Прачка

Глава 1

Среда

Четыре утра. Темно.

Герта Шмит открыла глаза за минуту до будильника. Будильник стоял на комоде, жестяной, с двумя колокольчиками. Она накрыла его ладонью. Он не успел звякнуть.

Села на кровати. Нашла ногами тапки. Пол был холодный, доски гладкие, вытертые за много лет. Герта знала в них каждую щель.

Оделась в темноте. Серая юбка, шерстяные чулки, кофта на пуговицах. Фартук повесила на шею, завязала сзади. Узел затянула дважды.

Зажгла лампу над умывальником. Плеснула в лицо воды из кувшина. Вода пахла железом.

— Среда, — сказала Герта вслух.

Среда была хорошим днём. По средам брала бельё у фрау Беккер и у Мюллеров с угла. Каждый день был хорошим, но среда лучше.

Вышла на кухню. Кухней это называлось из вежливости: плита, стол, полка с кастрюлями, окно во двор. Плита была угольная, чугунная, с двумя конфорками. Герта открыла дверцу. Вчерашняя зола лежала серой горкой. Совком подцепила, высыпала в ведро.

Положила щепки. Сверху брикеты. Чиркнула спичкой.

Огонь схватился не сразу. Герта подула. Присела на корточки, дула ровно, как учила мать. Щепка затрещала. Пламя пошло вверх.

Закрыла дверцу. Послушала. Тянуло хорошо.

Теперь котёл.

Он стоял под столом, большой, медный, с двумя ручками. Бока потемнели, дно было в вмятинах. Герта вытащила его обеими руками, поставила на плиту. Ведро к колонке во дворе, ведро обратно. Ещё ведро. Ещё. Шесть раз. Воду считала шагами: от крыльца до колонки одиннадцать, от колонки до крыльца тоже одиннадцать.

Во дворе было тихо. Пахло углём и мокрым камнем. Где-то у соседей хлопнула ставня.

Налила воду в котёл до отметки. Отметку когда-то нацарапала гвоздём изнутри. Не доверяла глазу, доверяла царапине.

Вода должна была закипеть к пяти. Пока ждала, занялась инструментами.

Выложила на стол всё по порядку. Слева направо.

Стиральная доска, рифлёная, цинковая, в деревянной раме. Две щётки: жёсткая, из корня, и мягкая, для воротничков. Кусок серого хозяйственного мыла, разрезанный на четыре части. Бумажный пакет соды. Бутылка с нашатырным спиртом, пробка обмотана тряпицей. Синька в маленьком мешочке из марли. Лимон, один, уже с боков сморщенный. Деревянные щипцы, чтобы доставать бельё из кипятка. Палка-мешалка, гладкая от времени.

Герта провела пальцем по доске. Ни ржавчины, ни зазубрины. Хорошо.

Взяла жёсткую щётку, поднесла к лампе. Щетина стояла ровно. Положила обратно, чуть правее. Теперь ровно по линии.

Села на табурет. Руки положила на колени.

Котёл начал тихо шуметь. Сначала по дну пошли мелкие пузырьки. Потом шум поднялся выше, к краям. Пар лёг на стекло.

Герта улыбнулась. Сама не заметила.

Она любила это время. Никто не стучал. Никто не просил. Никто не смотрел и не говорил: «Герта, ну что ты». Был котёл, был огонь, был стол с инструментами, и всё лежало где положено.

Достала из шкафа хлеб. Отрезала ломоть, тонкий, на просвет. Намазала повидлом. Повидло было сливовое, от фрау Беккер, из банки с бумажной крышкой. Налила в кружку цикория. Настоящий кофе остался в другой жизни, в воскресенье.

Ела стоя у окна. Откусывала маленькими кусками, жевала долго. Стекло медленно светлело. Двор проступал из темноты: колонка, верёвки, бочка для дождевой воды. Верёвки провисли. Надо подтянуть.

Допила цикорий. Кружку сполоснула, поставила на полотенце, донышком вверх.

Котёл уже кипел. Крышка подпрыгивала.

Герта сняла её, отвела лицо от пара. Бросила в воду кусок мыла. Всыпала соды, две горсти. Помешала палкой. Три круга по солнцу, один против. Так делала всегда.

Потом закатала рукава. Выше локтя. Повернула руки к лампе.

Кожа была красная, сухая, в белых трещинках у костяшек. Она посмотрела, сжала пальцы, разжала.

— Ничего, — сказала Герта. — Сегодня среда.

Достала из-под кровати корзину. Плетёную, с кожаными ручками. Ту, с которой ходила по домам. Проверила, чисто ли дно. Постелила чистую тряпку.

Подошла к окну. Небо за крышами стало серым, потом жёлтым с краю. Где-то далеко прогудел первый трамвай.

Герта поправила фартук. Подтянула узел.

Взяла палку и склонилась над котлом.

Всё было готово. До дверей фрау Беккер оставалось три часа.

Пятно сидело на скатерти фрау Беккер с воскресенья. Бурое, с рыжим краем. Вино, наверное. Или подливка.

Герта разложила скатерть на доске. Разгладила ладонью. Наклонила голову к плечу и посмотрела сбоку, как смотрят на лицо знакомого.

Инструменты лежали в ряд. Рифлёная доска. Щётка с короткой жёсткой щетиной. Кусок серого мыла. Склянка с желчью, соль в жестяной банке, лимон. Синька в тряпичном узелке. Каждая вещь на своём месте. Каждая в своём порядке. Сдвинь одну — и всё сначала.

Начала с соли. Посыпала, подождала, смочила. Потом щётка. Вперёд, назад. Вперёд, назад. Щетина шуршала по ткани ровно, как дождь по крыше.

Пятно не уходило.

Герта не торопилась. Взяла лимон, выжала сок на самый край. Подержала. Снова щётка. Вперёд, назад.

Рыжий край побледнел. Потом пропал.

С бурой серединой пришлось повозиться. Желчь, мыло, ещё раз желчь. Герта тихо считала движения. Сорок. Пятьдесят. Сбивалась, начинала заново. Ей нравилось начинать заново.

Руки горели. Она не смотрела на них.

— Ну, давай, — сказала она пятну. — Давай, давай.

Пятно сдалось на третьем круге. Просто стало светлее, а потом перестало быть. Ткань под щёткой лежала чистая, чуть влажная, в мелкую ёлочку.

Герта выдохнула. Провела пальцем по месту, где оно было. Ничего. Гладко.

Она знала, что другие стирают, лишь бы побыстрее. Фрау Лангер из соседнего подъезда кидала бельё в корыто и бежала по своим делам. Герта так не умела. Ей нужно было дойти до конца каждого пятна. До самого конца.

Чернила выводила молоком. Кровь — холодной водой, только холодной. Ржавчину — солью с лимоном на солнце. Траву — спиртом, если был, а если не было, то мылом и терпением. Жир — мелом, который она растирала в порошок ложкой. Всё это она придумала не сама, часть передала мать. Но одно Герта добавила сама. Лёгкое постукивание щёткой по краю доски после каждого круга. Чтобы грязь отпускала. Зачем — не объяснила бы. Так было правильно.

Синька шла последней. Герта разводила её в тазу, макала узелок и мешала водой, пока та не становилась цвета неба перед рассветом. Опускала бельё. Рубашки, простыни, наволочки. Они плыли в голубом и выходили белее прежнего.

Она любила эту минуту. Вода затихала. Узелок оседал на дно. Ничего больше не нужно было делать.

Потом отжим. Руки скручивали ткань в жгут, вода текла по запястьям до локтей. Встряхнуть. Расправить. Повесить на верёвку. Прищепка, ещё прищепка. Ряд за рядом. Одинаково.

Ветер брал скатерть за угол и разворачивал.

Герта стояла под верёвкой и смотрела вверх. Белое над головой. Ровное. Её.

Мать говорила: «Моя маленькая Герта, что с тебя будет? Только и знаешь, что у корыта всё в линейку раскладывать. Тебе бы во двор, к детям». Герта кивала и шла к корыту. Во двор не хотелось. Во дворе было шумно, а она не любила шум.

Она вытерла руки о фартук. Посмотрела на доску. На щётку. На мыло, сточенное с одного бока.

Завтра будут новые пятна.

Стих

Герта вышла из дома в девять. Узел за спиной, второй в руке. Мостовая была мокрой, на углу пахло углём и сырой известью.

Первой была фрау Беккер. Дверь открылась раньше, чем Герта подняла руку.

— Заходи, Герта.

— Захожу.

На кухне стоял чайник. На столе лежал пирог, накрытый полотенцем. Герта сняла платок, села на самый край стула и положила руки под стол. Трещины на пальцах тянуло от тепла.

Фрау Беккер поставила перед ней чашку и кусок пирога.

Герта съела пирог до крошки. Крошки собрала пальцем.

Потом был дом с зелёными ставнями. Потом вдова с первого этажа, у которой пахло камфорой и кошкой. Потом мясник, чья жена вечно спешила. Везде наливали чай. Везде говорили про цены, про уголь, про сына, который уехал в Гамбург и пишет раз в полгода. Герта кивала. Из-за стены радио говорило что-то про Бонн, никто не слушал.

У вдовы она задержалась дольше.

— У меня стих, — сказала Герта, едва допила чай.

— Опять? — вдова улыбнулась в чашку.

— Новый.

Встала. Одёрнула передник.

— Наволочка, наволочка, ты спишь на мне, а я на тебе не сплю. Ты белая, я серая. Ты чистая, я верная.

Стало тихо. Часы тикали.

— Хороший, — сказала вдова. — Про верную особенно.

— Правда?

— Правда.

Герта села. Щёки у неё горели. Она сложила наволочку вчетверо, потом ещё раз, разгладила ладонью.

У вдовы она оставила два узла, а взяла один.

На лестнице пахло капустой. Спина ныла.

К вечеру небо над крышами стало цвета её воды после третьего полоскания. Она шла и бормотала под нос: «Ты белая, я серая». Потом: «Ты чистая, я верная». Шаг подгоняла под слова.

Дома разложила бельё на столе. Села. Подвинула лампу.

Завтра в это время у кого-то будет чистая наволочка.

Это она знала точно.

У фрау Беккер новый белый ящик

Фрау Беккер, как всегда, ждала у двери. Руки вытирала о фартук, хотя они были сухие.

— Герта. Заходи. Покажу кое-что.

Герта поставила корзину у порога. Прошла за ней в кухню.

У стены стоял ящик. Белый, высокий, с круглой крышкой сверху. Бока гладкие, без единого пятна. Рядом лежал шланг, свёрнутый кольцом.

— Купили в субботу, — сказала фрау Беккер.

— Ящик?

— Стиральная машина.

Герта обошла её кругом. Заглянула сзади. Провела пальцем по краю. Холодная. Пахло краской и чем-то резиновым.

— А где котёл? — спросила она.

— Нет котла. Вот сюда воду. Сюда порошок. — Фрау Беккер подняла крышку. Внутри блестел бак с лопастью на дне. — Бельё кладёшь. Крышку закрываешь.

— И всё?

— Выбираешь программу. Вот ручка. Тонкое, обычное, кипячение. Повернула — и она сама.

— Сама?

— Сама.

Фрау Беккер повернула ручку. Щёлкнуло. Внутри заурчало, вода пошла в бак. Лопасть качнулась в одну сторону, в другую. Ровно, без остановки.

Герта села на табурет. Смотрела. Лопасть ходила туда-сюда, пена поднималась к краю.

— А пятна? — спросила она.

— Какие пятна?

— Ну, на скатерти. Которые солью надо.

— Она их берёт, — сказала фрау Беккер. — Не всё, конечно. Но берёт.

— Не всё, — повторила Герта.

— Что-нибудь да останется. Это ничего.

Герта кивнула. Лопасть ходила. Вода в окошке мутнела.

— Ты понимаешь? — Фрау Беккер присела рядом. — Это чтобы до обеда у корыта не стоять. — Она потёрла поясницу. — Лучше чай пить.

— Чай, — сказала Герта.

— Хочешь чаю?

— Хочу.

Пили у окна. Машина гудела за спиной, иногда вздрагивала на полу. Фрау Беккер говорила про воскресенье, про сына, про новую занавеску. Герта слушала и смотрела на ящик.

— Хорошая, — сказала она наконец.

— Правда?

— Правда. Красивая. Тебе хорошо будет.

Фрау Беккер улыбнулась. Накрыла её руку ладонью, тёплой, влажной от пара.

— Принесёшь в среду, как всегда?

— Принесу.

Герта допила чай. Взяла корзину. У двери обернулась. Ящик гудел, лопасть шла в одну сторону, в другую.

Шла по улице и думала про стих. Про белый ящик. Рифма не находилась.

Дома она поставила корзину на пол и посмотрела на свои руки.

Завтра надо вставать в четыре.

Меньше узлов

Весна сменяла осень, зима сменяла лето. Так Герте казалось. Вода текла под ход стрелки на циферблате.

Узлов стало меньше. Она заметила это не сразу.

Раньше по средам набиралось четыре. Потом три. Потом два узла, и те неполные.

Фрау Беккер больше не звала. Не стирала Герта и для соседки с зелёной калиткой. Та сказала у порога:

— Мы сами теперь.

— Сами?

— Да. Сами.

Герта кивнула. Постояла. Ушла.

Дома она кипятила воду, как кипятила всегда. Котёл гудел. Доска сохла у стены. Щётка лежала на своём месте, синька на своём.

Пятен не было.

Она проверила бельё, которое взяла у последней клиентки. Всё чисто. Всё ровно. Перебрала снова. Нашла одно пятнышко на углу простыни, обрадовалась, вывела его до самого дна. Повесила. Сидела и смотрела, как сохнет.

Потом простыня высохла, и делать стало нечего.

Она считала. Загибала пальцы. Один дом, второй, третий. У кого белый ящик, у кого пока нет. Сбивалась и начинала заново. Выходило одно и то же.

«Может, стирала плохо», — подумала она. Нет. Скатерти у неё были белее снега. Это знали все.

«Может, обидела кого». Перебирала разговоры. Стихи читала, пирог хвалила. Никого не обидела.

«Может, цену задрала». Но цену она не меняла ни разу.

Объяснения кончились. Она положила руки на колени. Трещины ныли, но уже как чужие.

В один из дней Герта собрала котомку и пошла в другой квартал. Далеко. Дома там стояли выше, окна блестели. Стучала в двери. Говорила, что стирает хорошо и берёт недорого.

— Спасибо, не надо, — отвечали ей.

— У нас машина.

— У нас машина.

Одна женщина вышла на крыльцо в переднике, посмотрела на её руки и отвела глаза. Ничего не сказала.

Герта поправила котомку. Кивнула. Пошла обратно.

Дорога была длинная. Камни, лужи, чужие заборы. Из окон пахло мылом, и где-то ровно гудело. Не кипение, не плеск. Ровный гул, без остановки.

В гости

Решила зайти к фрау Беккер. Давно к ней не заходила. Сколько — не считала.

Улица та же. Калитка та же, крашеная, с погнутой щеколдой. Герта прошла по дорожке. Остановилась у двери.

Узла за спиной не было. Руки пустые. Она сцепила их перед собой, расцепила, одёрнула рукав.

Из-за двери тянуло чем-то сладким. Пирогом, может. Или ей казалось.

Герта подняла руку. Опустила. Подняла снова и постучала. Два раза, тихо.

Открыл сын. Высокий, в расстёгнутой куртке. Раньше он был ей по пояс.

— Вам кого?

— Я Герта. Прачка.

— А, — сказал он. — Мамы нет. В больницу увезли.

Герта смотрела мимо него, в прихожую. Там висело знакомое пальто. Стояли знакомые туфли, носками к стене.

— Я только… — начала она.

Он ждал. Переступил с ноги на ногу.

— Я потом, — сказала Герта.

— Передать что-нибудь?

Она покачала головой. Потом кивнула. Потом снова покачала.

— Нет. Ничего.

Дверь закрылась мягко. Щёлкнул замок.

Герта постояла ещё. Пирогом больше не пахло.

Пошла обратно по дорожке. Щеколду на калитке придержала рукой, чтобы не стукнула.

Похороны

Фрау Беккер умерла в тот же день.

Герта узнала об этом утром. Сосед сказал через забор, не останавливаясь. Она кивнула. Поставила котёл обратно на плиту.

Хоронили в четверг. Герта пришла загодя, встала у края. Земля была сырая, пахла глиной и мокрым камнем.

Подходили все. Фрау Вагнер. Господин Кляйн с женой. Двое из дома на углу. Герта знала каждого. Каждому носила бельё.

Они стояли кучками, говорили вполголоса. О выборах. О ценах. О том, что в этом году рано посеяли, а дождей нет. Кто-то махнул рукой на небо. Кто-то хмыкнул.

Герта смотрела на воротнички.

Воротник господина Кляйна был сероватый. Не грязный. Мутный, как вода после первого полоскания. У фрау Вагнер манжеты потеряли белизну. Скатерть на поминальном столе, привезённая кем-то из дома, пошла жёлтым по сгибам.

Она посмотрела в пол и вздохнула.

Никто не морщился. Господин Кляйн поправил воротник, и только. Фрау Вагнер взяла чашку, не взглянув на манжету. Их всё устраивало. Они привыкли.

— Герта, — сказал кто-то рядом.

Она обернулась. Это была не к ней. Это окликали другую Герту, соседскую девочку.

Мимо прошли. Не задели, но и не увидели. Как мимо забора.

Она ждала, что подойдут. Постояла ещё. Стих про наволочку лежал в голове, целый, с рифмой. Не пригодился.

Гроб опустили. Сыпнули землю. Люди потянулись к воротам.

Герта пошла последней. Шла домой не торопясь. Некуда было торопиться.

В комнате было холодно. Она открыла буфет. Пусто. Полка, на ней крошки в углу. Она смахнула их ладонью.

Села на табурет.

Достала всё, что было. Соль. Пол-лимона, уже подсохшего. Кусок мыла. Бутылочку желчи. Синьку на донышке.

Осмотрела. Всё по порядку, как всегда.

Этим она отстирывала пятна. Другого в доме не было.

Лимон она положила обратно.

Подарок

Сын фрау Беккер пришёл после полудня. Постучал дважды. Герта открыла.

На пороге стоял он, а за его спиной, на тележке, под рогожей, что-то белое и угловатое. Знакомое.

— Это мамина, — сказал он.

— Фрау Беккер?

— Ну да. Мне она не нужна. У меня новая.

Герта посмотрела на рогожу.

— Куда ставить? — спросил он.

Она отступила в сторону. Он втащил машину сам, молча, задев углом косяк. Поставил у окна, где раньше стоял таз. Оглядел комнату. Буфет. Кровать. Корыто на стене.

— Вода у вас есть? Шланг я оставил, — сказал он и кивнул на свёрток. — Там всё внутри.

— Спасибо.

— Да что вы. Не за что.

Он потоптался. Достал платок, вытер лоб. Хотел сказать ещё что-то, но только кивнул и вышел. Тележка простучала под окном и стихла.

Герта осталась стоять.

Машина была невысокая, белая, с облупившимся краем у крышки. Пахло от неё мылом и чужим домом. Фрау Беккер. Её кухней.

Герта подошла. Остановилась. Протянула руку и коснулась бока. Холодный. Гладкий. Провела ладонью вниз, до самых ножек, где эмаль стёрлась до железа.

Обошла кругом. Один раз. Другой.

Погладила крышку. Ту самую, которую когда-то показывали ей с гордостью. Тогда она сказала: «Хорошая». Хорошая и есть.

Положила ладонь на металл, как клала на свой котёл.

— Теперь можно чай пить.

Мучительно стало. У горла. Герта тяжело вдохнула. Горечь хлынула к груди, стиснула сердце. Она согнулась, опустилась на колени, сжала ладонями виски и закачалась взад-вперёд, как наволочка на холодном зимнем ветру.

Хлынули слёзы. Герта их утирала, утирала ...

С размаху себе пощёчину влепила.

Как мама в детстве.

Еще. Еще. Еще.

Все что угодно лишь бы не болело.

Уткнулась в белый холодный метал.

Скривилась, отвернулась. Себя обняла за колени.

Губы тряслись, щеки горели - Герта рыдала... как ребёнок ... в голос.

В окне темнело. Корыто висело на стене. Доска стояла в углу. Щётка лежала на полке, сухая.

Завтра была среда.