже на немецком “Dieser Passierschein gilf fur Offiziere und Mannschaften der Sowjetarmee”[[1]1].

— Где взял? - комбат посмотрел на старшину.

— У окопов. Там они у каждого красноармейца.

— Молодец, что забрал, — подошел политрук, и увидев листовку в руках сержанта, изменился в лице.

— Да не волнуйся, комиссар, старшина забрал у бойца, — предугадал его реакцию Кожевников.

— У кого? — комиссар расстегнул кобуру.

— Не спеши доставать, — взял его за руку командир.

А старшина добавил:

— Придется расстрелять всех. Немецкий самолет сыпанул их, как гороха. Все не соберешь.

Кожевников добавил:

— Здорово работают фашисты.

Оперативная группа Юго-Западного направления у села Лозовенька прорвала немецкое кольцо. На ту сторону реки перешло двадцать две тысячи бойцов и командиров, некоторое количество танков, и кавалерии. Но немцы быстро запечатали окруженных уже двойным кольцом: первое — направлено внутрь, второе - наружу. Оставшихся рассекли на две части, и бомбили, расстреливали из пушек, давили танками. У окруженных закончились боеприпасы, топливо, еда. В рядом расположенном селе застрелился командарм с девятнадцатилетним сыном. Надежда на освобождение истаяла.

Ключевую роль в прорыве сыграл батальон Кожевникова. Став на пути гитлеровцев, он обеспечил переход собравшихся красноармейцев через Северский Донец. Подразделение Николая погибло практически полностью, а сами перейти реку уже не смогли. Под покровом темноты Кожевников пробрался к реке. На фоне звездного неба по берегу Северского Донца, повторяя изгибы реки, змеились немецкие окопы. Фашистские патрули курсировали вдоль берега, и стреляли во все подозрительное. Каждые тридцать минут в небо взлетали осветительные ракеты. Найти лодку, или даже кусок дерева, на котором можно хотя бы держаться было невозможно.

Комбат собрал пятнадцать человек, из которых все раненые. Остальные или погибли или враг их рассеял, и взял в плен. Боеприпасов не было. Остались только, чтобы застрелиться.

Николай разделил бойцов на пять троек, и каждой поставил задачу — переплыть реку, и выйти к своим. Это спасет и жизнь, и честь. Командиры групп словам командира верили. Они помнили, что именно он вел их от Краснограда до Северского Донца. Они подняли руки к головным уборам, ответили “Есть!”, и двинулись к реке.

Кожевников остался с Лымарчуком - сорокапятилетним солдатом, призванным с Западной Украины, и раненым особистом. До войны Лымарчук работал конюхом у польского пана, а в батальоне служил ездовым. Утром он исчез. Николай подумал, что тот направился к реке, и переплыл ее в одиночку. Одному перебраться легче. Но у особист высказал особое мнение, не совпадающее с комбатовским.

— Сбежал твой ездовой к немцам, Кожевников. Сдаст он нас, —- хрипел Абулов.

— Какой же ты недоверчивый, Александр Яковлевич. Я верю в то, что ездовой переплыл реку. Он ведь советский человек. А советский человек в плен не сдается.

Абулов рассмеялся.

— А ты, Кожевников, доверчивый, — он тяжело и долго закашлял. На его губах выступила кровь. Когда приступ прошел, он поднял голову. — Сколько лет ездовому?

— Сорок пять?

— Вот…. Из них он только два года под советской властью. Остальные сорок три — в панской Польше. С молоком матери впитал капиталистическую жизнь…, — особист замолчал. — …Дай пистолет, и уходи. Меня расстреляют. Тебе без меня перейти легче.

— Зря ты так, не все же немцы плохие. Есть и те, кто не выполняет преступные приказы. Немецкая культура имеет глубокие гуманистические корни. И одно время немка Россией управляла.

— Это кто же?

— Екатерина. И многих немцев переманила в Россию. Они строили государство российское…

— Которое пало, только рабочий взялся за ружье? Вот она, хваленая немецкая дисциплина…, — он с тоской посмотрел на восток, в темноту, где периодически через равные промежутки времени в небо взлетали осветительные ракеты, потомвперил взгляд в Николая. — Если хочешь выжить, не приводи такие примеры… Все…, Кожевников. Невиновных среди них нет. Многое станет известно, когда погоним фашиста…, — особист и тяжело вздохнул. — А мы погоним…. Всегда гнали. И побеждали…, — Александр Яковлевич вздохнул, и снова с тоской посмотрел в небо. — Так хочется жить…. Но не судьба…, — он посмотрел на Николая. — Оставь наган….

Особист не требовал, просил. Кожевников достал пистолет из кобуры, крутнул барабан. Патронов не было. К тому же, Абулов терял сознание. Николай перетащил особиста в овраг, положил у изголовья гранату, и пошел вдоль берега. “Может найду лодку”, подумал он. Но берег был чист. Он повернул обратно, потому что оставлять надолго раненого особиста не хотел.

Николай перебежками двигался к оврагу, где лежал Абулов. Внезапно он услышал немецкую речь, и упал на ничком. Раздался взрыв. Кожевников вжался в траву, и затаился. Новых взрывов слышно не было. Он поднялся, и двинулся к месту, где оставил особиста. Добежав до края оврага, он опустился и пополз. Первое, что он увидел, - куст терновника, возле которого оставил Абулова. Особист так и лежал укрытый шинелью, но лица у него не было. Вокруг тела Александра Яковлевича в немыслимых позах лежали трупы фашистов. Чьи-то сапоги торчали из терновника. Кожевников спустился вниз. В кустах терновника лежал лицом вниз труп красноармейца. Николай перевернул его. Видно увидев гранату в руках Абулова, он побежал, пытаясь сохранить свою жизнь. Но не успел. Немигающим остекленевшим взглядом на Кожевникова смотрел мертвец, которого раньше звали Лымарчуком.

[1] “Dieser Passierschein gilf fur Offiziere und Mannschaften der Sowjetarmee” (нем.) - этот пропуск предназначен для офицеров и солдат Советской Армии.

Часть 2. Глава 1.

Муся на цыпочках подошла к двери. Опершись о стенку, она одела резиновые сапоги, и потянулась к ватнику[1], который оставила с вечера. Но его на месте не было. Девушка напряглась.

Она догадалась — исчезновение ватника дело рук мамы. Каждый раз, увидев, как дочь собирается выйти, Ганна хватала Мусину телогрейку. “Не пущу!”, шипела она, а Муся повторяла: “Все равно уйду! Пусти!” Их противостояние проходило в полной тишине, слышалось только тяжелое дыхание Ганны, и сопение Муси.

Несмотря на маленький рост и худобу, дочь обладала недюжинной силой, и Ганне каждый раз не удавалось отнять у дочери ватник. Это происходило, когда Мария шла к сестре в соседнее село — Приволье. Ганна и спала на пороге, и закрывала дверь на замок. Ничего не помогало.

И сейчас, приглядевшись, девушка настроилась на борьбу. Но удивилась. Мама просто идела на табуретке, и сжимала в руках ватник.

— Мама, ты почему не спишь? — шепотом спросила Муся Ганну.

— Дочка, как я могу спать, когда ты сама лезешь в петлю, — и заплакала.

Муся обняла ее.

— Мама, не плачь, все же хорошо, — и прижала Ганну к себе, поцеловав ее в макушку, как маленькую.

Мама сжала в объятиях хрупкое тело дочери, и зарыдала:

— Когда ты идешь в Приволье, я не нахожу места…, — вздохнула Ганна. — Как-будто провожаю тебя на войну.

Муся погладила маму по волосам. Ганна причитала:

— …Растреляют ведь дуру… Или того хуже…, снасильничают… Это немчура брезгует нами, а румынам все одно — со своими ли бабами, или с нашими.

— Мама, — промолвила Мария. — Я обещала Оляне, а ты меня задерживаешь…

Ганна сидела на табуретке, и плакала. Говорила, что любит дочь, и желает той добра. Муся в ответ гладила ее по волосам, и успокаивала. Но давно решила выйти, что бы не случилось. И Ганна знала — Муся сделает, как задумала.

Она вытерла слезы концом белого платка, которого не снимала десять лет, с тех пор, как умер муж, и пошла собирать гостинцы. Оляну Ганна не любила, но внуки — Витя и Галя — часто гостили у бабушки, и Ганна привязалась к ним, как к собственным детям. Старшие жили далеко, а Оляна находилась рядом. Всего в трех километрах. Ганна в двенадцатом родила двойню — девочек Христю и Оляну. После девяти сыновей вдруг две девочки. Радовалась Ганна, радовался Иван, муж. Но в восемнадцатом Христя умерла… Тиф. В смерти малютки ничьей вины не было. Так захотел бог, говорила Ганна. А бог в душе каждого. И он всегда о чем-то предупреждает. Главное знать, о чем. Но в Оляне Ганна всегда видела Христю. И сердце ныло. И боль вырывалась наружу. И Ганна злилась. Она не любила эти минуты. Они возбуждали в душе неверие в бога. А он всегда был справедлив к ней.

Село, в котором жила старшая сестра — Приволье — находилось южнее в трех километрах от Червоной Поляны. Муся всегда выходила. чтобы прийти к Оляне затемно. Конечно, рисковала она сильно — Червоная Поляна и Приволье находились в прифронтовой полосе, и в селах хозяйничали фашисты. В Червоной Поляне — румыны. В Приволье — эсэсовцы. В селах действовал комендантский час. С шести вечера и до шести утра движение по селу запрещалось. По дорогам ходили патрули, которые стреляли без предупреждения во все, что движется. Но поскольку света не было, и ночи были пасмурные, запрет действовал избирательно. Патруль мог застрелить не только селянина, но и своего. И румыны его не соблюдали, в Червоной Поляне.

Сегодня Муся опаздывала, задержала мама. Когда девушка перевалила через высотку, и дорога покатилась вниз, уже выглянуло солнце. Ярко-красное зарево рассеивало темноту на востоке. В полыхающем пламени гасли звезды, природа стремилась впрыгнуть в новый день. Повеял ветер, и, разливая по траве росистые багряно-красные искры, на небосклон выкатился оранжево-красный диск.

Но Муся не видела красоты, окружавшего его мира. Она торопилась. Наступающий день мог принести ей не радость, а беду — ее мог задержать патруль, и расстрелять. Муся ускорила шаг.

Незамужняя девушка. Ей исполнилось только семнадцать. По годам женщина, а по сути — подросток. Маленькая, худенькая, с большими глазами. Последний ребенок в семье, и братья шутили: “У родителей на тебя не хватило материала”.

Оляна давно уже замужем. Вышла в тридцать четвертом за главного инженера машинно-тракторной станции. МТС[2] располагалась в Приволье. Федор же приехал из Харькова по комсомольской путевке. Оляна работала трактористкой. Федору молчаливая, и исполнительная девушка понравилась. Он сделал ей предложение. Оляна испугалась, и ответила отказом. Высокий, и красивый, но серьезный. Старше Оляны всего на два года, он занимал должность главного инженера МТС. К нему с уважением относились в селе, даже те, кто был в два раза старше.

Уговаривали Оляну всем селом. Говорили, что он любит ее, первым предложил замужество. Да и не пьет, как местные. К тому же образованный, имеет высшее образование. Двадцать шесть, а уже руководит машинно-тракторной станцией. Но хаты у него не было. И городской. В селе их не жаловали. Относились к ним с предубеждением. Муся, которой было десять, еще девочка, обняла Оляну и сказала: «Федор хороший». Они поженились.

С тех пор Оляна жила в Приволье у мужа, где он снимал комнату в хате. Но через год, когда родился их первенец — Витя, Федор построил хату. Уже свою. Строили всем селом. Пришли даже из соседних сел.

Федор ко всем без исключения относился с уважением. Спрашивался, не стесняясь, что не понимал в сельской жизни. И Галя в тридцать седьмом родилась уже в своей хате. Муся же навещала сестру сначала раз в месяц, но с появлением племянников девушка оставалась у Оляны неделями. С началом оккупации для Муси ничего не изменилось. Она по-прежнему все время гостила у сестры.

К началу немецкой оккупации Харьковской области Виктору исполнилось семь,— Гале — пять. Вроде маленькие, но со взрослым характером. Кроме того, у сестры жила Ирина — ее золовка, младшая сестра Федора. Красивая, и интеллигентная, до войны работавшая секретарем Харьковского обкома комсомола. В селе ее знали с тридцать седьмого, и порой принимали за свою. Она относилась к детям Оляны, как к родным.

Несмотря на разницу в десять лет, сестры были близки. В семье бытовала легенда, как в далекой Башкирии, куда семья устремилась на заработки во время НЭПа[3], Оляна защитила маленькую Мусю.

В тот год Оляне исполнилось двенадцать лет, а Мусе – шесть месяцев. Ганна родила Мусю, в сорок семь. И она стала любимицей мамы. Осенью двадцать четвертого Иван Гончар заколотил окна, и с семьей отправился в новые края, где власть давала землю, в Предуралье. Ближе к Башкирии похолодало, и селяне на коротких остановках меняли продукты на теплые вещи. У переселенцев к тому времени осталось только сало. А поезд проезжал места, где жили мусульмане. И мена шла трудно. На одном из полустанков паровоз, оставив вагоны, уехал пополнять воду.

Взрослые ушли на базар, а Оляна осталась с грудной Мусей. Она сидела в углу вагона, и баюкала сестренку. Вдруг открылись двери, и в полоске света появились двое молодых людей. Одетые в кафтаны[4], с лисьими малахаями[5] на головах, парни крутили головами, пытаясь привыкнуть к резкой смене яркого света, и рассмотреть вещи в вагоне. Увидев Оляну с грудным младенцем на руках, парни двинулись к детям. В руках одного из них появилась попона[6]. Оляна взяла в руки топор. Молодые люди засмеялись. Посмотрев друг на друга, они гортанно заговорили на незнакомом языке, и осторожно ступая по полу, усыпанному соломой, пошли в сторону девочек. Оляна решительно поднялась. Злобно сверкнули белки глаз незнакомцев.

Ганна вместе с переселенцами двигалась в сторону местного базара. Под настороженными взглядами аборигенов[7] она почуяла неладное, и повернула обратно. Подойдя к железнодорожным путям, она, увидела открытые двери вагона, зиявшие темным провалом, и истошно закричала. Со всех сторон на крик сбежались люди. Шум толпы напугал парней. Они спрыгнули на землю, и убежали.

С тех пор, это стало семейной легендой, где Оляна представлялась героиней. С каждым разом легенда обрастала новыми подробностями, в которых Оляна представлялась чуть ли не воительницей.

А весной двадцать восьмого НЭП советское государство свернуло, и Иван с семьей вернулся обратно на Украину…

…Воспоминания Муси прервал стон. Она прислушалась. Шевелились кусты терновника, листья деревьев в лесополосе. В воздухе пахло свежестью молодых деревьев, и землей, истосковавшейся по человеческим рукам. В этом шуме она услышала стон, который доносился из зарослей терновника. Свернув с дороги, Муся раздвинула ветви. На земле лежал красноармеец. Девушка подошла к нему, присела, и расстегнула гимнастерку. На груди зияла рана, вокруг которой запеклась черная кровь.

Муся взвалила раненого на спину, и вышла на дорогу. Она шла, держась лесополосы, но через минуту поняла, что одной ей не донести. Она свернула с дороги, и в терновнике собрала прошлогоднюю траву, постелила, и положила раненного.

Она побежала за огородами. Добежала до хаты сестры. Во дворе никого не было. Девушка зашла в хату. Увидев Мусю, Галя бросилась к тетке, и закричала:

- Ура, Муся пришла, - ее босые ноги прошлепали по земляному полу, девушка наклонилась, та обняла ее. Муся прижала племянницу к себе.

Витя улыбался, Оляна радовалась сестре.

- Здравствуй, Галчонок, - сказала Муся.

Солнечный луч скользнул по лицу, и одежде сестры, и Оляна увидела на фуфайке кровь.

- Ты ранена? - испуганно произнесла старшая.

Муся раскрыла торбу, достала гостинцы, и обыденно ответила:

- Нет, что ты. Просто, по дороге нашла раненого. Принести не смогла, тяжелый…. Вечером вместе принесем.

В хате повисла тишина. Слышалось дыхание женщин, и повизгивание ребенка, который копошился в торбе.

- Зачем? – спросила Оляна.

- Я не могу донести одна, - Муся распрямилась, и посмотрела на сестру.

- Ты меня не поняла. Я спрашиваю зачем? Ты отвечаешь только за себя, а я – за детей, за Ирину, - Оляна посмотрела на сестру и продолжила. – Расстреляют не только меня…, детей… Я этого не хочу.

Муся вскинула голову:

- Ты что же, боишься? - она искала намек на страх в лице Оляны, и не находила.

- Нет…не боюсь… Но пойми, я не одна…. Дети, Муся… , они же твои племянники. Ты ими хочешь рисковать?

- Нет, не хочу.

Мусин ответ успокоил Оляну, и она продолжила:

- Тогда пусть остается в лесополосе… Он, к тому же, раненый. Пусть умирает…, война.

Из дальней комнаты вышла Ирина.

- Здравствуй, Муся, - и повернулась к золовке. - Уля, разве так можно? - Ирина называла жену брата Ульяна. Она жила в хате Оляны с января сорок второго, как член семьи, и считала, что имеет право высказаться. - Он ведь наш…, красноармеец.

- Сначала заведи своих, а потом читай проповеди, - чуть не со злобой в лицо родственницы полетели слова Оляны. Они затронули душевную рану Ирины. Она пять лет замужем, но детей нет. Причинами бездетности Ирина ни с кем не делилась, но тема детей в разговорах с подругами постоянно всплывала. “Правильно”, - говорили они: “Нужно пожить самим, а уж потом детьми обзаводиться”.

Но Ирина считала по-другому. И слова Оляны задели ее. Она смолчала. Но сорвалась на крик Муся:

- Ты - не советский человек, ты - предательница! И мне не сестра! - кричала девушка.

Оляна смотрела расширенными глазами. Такой реакции от Муси она не ожидала.

- Ты разве не понимаешь, - кричала младшая. - Из нас троих, только ты можешь оставить его, как мужа. Ирина - пришлая, а я - незамужняя.

Теперь пришла очередь удивляться Ирине. В порыве Муся сказала то, что об Ирине думали в Приволье. Золовка почувствовала себя чужой. Ничего не говоря, она выскочила из хаты.

Во дворе Ирина остановилась. Ее привлек шум, доносившийся с улицы.

По дороге нескончаемой лентой тянулась колонна пленных. В пропитанной потом и пылью рваной форме, с изможденными, небритыми лицами землистого цвета, они шли, едва волоча ноги. Воздух разрывали лающие, чужие команды. Конвоиры с засученными рукавами, красными от загара и злобы лицами, работали прикладами, загоняя отстающих в строй.

Один из солдат, совсем мальчик, с равнодушным, опустошенным лицом, шагнул из строя и опустился на обочину. Силы оставили его. Конвоир выстрелил, и тело откинулось на спину. В равнодушную синь неба смотрели остекленевшие синие глаза.

Из колонны, забыв обо всем, рванулись двое. Но прозвучала короткая автоматная очередь, и они упали рядом с товарищем, корчась в пыли. Немецкий офицер подошел к ним. Вынул пистолет из кобуры, прицелился, и два аккуратных выстрела прозвучали один за другим.

А солнце нещадно жгло землю. От зноя у пленных трескались губы, распухали языки. И по всей длине этого потока людского горя перекатывался шепот: «Воды… воды…воды…» — и в ответ ему эхом отзывалось: «Пить… пить…пить…».

Ирина повернулась и побежала к алюминиевой выварке[8], наполненной водой, около которой лежал ковшик. Она схватила его, и судорожно искала, во что набрать. Женщина поворачивала голову то вправо, то влево, и, ничего не найдя, побежала в хату. Хлопнула дверь, и Оляна с Мусей увидели искаженное гримасой лицо Ирины, глаза, полные ужаса, и подумали – случилось что-то страшное.

- Воды! - потерянным голосом только и смогла вымолвить женщина.

- На улице, в выварке, и в углу в ведре, - почти хором ответили обе.

Золовка посмотрела по сторонам. На входе на табуретке стояло алюминиевое ведро с привязанной к нему кружкой. Ирина подбежала к нему, двумя руками схватила его, и потащила на улицу. Оляна и Муся, выбежали следом. Вода в ведре раскачивалась из стороны в сторону в такт движению женщины, и выплескивалась. Крупные капли падали на ноги, на землю, а за ведром, стуча, и переворачиваясь, скакала кружка.

Выйдя на улицу, Ирина увидела, что на дороге немцы избивают пленных, крича при этом: “Russisches Schwein[9] , у мостика через ручей гитлеровец вскинул винтовку и выстрелил. Упал красноармеец в расстегнутой шинели с оторванным хлястиком.

Со всех дворов на улицу к дороге бежали женщины, неся в руках вареную картошку, сало, лук, хлеб. Через головы конвоиров все это они бросали в толпу. Пленные ловили продукты, набивали ими карманы, запихивали в рот, чтобы уже никто не смог отобрать них. Фашисты кричали: “Zurück! Weg”[10] (Назад! Прочь!)”, и не давали женщинам приблизиться к колонне. Но те теснили немцев, и бросали, бросали, бросали.

Ирина с силой врезалась в край колонны, и с грохотом поставила ведро. Истощенные люди, напирая друг на друга, оттеснили её от ведра, и опрокинули его. Вода хлынула на землю, превращая сухую пыль в жидкую грязь. И тут же, не обращая внимания на крики конвоиров, красноармейцы бросились на колени, зачерпывали жижу пригоршнями, и жадно глотали ее.

Немец, увидев женщину, стоящую с полными ужаса глазами, ударил ее прикладом. Ирина упала на спину, и раскинула руки. Юбка задралась и открыла белоснежные колени. Немец закинул винтовку за плечо, и плотоядно заулыбался. “Ишь чего захотел, черт нерусский”, - подумала Оляна, и они с Мусей кинулись к родственнице, подняли ее, и потащили во двор. Дойдя до калитки, Оляна обернулась, крикнула “Варвар” и плюнула в фашиста. Слюна, не долетев до гитлеровца, упала на землю. Лицо немца исказилось злобой, он передернул затвор. Оляна с Мусей услышали, как железо скользит по железу. Фашист вскинул винтовку и выстрелил. Со ствола вырвалась яркая вспышка. Муся открыла рот, и чуть не закричала. К ногам женщин упала кленовая ветка. Немец крикнул: “Weg, weg!”. Обернулся и потопал к колонне.

Когда Ирину положили на кровать, Оляна посмотрела на Мусю, и сказала:

- Мы принесем раненого.

[1] Ватник или телогрейка - стёганая куртка с внешним слоем из хлопка или бязи с подкладкой из ваты, ставшая символом советской эпохи, основное предназначение которых — защита от холода

[2] МТС (машинно-тракторная станция) в СССР — государственное сельскохозяйственное предприятие, обеспечивающее техническую колхозам. МТС обслуживали и ремонтировали тракторы, комбайны и другую с/х технику и сдавали в аренду колхозам.

[3] НЭП - новая экономическая политика - социально-экономические преобразования в СССР, проводившиеся с 1921 по 1928 годы. Во время НЭПа применялись методы рыночной экономики, но сохранялся государственный контроль над ключевыми сферами жизни.

[4]Кафтан — верхняя одежда, запашная или распашная, часто долгополая, элемент костюма многих народов Евразии.

[5] Малахай (также малакай) — исторический мужской головной убор в Центральной Азии, коническая меховая шапка с большими ушами. Типичный М. имеет четыре лопасти: две прикрывают уши, одна — затылок и шею, еще одна образует подобие козырька. Удлинённая задняя часть, как правило, декорирована хвостом пушного зверя.

[6] Попо́на - покрывало, накидываемое на круп лошади для её защиты от переохлаждения или насекомых. Делается, как правило, из овчины.

[7] Аборигены - коренные жители, население какой-либо страны, местности.

[8] Выварка - как правило сорока литровая кастрюля для хранения запасов воды.

[9] Russisches Schwein (нем.) - Русские свиньи.

[10] Zurück! Weg (нем.) - Назад! Прочь!

Часть 2. Глава 2.

Часть 2. Глава 2.

Как стемнело, Оляна и Муся вышли во двор. Около выварки стояла тележка, на которой возили питьевую воду с единственного колодца посреди села. Ее смастерил муж Оляны — Федор, когда работал в МТС. Она посмотрела на нее, и с благодарностью вспомнила его.

Взяв тележку, женщины потащили ее по тропинке, шедшей вдоль посаженной картошки. Тележка не скрипела, и шла ровно. Федор сделал ее на совесть.

Тропинка уперлась в дорогу, шедшую за огородами, и, дойдя до нее, женщины повернули налево. Было облачно. Ветра не было. Луна спряталась за облаками, и только звезды наблюдали за сестрами. Показалась посадка[1]. Оляна с тележкой остановилась у края лесополосы. Муся перешла дорогу, и всматривалась в заросли терновника, пытаясь найти место, где оставила раненого.

Николай открыл глаза. Голова разламывалась. В глазах двоилось. Любое шевеление отдавалось болью. Во рту было сухо, и хотелось есть. Со стороны дороги он услышал перешептывание. Кто-то раздвинул ветви и шел в его сторону. Николай медленно поднялся и, стал в тень.

Муся раздвинула ветви. Никого нет. Засосало под ложечкой: “Где же ты?”. Тревога усилилась: “Немцы или кто из села?”. Она закрутила головой. В этот момент ей зажали рот, и потащили в заросли. Дышать стало нечем. Муся потеряла сознание.

По щекам кто-то бил. Муся открыла глаза. Перед ней на корточках сидел красноармеец. Поперек губ он держал палец, а ладонью левой руки зажал ей рот.

С лесополосы донесся шепот сестры:

- Муся… Ты где? Муся…

Красноармеец глазами показал, молчи, и прошептал:

- Тихо, девочка…

Муся не испугалась, и жестом показала, чтобы он убрал руку. Красноармеец убрал руку, и Муся прошептала:

- Мы тоже свои. Я — Муся. Это я вас спрятала... Мы пришли за вами.

- А с тобой кто?

- Сестра… старшая… Идти можете?

- Могу, но медленно.

- Тогда пошли…

Раздвинул ветви терновника, они вышли на дорогу. Красноармеец опирался на плечи девушки, а она крепко стискивала его туловище. В лицо подул ночной ветерок. Как маятник, красноармеец шатался из стороны в сторону, и горой возвышался над Мусей. Они перешли дорогу. Оляна увидела их, и кинулась к ним.

— Можете сесть, — показала Муся на тележку, которую держала за веревку сестра.

— Нет, спасибо, я попробую сам.

Ночь накрыла землю темным покрывалом. Луна висела высоко над горизонтом, проливая холодный свет. Её лучи серебрили верхушки деревьев. На небе мерцали звезды. Слышались звуки ночной жизни. Воздух пах свежестью.

На фоне звездного неба три фигурки шли вдоль огородов. Пел ночной соловей, слышалась трель зорянки[2]. Оляна остановилась, поправила выбившиеся волосы из-под косынки:

— Скоро рассвет, - на востоке появилась светлая полоса.

— Через полчаса будем в хате, — подняла на сестру встревоженный взгляд Муся.

— Надо бы быстрее, — Оляна обхватила раненого с другой стороны, и они пошли вдоль огородов.

От ставка[3], потянуло прохладой, и послышалось кваканье лягушек. Воздух медленно наполнялся живыми звуками.

Через двадцать минут женщины свернули к темной стене вишневого сада, пошли по тропинке, и красноармеец увидел побеленную хату под соломенной крышей.

— Пришли, — Оляна упала на завалинку, отдававшую запахом глины, смешанной с кизяком[4], вытерла пот со лба, и прошептала Мусе. — Веди его на горище[5].

И Муся потащила раненого к лестнице.

— Погодите, — шатаясь, промолвил красноармеец, и сам полез вверх. Девушка двинулась следом. Когда поднялись, раненый в изнеможении упал на настил. Муся подняла его, подставила плечо, потащила в темноту, и осторожно положила у дальнего фронтона[6].

Наверху лежала куча армейского обмундирования — хлопчатобумажного солдатского, полушерстяного офицерского. Муся укрыла раненого шинелями и полушубками.

— Лежите, я сейчас принесу поесть, — и побежала к выходу.

— Пить…, принесите пить, — вдогонку ей прошептал красноармеец.

Девушка исчезла. Через некоторое время дверь открылась, Муся перепрыгнула порог, подошла к раненому, поставила на пол банку с водой, миску с хлебом и салом.

Красноармеец взял банку, и жадно начал пить. Его кадык на худой шее шевелился в такт каждому глотку, и когда вода в банке закончилась, открыл глаза, виновато посмотрел на Мусю, и вымученно прошептал:

- Извините….

Муся улыбнулась глазами. Теперь, несмотря на голод, сало и хлеб раненый откусывал маленькими кусочками, и неторопливо жевал. Когда он закончил трапезу, Муся протянула тряпку. Раненый вытер руки, и отдал ее девушке. Его осоловевшие глаза, закрывались.

— Поспите, — прошептала девушка, и укрыла его шинелями.

Красноармеец посмотрел на нее:

— ….Гитлеровцы в селе есть?

— Иногда наезжают. Село ведь маленькое… В основном приезжают полицаи.

Красноармеец протянул руку:

— Меня зовут Николай… Кожевников.

— Муся, — девушка взяла руку раненого. Николай держал тонкую руку девушки в своей большой и грязной. Привыкший командовать мужчинами, он не знал о чем говорить с девушкой.

Снизу послышалось карабканье, и в дверном проеме появилась голова Оляны.

— Муся, ты где? Спускайся вниз.

— Сейчас, — встрепенулась девушка, и обернулась к раненому, — Спите, — и шагнула к выходу.

Около двери Муся повернулась, посмотрела на Николая, и улыбнулась, потом перешагнула порожек, стала на верхнюю ступеньку лестницы, и закрыла дверь. Наступила темнота. Николай закрыл глаза, и сон свалил его.

А в хате на совещание собрались женщины — Оляна, Муся и Ирина. Дети спали. Лицо Ирины распухло - под левым глазом образовался фиолетово-черный синяк.

— Я, наверное, выгляжу ужасно, — трогала она лицо руками.

Муся молча протянула ей маленькое зеркальце. Но Ирина не взяла его.

— Он — твой муж, — сказала Муся Оляне. — Сходи получи справку у Скирды. Нестор Скирда до войны председательствовал, а сейчас немцы назначили его старостой.

Оляна посмотрела на девушку, и подумала: “Сказать то просто, но вот поверят ли немцы и полицаи? А односельчане, дети…”. Муся ждала ответ.

— Что молчишь?

Оляна представила, что незнакомый мужчина ходит по двору, как муж, она называет его Федором, а Галя и Витя - папой. Сердце защемило. Федора она любила. Замкнутая по характеру, не показывала на людях любовь к мужу. Но на селе знали, Оляна в Федоре души не чает.

— Мы договорились, что он - мой муж, — ответила она сестре. — Но за справкой не пойду. Он совсем не похож на Федора…. Ростом только. Нестор - друг Федора. Он его знает, как облупленного. Стыдно. Не пойду я.

— А кто пойдет? Ты - жена. Ты и должна идти, — Муся посмотрела на сестру. — Он что, будет жить в хате без справки? Тогда немцы его точно расстреляют, если узнают…, а заодно и нас.

— Что хотите делайте, свое я сказала. Я врать не умею, — Оляна встала. Согласилась на то, что красноармеец — ее муж. А все остальное пусть решают Муся и Ирина.

Девушка посмотрела на золовку, которая рассматривала синяки на своем лице.

— За справкой придется идти тебе.

Ирина продолжала трогать свое лицо, и не сразу поняла, что обращаются к ней. “Как же больно”, думала она.

— Слышишь…, к тебе обращаюсь, — Муся потянула золовку за рукав. Ирина подняла голову.

— Что?

— Справку возьмешь, — утвердительно произнесла Муся.

— Какую справку?

— Что раненый — муж Оляны.

— Почему я? — и посмотрела на сестер.

— Больше некому. Не мне же идти. Все село будет смеяться — незамужняя Муся спасает мужа… Смешно….

Золовка протянула зеркальце Мусе, и сказала:

— Он мне не муж, а Улин. Она пусть и идет.

Муся потерянно посмотрела на родственниц, а потом встала и начала собирать вещи.

— Ты куда? — Оляна удивленно смотрела на нее.

— Ухожу… к себе… в Червоную Поляну. Я там живу, если ты не забыла, — она сделала ударение на слове “там”, и подняла глаза на родственниц. — А вы … разбирайтесь тут сами. Я устала от вас. Если вы — люди, так поступайте по-людски. А вас все время надо уговаривать.

Муся перекладывала свои вещи с места на место. Оляна и Ирина понимали, что Муся никуда не собирается. Она просто психологически давит на них. Оляна в такие минуты Мусю не любила, и упрямо молчала.

Вдруг раздался голос золовки.

— Ладно, схожу, — и добавила. — Но гарантировать ничего не могу.

Ирина кривила душой. Скирда — подпольщик. И она знала об этом. Он справку выдаст в любом случае. Оляна осуждающе смотрела на Ирину: “Зря вмешивается, — думала она. — Муся бы все равно согласилась. А посылать Ирину в управу, все равно, что овцу в пасть волку”. Она вздохнула и вышла из хаты.

[1] Посадка (лесополоса) - насаждения из деревьев, служащих для ветро- и снегозадержания, что предотвращает эрозию почв.

[2] Малиновка - мелкая птица семейства мухоловковых, поющая в основном перед рассветом и на закате.

[3] Ставок (укр.) - пруд.

[4] Кизяк — высушенный или переработанный навоз, используемый в качестве топлива, для создания саманных (глиняных) кирпичей при строительстве мазанки (хаты).

[5] Горище (укр.) - чердак.

[6] Фронтон — часть фасада здания под крышей, где располагается мансарда или чердак.

Часть 2. Глава 3.

Солнечный луч упал на лицо Николая, и он открыл глаза. “Впервые за месяц выспался”, подумал он, и потянулся. Лестница заскрипела. Николай насторожился. Дверь распахнулась, и переступив порог, по горищу уверенно кто-то пошел. Николай из-за печной трубы увидел, что это маленькая девочка. Большие глаза смотрели в упор на Николая любопытным взглядом.

- Привет, - машинально сказал он.

- Дядя, ты кто?

Галя, дочка Оляны смотрела во все глаза. Муся рассказала, что на чердаке раненый красноармеец, и Галя и Витя должны называть его папой.

- Почему? - спросила девочка тетку.

- Это игра, о которой немцы знать не должны, - ответила Муся.

- Но он же не папа, - хотела схитрить Галя, чтобы разговорить не Мусю, а маму. Ей было интересно, что скажет родной человек.

Но Оляна ответила кратко:

- Если не назовешь, немцы его расстреляют, - и замолчала. Так много она редко говорила.

Несмотря на возраст, Галя в свои пять знала, что такое смерть. Немцы арестовали соседскую девочку Машу, с которой она дружила, ее маму и четырехлетнего Мишу.

Как только она услышала маму, слезы застлали глаза, и она вспомнила, что тот день, когда Машина мама готовила вареники. Галя с Машей играли в куклы, а рядом возился брат, когда во двор вошли немцы. Впереди на длинных ногах в черных блестящих сапогах шел худой дядя в фуражке с высокой тульей, и холодными глазами. Гале даже показалось, что глаза немца похожи на лягушачьи. Лягушек они с Витей как-то ловили в пруду. Все зеленые большие. Бр-р-р…. Она повернулась к Маше, чтобы сказать о том, что во дворе чужие, но подружка уже побежала в летнюю кухню.

Сзади худого дяди шли два полицаи, и несколько солдат с винтовками в руках. Немецкий офицер указал на нее указательным пальцем.

- Jude[1]?.

Девочка закаменела. Она не поняла его.

- Кто ты? - медленно выговаривая слова, наклонившись к девочке с акцентом спросил он.

Галя непонимающе смотрела на немца. Офицера раздражало то, что его не понимают. Он был убежден, что русские должны говорить на немецком. Это их удел, иначе - смерть. Он терпеливо повторил вопрос.

- Ты еврей? - глубокие глаза, аккуратный маленький нос, высокий череп, маленькие уши, рот, и тонкие губы - говорили о том, что перед ним не еврейский ребенок. Впрочем, один признак его настораживал - курчавые волосы. Но, несмотря на волнистость, они у девочки светлые, почти белые, как у немецкого ребенка. Здесь в Советской России никогда не поймешь, где еврей, а где нет. Волосы курчавились у многих. Но они не были евреями.

- Я не знаю.

Проще причислить девочку к евреям, чем тратить время на выяснение, подумал офицер. Но ошибиться нельзя. Чем такие ошибки заканчивались, он знал. Ошибающихся в плен русские не брали, расстреливали. 332 полк повесил какую-то диверсантку в Подмосковье, и теперь его уже два раза уничтожали почти весь.

- А кто твой мама?

Галя смотрела на немецкого офицера, и страх был в ее глазах. В сарае недовольно замычала корова. Галя повернула голову. Из сарая за веревку, накинутую на рога Пеструшки, соседской коровы, тянул пожилой немец. Она упиралась, и не хотела выходить во двор. Пеструшка - Машина любимица. К себе она подпускала только Машу и ее маму. Всех остальных бодала. Галя испугалась, что корову ведут на расстрел. Пожилой солдат вытянул Пеструшку из сарая, а в худой зад корову толкал молодой солдат, при этом он улыбался, и что-то говорил.

Страх, сковавший Галю, исчез. Она подбежала к корове, схватила ее руками за шею, и повисла на ней. Корова ласково посмотрела на Галю, мотнула головой, пытаясь сбросить девочку.

- Eine gute Hausfrau[2], - промолвил офицер, и Галя снова его не поняла.

Девочка погладила Пеструшку.

- Пеструшка, Пеструшка, хорошая. Ты не бойся, я тебя в обиду не дам, - сказала она ласково. А потом набралась смелости и посмотрела на офицера:

- Это моя корова. Не забирайте ее.

Полицай, находившийся ближе к офицеру, перевел. Немец улыбнулся одними губами, и что-то сказал. Полицаи скинули винтовки, взяли их наперевес, и подбежали к девочке.

- Пойдем, - сказал старший.

Из летней кухни в сопровождении немецких солдат вышла Машина мама с дочкой.

- Господин офицер, отпустите девочек, - подошла она и сказала. - Они - соседские. Приходят ко мне, потому что любят мою стряпню, - и она подтолкнула Машу к Гале, стараясь не смотреть на дочь. Полицай снова перевел. Галя смотрела на тётю: “Маша же ее дочь. Почему она говорит, что она - соседская?”

Немец посмотрел на Машу, и поднял голову на женщину. Из-под платка торчали темные вьющиеся волосы, на офицера смотрели большие черные глаза. Лицо украшал красивый нос с заметной горбинкой, и плотно сомкнутые, чуть толстоватые губы. Настоящая еврейка.

- Jude? - спросил офицер женщину.

- Нет, я не еврейка. Я - украинка.

Немец заложил руки за спину, и медленно обошел ее вокруг. К тете шагнула Маша и обняла маму за ноги. Она оторвала от себя девочку, и ласково смотря в глаза сказала:

- Машенька, иди к своей маме, - как-то по-особенному прозвучало “своей”. И Галя догадалась - тетя Язя хочет, чтобы Маша пошла с ней. Но дочка заплакала.

Офицер улыбнулся. Маша была копией тети Язи.

- Verhaften[3] - коротко рявкнул он, обернулся и пошел со двора.

Полицаи подошли к тете Язе с Машей, и сказали.

- Пошли.

Тетю Язю и Машу отправили в Лозовую, и Галя больше их не видела. Она слышала, что немцы расстреливают хороших людей. Если раненого расстреляют, то он точно хороший. И согласилась называть его папой.

А вот Витя заупрямился. Никакие уговоры на него не действовали. Я не буду называть чужого дядю папой, - говорил он. - Нет, и все. Галя втолковывала ему. Витя недовольно сопел, и говорил: У меня уже есть папа, и другого мне не надо. Муся увела его в Червоную Поляну к бабе.

Галя папу тоже любила, но таинственное слово “красноармеец” манило ее. По тону, с каким говорили взрослые, девочка чувствовала, что здесь скрыта какая-то тайна.

Поэтому, как только она проснулась, побежала на чердак. Посмотрев на раненого, Галя разочаровалась. Да, он не похож на папу. Папа - русый, а новый папа черный. Нос у раненого с горбинкой, тогда как у папы картошкой, из-за чего он сам над собой посмеивался: “Сразу видно, что родители нашли меня в картошке”.

При виде девочки Кожевников вымученно улыбнулся.

- Я - дядя Коля, - и он протянул девочке руку.

Галя смотрела на худую, грязную руку, с синими прожилками, взяла ее, и слегка пожала, чтобы не причинить боль.

- Дядя? - удивилась она. - А мама сказала, что ты - папа.

У Николая кружилась голова. Он с трудом понимал, о чем говорит эта девочка. Но “папа” услышал. Чтобы убедиться, что он не сумасшедший, ущипнул себя. Измученное тело болело… “Не в сумасшедшем, - подумал он. - Я, Николай Кожевников, капитан, командир мотострелкового батальона… Не женат, детей нет”, - вздохнул, и посмотрел на девочку.

- Почему я - твой папа? - спросил Николай.

- Так мама сказала, - ответила она. - И тетя Ира.

Николай уже слышал имя Оляна, но Ира звучало впервые. Он одобрительно сказал:

- Ну, маму нужно слушать…. Тем более…, дочке…, - он вздохнул, а потом спросил. - Скажи мне, пожалуйста, у тебя нет папы?

- Есть…, он воюет, - ответила девочка.

- А до армии он жил с вами?

- С нами. Он у меня добрый, - Николай облегченно вздохнул, и спросил:

- А тетя Ира кто?

- Тетя Ира - моя тетя. Она хорошая - знает много сказок.

Николай улыбнулся.

- Значит, я - хороший…, - девочка с интересом посмотрела на раненого. - Я знаю много сказок, и интересных историй…, - и спросил. - А Муся кто?

- Муся - моя тетя. Она живет с бабушкой Галей в Красной Поляне, а к нам приходит в гости. Она хорошая, потому что приносит гостинцы.

Петров прокладывал путь, сверяя пройденные батальоном километры. И Красная Поляна в картах присутствовала. Кожевников задумчиво сказал:

- Странная ты девочка, у тебя все хорошие, кто тебе рассказывает сказки, и тебе же приносит гостинцы.

- А ты как думал?

Николай улыбнулся:

- Я не знал, что попаду на чердак вашей хаты, и меня будет кормить умная и красивая девочка.

Галя зарделась. Новый папа ей нравился.

- А как называется твое село? - продолжил он спрашивать девочку.

- Приволье.

Название села на карте Петрова тоже присутствовало. Николай вспомнил, что село маленькое, расположено в низине. Батальон просто обошел его, чтобы не попасть под неприятельский огонь.

Девочке понравилось, что Николай разговаривает с ней как со взрослой. Николай это понял по радостному голосу Гали, и продолжил:

- Раз ты все знаешь, тогда скажи, - он сделал паузу. - Где одежда, в которой меня принесли?

- Ты не волнуйся. Твою одежду мама сожгла, - и девочка скрестила руки на груди.

Кожевников подумал о медалях и орденах. Кроме того, его интересовал еще один вопрос. Но спросить о нем маленькую девочку, он не решился.

- А как тебя зовут?

- А говорить свое имя мама запретила.

- Странно. О маме, тете Ире и Мусе ты все рассказала, а как звать тебя - не говоришь.

- Ты – незнакомец, -сказала девочка и демонстративно села. - А с незнакомцами разговаривать нельзя… Так мама сказала.

- Тогда познакомимся, - и он протянул руку. Галя покосилась на Николая, а он произнес:

- Меня зовут Николай, дядя Коля, или просто Коля.

- Нет, я тебя так звать не могу.

- А как?

- Какой ты глупый. Ты - мой папа, и я тебя звать буду папа Коля.

- А почему папа Коля, а не папа?

- Потому что у меня уже есть папа. Его зовут Федя.

- А, понятно. Ну, а тебя как зовут?

- Галя.

- Очень приятно, - Кожевников торопливо слегка сжал хрупкую ладонь. Девочка посмотрела на него, а Николай спросил:

- Можно я тебя буду звать Галюнчик?

- Я не мальчик, - возмутилась девочка.

- Почему мальчик? – недоуменно сказал Кожевников.

- Потому что, Галюнчик - это мальчик, а у меня есть брат. Он - мальчик. Зовут его Витя. Ему 8 лет.

- Значит он - мой сын?

- Он не твой сын. Он Федин.

- Как же так. У твоей мамы сын и дочь, ты - моя дочь, а он - не мой сын? Так не бывает.

- Бывает, - и она вздохнула. - Он, просто, не хочет тебя звать папой…, - Галя задумалась. - Его уговаривали…, и Муся, и тетя Ира, а он, глупый, не хочет и все. Говорит, у меня уже есть папа, и другого мне не надо.

- Молодец.

- Но это неправильно, - воскликнула девочка. - Тебя нужно спасти. А пап немцы домой отпускают.

- Как отпускают?

- А так. Отпускают и все. Правда, если он - не командир, не коммунист, и не жид, - и она посмотрела на него. - Ты ведь не жид.

- Не жид…, - задумчиво произнес Николай. - Ты правильно подметила, - а про себя подумал: “Но командир, и коммунист”.

- Ты, наверное, хочешь есть? Мама сказала, если проснешься, чтобы я тебя покормила.

- Не хотелось бы вас объедать.

- Глупый ты все-таки…, - сказала Галя. - Ты не можешь нас объедать. Ты ведь мой папа и мамин муж.

- А, понятно, - он подумал, что с девочкой спорить бесполезно. У нее своя, детская логика, неподвластная им, взрослым. Придется ей покориться.

Галя подошла к столу, и налила в кружку молоко из глечика[4], взяла хлеб и поднесла Николаю. В животе заурчало, он взял из рук девочки хлеб и молоко, и медленно начал есть.

- А твои где? - поинтересовался он.

- Ты должен говорить не твои, а мои, - а потом заметила. - Но тебе простительно, ты еще не привык. И мне сказать - не страшно. Главное другим не говори, особенно чужим.

- Извини. Буду называть вас своими, - жуя проговорил Кожевников.

- Ладно, - Галя хитро посмотрела на Николая. - Если хочешь, чтобы я тебя простила, расскажи сказку.

Николай засмеялся.

- Хитрая ты, - и потрепал ее по головке.

- Ты ведь говорил, что знаешь мно-о-го, - выпятив нижнюю губу, растягивая слова, обиженно сказала девочка.

- Хорошо, хорошо, - успокоил он ее. - Вот доем, и начну. Он проглотил остатки хлеба, запил молоком, спросил Галю:

- Ты знаешь историю про Мальчиша-Кибальчиша[5]?

- Не-а, не знаю. А она хорошая?

- Хорошая, - он подумал, замер в молчании, и начал. - “Давно-давно, когда отгремела Гражданская война, жил в украинском селе…, - он призадумался, подбирая слова… - …Приволье, - глаза девочки заблестели…, - …Мальчиш-Кибальчиш, и звали его…, - Николай снова подумал …, - Витя, - глаза девочки расширились, она даже дышать перестала. - Красная Армия прогнала белые войска. Тихо стало на полях, на зеленых лугах, где колосилась пшеница, где росли вишни, где в саду стояла хата, в которой жил Мальчиш-Кибальчиш - по прозванию Витя, отец Мальчиша - Федор, младшая сестренка Мальчиша - Галя, - тут девочка чуть не завизжала от восторга, - мама Мальчиша - Оляна, и любимая тетя Мальчиша - Ира”.

Девочка восхищенными глазами смотрела в темное пространство. Она представила, как папа несет ее на плечах, как Витя – Мальчиш-Кибальчиш - бежит впереди, а сзади, со двора им машут мама и тетя Ира. Она никогда еще не выступала главной героиней в сказках. Боясь спугнуть образы, витающие в воздухе, она завороженно слушала.

Когда скрипнула дверь, и на горище кто-то поднялся, Галя, свернувшись калачиком на шинелях, спала. Голова ее лежала на коленях красноармейца. Он нежно гладил девочку.

[1] Jude (нем.) – еврейка.

[2] Eine gute Hausfrau (нем.) – хорошая хозяйка.

[3] Verhaften (нем) – арестовать.

[4] Глечик (укр.) - кувшин.

[5] «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове» - художественное произведение советского писателя Аркадия Гайдара, впервые опубликованное в апреле 1933 года в газете «Пионерская правда» под названием «Сказка о Военной тайне, Мальчише-Кибальчише и его твердом слове».