Поцелованный огнем

Эпилог

Поцелованный огнём

Полина Раевская

1. Лариса

Почему-то я была уверена, что это еще не конец, что Красавин, как всегда, остынет, позвонит, приедет, и у нас будет возможность, если не отмотать назад, то хотя бы поговорить нормально.

Но шли дни, а от Богдана не было ни сообщения, ни намека на желание продолжать что-либо. И это… удивило, задело, а после подкосило.

Оказывается, я не ожидала. Хорохорилась, конечно, бравировала, играла в невозмутимость и непробиваемость, а на деле абсолютно не была готова к такому повороту событий.

Когда паника, охватившая меня, стоило осознать свои чувства к Красавину, отступила, и я осталась один на один с последствиями своих страхов, будто шоры спали.

Что я наделала? Зачем? Все ведь действительно было хорошо. Но, видимо, в том и проблема: когда у человека хорошо, он непроизвольно начинает искать, где у него плохо. Он же создан выживать и бороться, а когда не надо бороться — это непорядок и беспокойство. Такое, понимаешь ли, эхо естественного отбора. Ну, или просто я — дура трусливая.

Признать это не то, чтобы сложно, но к принятию всегда приходишь не сразу. Сначала продолжаешь ерепениться, отрицать, мол, ну и ладно, и даже хорошо, все равно ничего бы не получилось.

Гонишь его, гонишь из мыслей, а в сердце-то он уже давно прижился, и ты только и делаешь, что телефон из рук не выпускаешь, боясь пропустить сообщение. И так раз, два, неделю, пока не приходит злость, полная сарказма и яда.

Вот, значит, как ты меня любишь?! Хороша же любовь — слиться после одного отказа!

Пусть это в корне несправедливо, неверно, но так хоть немного… хотела бы сказать, легче, увы, нет. Просто не рвет так сильно на куски и то лишь до поры — до времени. Ведь однажды снисходит принятие и все…

Не остается ни злости, ни бравады, ни страха, одна лишь любовь и понимание, что у всего есть предел. У терпения тоже. И я не имею никакого права обвинять Богдана в чем-либо. Он не виноват, что мой страх оказаться не такой особенной для него, на протяжении наших отношений только и делал, что заталкивал в дальний угол его отношение и обесценивал поступки. Пока Богдан говорил мне всеми способами о своих чувствах, об их серьезности, я сама — только о своих сомнениях. Сомнениях в себе, в наших отношениях, да во всем. Так какого черта теперь плачу, предъявляю претензии, иронизирую?

Ах, не стал бороться, слился, любит не по Шекспировским канонам, а сама? Люблю, борюсь?

Только, если против самой себя. Вопрос «ради чего?» нет-нет, да возникает, глядя на детей.

По окончанию рождественских праздников они возвращаются в свою привычную, насыщенную друзьями, увлечениями, учебой жизнь, и я становлюсь в ней предметом домашнего обихода, про который вспоминают исключительно, когда он понадобится. Обид это не вызывает, но вот тоску и тот самый вопрос — очень даже.

Нет, я безусловно рада, что у моих детей все хорошо и спокойно, к тому и были все мои стремления, но будучи одна за ужином в огромном, пустом доме, невольно начинаешь думать, как все могло бы быть…

Впрочем, думаешь постоянно: читаешь новости, засыпаешь, глядя на совместные фото, с комом в горле прокручивая в голове каждый момент, когда были счастливы вместе, ищешь своего мальчика в каждом мужчине, ходишь в те рестораны, которые он любит, проезжаешь мимо его клуба, лишь бы только краем глаза, на секундочку увидеть, но, видимо, те крохи удачи, что у меня были, Богдан забрал вместе с собой, оставив лишь горечь и неизбывную тоску.

Тоску по его бархатному голосу, хвойно-цитрусовому запаху, горячим прикосновениям, по его задорной, мальчишеской улыбке, заливистому, громкому смеху и теплому, лучистому взгляду, от которого все внутри цвело и пело.

На фото в светской хронике с прошедшего благотворительного вечера он серьезен, хмур, отчужден, под ручку, видимо, с той самой, упомянутой «защеканкой», и все во мне не просто противится, оно собственнически рычит, параллельно скандируя «дура, дура, дура!».

Какое-то время я не оставляю попыток забыть Красавина. Работаю, как сумасшедшая, тренируюсь, затеваю даже небольшой ремонт в доме, а потом смотрю на себя измочаленную в зеркало и признаю, что внутренний голос скандировал не зря.

Как? Ну, как можно такого мужчину забыть? Как его разлюбить и допустить мысль, что все истлеет и придет кто-то другой, подходящий? Будто кто-то мог быть ему ровней.

Да ко мне в жизни никто, ни разу не относился с такой заботой, нежностью и пониманием. Это не заменишь, не вытравишь и не сотрешь. Впрочем, я перестала пытаться, просто плыла по реке тоски, скучала до исступления и любила, любила, любила, понимая, что не могу без Богдана. Не дышу, не чувствую вкусов, не различаю дней.

Но были и несомненные плюсы: любовь к нему делала меня чуточку смелее и решительнее. Так, наконец, случился откровенный разговор с Анри о том, что у меня уже есть любимый мужчина, и открыта я исключительно для дружеских отношений, которые мне очень бы хотелось сохранить с Патэ.

Честно, я была готова к самому худшему исходу событий, но Анри приятно удивил, заявив, что рад, что я решилась сказать правду, ибо наблюдать за моими попытками усидеть на двух стульях, ему было крайне неприятно и только по этой причине он обдумывал дальнейшую судьбу нашего сотрудничества, поскольку неконкретные, юлящие люди — так себе бизнес-партнеры.

Сказать, что я испытывала неловкость во время этого разговора — не сказать ничего, но его итог будто снял с моих плеч огромный груз и, оказалось, что общаться с Анри Патэ действительно приятно, когда все точки расставлены над «ё». Решив окончательно закрепить наши отношения в статусе «дружба», я пригласила Анри на свой день рождения и, получив его согласие, впервые за много дней ехала домой с легким сердцем. Правда, мое приподнятое настроение продлилось недолго, ибо необходимость сделать главный «первый шаг» давила так сильно, что я не могла ни спать, ни есть. Впрочем, меня и без того подташнивало периодически, хоть за всеми переживаниями я все время отмахивалась от этого тревожного звоночка.

Все, что волновало сейчас — это бурлящий котел противоречий моего разума и сердца. Я отчаянно искала компромиссы, чтобы никто не пострадал, и ведь находила, отчего внутри все начинало трепетать надеждой. Вот только прийти с опущенной головой и просить прощения… Я не знала, как, поскольку никогда не была той, что виновата, а теперь не находила слов, ибо все они по-прежнему с оговорками. Да и тараканы все еще сжирали добрую долю моих бабочек.

Что, если уже поздно? Что, если уже не надо? Что, если это все-таки ошибка?

И еще миллионы «что если?». Мне малодушно хотелось зарыть голову в песок, и будь, что будет в надежде, что Богдан сам не выдержит-таки и придет, но в то же время я понимала, что не могу снова ломать его гордость, ибо, как никто знаю, вместе с ней ломается все то, вдохновленное любимым человеком и ему посвященное, пока однажды не превратится в ненависть, а это последнее, чего бы я хотела в наших отношениях.

И пусть мне страшно до безумия, но я еду в питомник, выбираю самого миленького, гипоаллергенного Йоркширского терьера и решаю, что дам себе еще немного времени, а после поеду и подарю Богдану. Он же хотел собаку…

Глупо, конечно, но вряд ли из нашей ситуации есть какие-то удачные для моей гордости выходы. Да и какая гордость, если без него свет не мил?

Словно в ответ на все мои сомнения, Денис приезжает из школы взбудораженный и с горящими радостным блеском глазами.

— Мам, представляешь, мне звонил тренер и сказал, что я могу вернуться к тренировкам?! — объявляет он и, протараторив, что сейчас быстро соберется и поедет, убегает к себе в комнату.

У меня же внутри все переворачивается вверх дном, сердце колотится, как оголтелое, а на губах расцветает такая же, как у сына до сумасшествия радостная улыбка.

Не забыл мой мальчик, решил проблему. Что это, если не знак?

Кое-как дождавшись позднего вечера и, когда сын, вернувшись с тренировки, отправится спать, еду в питомник, забираю щенка и мчусь к Красавину домой, вцепившись трясущимися руками в руль.

То, что Богдан может быть, где угодно, как-то приходит на ум запоздало, но заметив вереницу дорогих машин, выстроившихся на улице и грохочущую из дома музыку, понимаю, я тут со своим подарком ни к месту, но, если не решусь сейчас, не решусь уже никогда. С этой мыслью выхожу из машины.

2. Лариса

Сделав несколько неуверенных шагов на автомате, замираю и, покачав головой, едва не начинаю смеяться.

Господи, я, похоже, окончательно рехнулась! Что делаю?

Там ведь наверняка толпа ребят из боксерского клуба. Не хватало еще, чтобы снова какие-то слухи поползли. Да и вообще… Что я забыла на вечеринке, на которую меня никто не приглашал? Я там никого не знаю, а Богдану сейчас точно не до моих излияний и странных подарков.

Представив себя, пробирающуюся сквозь пьяную, танцующую толпу с щенком на руках, хочется съежиться. Выглядит это все максимально неловко и глупо.

Нет, лучше я как-нибудь потом.

Ставлю корзинку со спящей малышкой обратно на заднее сидение, но как только захлопываю дверь и оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с идущим впереди толпы знакомым, чернокожим парнем, которого часто видела в компании Богдана.

— О, мамочка Ло, ты тоже здесь! — кричит он радостно на всю улицу, пьяно размахивая бутылкой шампанского.

Я краснею от недоумения, возмущения и еще кучи накативших разом эмоций, обескураженно открываю рот, сама не зная, что хочу сказать. К счастью, никто от меня никаких ответов не ждет.

Толпа молодежи просто подходит, окружает, и какие-то девочки в коротеньких шортиках, подчеркивающих их упругие, накаченные попки-полочкой под задорное «Айда с нами тусить!», приобняв меня, дезориентированную и ни черта не понимающую, ведут в эпицентр веселья.

Я бы воспротивилась, если бы не пыталась лихорадочно понять, что значит это развязное «мамочка Ло».

Обо мне известно друзьям Красавина? И в каком ключе, интересно? Что, если все не так, как мне казалось? Мало ли какие приколы у молодежи…

Прежде, чем меня начало заносить, мы подходим к охране, и друг Богдана объявляет:

— Братан, пропускай. Лучшие девочки для нашего чемпиона. Зацени булки!

Темнокожий с размаху отвешивает стоящей рядом шатенке шлепок, отчего она, взвизгнув, хохочет, а после по команде крутится вокруг своей оси, кокетливо демонстрируя себя, словно вещь на витрине. Охранник закатывает глаза и дает отмашку, чтобы проходили. Девочки, смеясь, гуськом устремляются на территорию дома, у меня же глаза лезут на лоб.

Я не ханжа, и прекрасно знаю, как развлекаются богатые мужики, но меня всегда поражают девочки, с энтузиазмом готовые стать куском мяса на их празднике жизни.

Не представляю, как у девчонок получается с легкомысленной улыбкой принимать к себе такое отношение. Я бы точно не смогла. И не потому, что особенная, просто у меня такой брони нет, да и легкости тоже. От того, пожалуй, и все мои проблемы.

Охрана, узнав меня, как-то подозрительно переглядывается, но, невербально посовещавшись, делает приглашающий жест рукой. У меня же все внутри начинает дрожать. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что я увижу, войдя на территорию дома, но давать заднюю уже как-то… неудобно, хоть и безумно хочется.

«Неудобно на потолке спать!» — язвит внутренний голос, пока я сомнамбулой вплываю в это царство полуголых, молодых тел, накаченных кто чем и предающихся тут и там разврату.

Все, что я ожидала от новогодней вечеринки получаю здесь с лихвой, чувствуя себя не просто лишней, а будто с другой планеты. Даже молодой меня с трудом можно было бы представить на подобном сборище, ибо это самая настоящая вакханалия.

Не в силах удержаться, брезгливо морщусь, глядя, как молоденькая блондинка раз за разом на потеху толпе выпрыгивает из бассейна, оперевшись ладонями о бортик, пытаясь ртом поймать зажатую между пальцами ног какого-то придурка купюру, пока ее обнаженную, подпрыгивающую при каждом рывке грудь поливают пивом, попадая параллельно в рот, в глаза, в нос девушке, отчего она закашливается и, само собой, остается ни с чем, падая обратно в бассейн под хохот следящих за этим глумлением идиотов.

Не знаю, наверное, я все-таки ханжа. Девушка уже через минуту заливисто хохочет со всеми и продолжает игру, а меня передергивает от омерзения.

От мысли, что вот это вполне себе норма жизни мужчины, которому я приехала признаваться в чувствах, хочется обхватить себя за плечи и бежать.

Я понимаю, что Богдан не в ответе за других людей, и звездный статус обязывает к подобным гульбищам, но мне сейчас так некомфортно, противно и страшно, что об адекватности суждений вряд ли приходится говорить.

Я боюсь того, что могу увидеть, боюсь разочарования, боюсь боли и, что вся моя с небывалым трудом обретенная решимость окажется напрасной, и мне вновь придется собирать себя по кусочкам, пряча под броню неприступности, выращивая свой хитин на слезах и горечи.

Надо уйти! — требует разумная часть, но есть еще та — чисто женская, которая не успокоится, пока не убедится…

В чем? Хороший вопрос.

За ответом на него захожу в дом с грохочущим в такт долбящей по ушам «электронике» сердцем и теряюсь. Ощущение, будто я здесь впервые: все мигает, гудит, танцует. У меня рябит в глазах от, словно идущих волнами стен, от стробоскопов и сверкающих, блестящих топов, украшений, лиц…

Столько народу, и все такие молодые, красивые. Танцуют, подпевают, хлопают диджею, целуются то с одними, то с другими, откровенно друг о друга трутся и явно кайфуют от этой жизни, от себя, от всего происходящего, а может, просто от того, что в их крови.

Меня мутит. От них или от понимания того, насколько я далека от всего этого, насколько не вписываюсь и никогда не впишусь — понятия не имею. Мне просто плохо. Вспоминаю свой танец на столе, и становится смешно. Куда мне до всех этих развязных девочек в едва прикрывающих сочные жопки юбках? Что я могу предложить, чего нет у этих ничем не обремененных красоток? Я язвительная, трусливая, злая, эгоистичная, что из этого во мне можно любить? Да и любит ли? Может, просто показалось?

На волне этих, придавливающих к истоптанному паркету, мыслей разворачиваюсь, чтобы все-таки уйти, но тут взгляд цепляется за уже впечатанный в подкорку силуэт, и мир схлопывается.

Все внутри меня ухает с огромной высоты, и я забываю, как дышать.

Смотрю на Богдана: такого сексуального, немного растрепанного от танцев, в этой простой, хлопковой белой майке, оттеняющей его золотистую, идеальную кожу и подчеркивающую спортивный, накаченный торс, широкие, мускулистые плечи, сильные, рельефные предплечья, мощные трапеции, грудные мышцы…

Я смотрю, как он раскованно и грациозно двигается под музыку и, пытаюсь сглотнуть подступивший, острый ком. Ибо мой мальчик по-прежнему выглядит, как лучшее, что случилось в моей жизни. И пусть вокруг него вьются, всячески изгаляясь и потираясь размалеванные, полуголые девки, он, закрыв глаза, не обращает на них совершенно никакого внимания, танцуя сам по себе, и от этого, по горящему, измученному сердцу бегут прохладные ручейки облегчения, а на губах расцветает улыбка.

Мой любимый, невероятный, самый лучший на свете мужчина, как всегда, не разочаровал.

Я любуюсь им, съедаю жадным, жаждущим взглядом, забывая обо всем: о людях вокруг, о своей тошноте, сомнениях, о наших проблемах и разногласиях, о том, что нужно будет что-то сказать, как-то извиниться, признать, что была не права… Все отходит на второй план.

В это мгновение есть только он — мой любимый мальчик, и захлестывающие меня с головой, чувства к нему. Жаркие, безудержные, лезущие наружу, будто дрожжевое тесто из накаленной докрасна кастрюли.

Мне хочется, плюнув на все, броситься Богдану на шею и целовать, целовать, целовать, жадно втягивая запах его кожи и шепча всякие глупости вперемежку со словами любви.

Наверное, я бы так и сделала, опьяненная радостью встречи, но, словно черт из табакерки вновь появляется этот чернокожий коротышка и, толкнув Богдана в бок, указывает на меня.

Падаю в грозовую синеву, как в пропасть без страховки и ловлю дежавю. Только вместо игривой ухмылки и вызова во взгляде, окаменевшее в миг выражение лица и сурово поджавшиеся губы.

Сглатываю тяжело, по телу пробегает озноб непонимания и паники. Особенно, когда Богдан, никак более не отреагировав, на мое присутствие, достаёт спрятанную за ухом сигарету и, зажав губами, разворачивается и уходит куда-то вглубь дома. Я же стою посреди танцующего моря людей и не знаю, как это понимать.

Что это вообще значит? Следуй за мной или иди на хер?

3. Лариса

У гаража с красавинским автопарком из семи премиальных машин музыка долбит не так сильно, но лучше бы долбила, ибо это удушливое, нарочитое молчание выкручивает все нервы.

Богдан, прислонившись спиной к подъемным, гаражным воротам курит взатяг и, прожигая нечитаемым взглядом, явно не собирается облегчать мне задачу.

Наверное, надо было все же пойти «на хер», а не стоять сейчас, словно провинившаяся школьница и не находить слов. Точнее, находить их так много, что все они застревают где-то в горле острым комом, сдавленные, будто удавкой, исходящим от Богдана холодом.

Я пытаюсь собраться с силами и мыслями, пытаюсь успокоить дребезжащий пульс, побороть гипервентиляцию, от которой перед глазами все слегка плывет, но в итоге дышу еще чаще и ни на чем не могу сконцентрироваться. Заламываю невротично похолодевшие пальцы, открываю рот, чтобы выдавить что-то неловкое, но взорвавшийся неподалеку хохот сбивает, будто кегли хаусболлом, остатки моей решимости. Прикусив нижнюю губу, отвожу взгляд и усмехаюсь. Такая нелепость.

— Ну? Долго еще чалиться будем? Учти, я добью и сваливаю, — не выдержав-таки, бросает Богдан раздраженно, словно я его жутко утомила, отчего внутри все съеживается и потихонечку заползает в самый дальний уголок. Красавин же тяжело вздыхает и спрашивает. — Зачем приехала?

Вспомогательный вопрос звучит не помощью, а претензией, и пусть я прекрасно понимаю, что этот налет пренебрежения и язвительности вынужденный, чтобы прикрывать рану, которую я оставила своим «молчанием», мне все равно не легче, поэтому от волнения начинаю издалека:

— Поблагодарить… за сына.

У Красавина приподнимается бровь, а губы кривятся в злой усмешке.

— Сообщения писать не пробовала?

Резонное замечание. На которое мне в очередной раз нечего ответить. Вообще моя готовность к этому разговору оставляет желать лучшего.

Когда Денис сказал, что вопрос с клубом улажен, я и подумать не могла, что меня ждет такой прием. Мне самонадеянно казалось, что достаточно будет просто приехать, а там Богдан, как всегда, все возьмет в свои руки.

Знаю, звучит ужасно эгоистично, но дело не в гордости или самолюбии, просто я привыкла позволять партнеру вести в отношениях, и не умею иначе. Не умею проявлять инициативу, просить прощение, говорить о чувствах. Никому они раньше не были интересны, а теперь никто не собирался облегчать мне задачу и делать скидку в честь первой «покупки». Поэтому тяжело сглатываю, пытаясь за хищным прищуром разглядеть отголосок хоть какого-то теплого чувства.

Пусто, надо учиться делать первые шаги босиком по острому льду. Само собой, они выходят неуклюжими, неровными, ломаными.

— Хотела лично… — произношу едва слышно, потупив взгляд.

— Лично? Чтобы что? — тянет Богдан насмешливо и тут же припечатывает издевательски- похабно. — Встать на колени и взять в рот? Или что входит в личную благодарность?

Кровь с размаху бьет пощечинами, я вскидываю голову и напарываюсь на глумливую усмешку на любимых губах. Перед глазами тут же встает мерзкое лицо того дальнобойщика из девяностых, и меня передергивает от мысли, что и Красавин туда же. Невольно думаешь, то ли у мужиков одна прошивка на всех — низводить любой вопрос до своего дражайшего члена, — то ли мне просто везет на придурков.

— Не смей так со мной разговаривать! — цежу сдавленно, прожигая Богдана полным негодования взглядом.

— Не нравится — выход там, я тебя не держу, — возвращают мне грубо мои же собственные слова двухнедельной давности.

Наверное, это справедливо, и я заслужила, но в моем расшатанном состоянии полнейшей уязвимости, отнестись с пониманием — выше моих сил. Смотрю в красивое, фальшиво — безразличное лицо, и горло перехватывает острой удавкой, хоть и знаю, что Богдану отнюдь не все равно.

Но именно это и цепляет, пугая до озноба. Та горящая огнем решимость на дне горечавковых глаз, она не оставляет ни единого шанса. Только щемящую боль и сожаление, пекущее глаза, заставляющее развернуться и уйти до того, как позорно дам слезам волю.

— И все? Благодарность закончилась? — несется мне вдогонку колкий смешок. — Разок задели и побежала, трусливо поджав хвост?

— А что я должна делать? Выслушивать грязь? — круто развернувшись, парирую яростно, чем вывожу- таки Красавина из себя.

— Ничего! — выплевывает он, скривившись от гнева. — Не делай ничего, как ты и привыкла.

Он отбрасывает окурок и надвигается на меня, будто цунами, преодолевая расстояние в три стремительных шага, и меня сносит нескрываемым презрением во взгляде, задевая за живое.

— Я приехала к тебе, сама! — повышаю голос в попытке то ли оправдаться, то ли достучаться, ибо он, как никто, должен понимать, насколько это тяжело для меня. Но Красавин больше не собирался быть понимающим.

— Охуеть — одолжение! Красную дорожку выкатить? Или что? Что тебе от меня надо? — чеканит он в бешенстве, угрожающе нависнув надо мной, обдавая амбре из алкоголя, парфюма и сигаретного дыма. — Потрахаться захотелось? Ну, так найди себе пердуна по возрасту, тебе же это, пиздец, как важно. Или что, член помоложе все-таки вкуснее?

— Не опошляй. Я понимаю, что обидела тебя…

— Ты меня не обидела, дроля. Ты меня заебала! Какого черта ты приперлась? Ты же в последнюю встречу так распиналась: затирала про то, что нам никак и ни за что. Несла всю эту херню про своих детей, про мою медийность, про то, что люди скажут, а теперь стоишь тут — глазки в пол, мнешься, как долбанная ромашка. Что изменилось? Дети твои выросли, род человеческий вымер или с чего ты вдруг такая смелая нарисовалась?

Мне нечем крыть. Только стоять ромашкой, которой безжалостно обрывают лепестки, даже не спрашивая «любит или не любит».

— Ни с чего. Просто…

— Что «просто»? Не бывает у тебя «просто», только с какой-нибудь припиздью! Ну так давай, жги или свали уже и не порть мне вечеринку. Я и так просрал из-за тебя несколько месяцев своей жизни.

Это пренебрежение отдается уже не просто болью, а выбивающим дух, унизительным ударом под дых, задевающим за пока еще живое, но уже изрядно раненное.

— Вот как... - кривлю губы в привычном оскале, наскоро прикрывая то уязвимое и скрытое ото всех, которое впервые за много лет робко приоткрыла, поверив, и которое теперь жестоко топчут. — Извини. Не подумала, что вечеринка важнее женщины, которую ты якобы любишь.

— На хуй эту любовь! И на хуй эту женщину! — отрезает Богдан безжалостно. В его глазах столько невысказанной злости, обиды и даже ненависти, что я все — все понимаю, ибо знаю все эти чувства. Видела каждый день на протяжении двадцати лет в отражении. И уже поздно что-то менять, в чем-то признаваться. Я действительно извела, измучила, достала, да и предложить мне нечего, кроме себя несуразной, только-только захотевшей научится быть чуточку открытой.

— Ладно… я поняла… — сглотнув острый ком, отвожу опустевший взгляд.

— Ни черта ты не поняла.

— Возможно. Но мне правда жаль, что я испортила тебе вечер и…

— Да пошла ты с этим пафосом! Просто иди на хрен! — взрывается Богдан, заставляя меня чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности и накатившего страха, когда он хватает меня за плечи и встряхнув, будто куклу, яростно цедит прямо в лицо. — Я люблю тебя суку! Это ты хотела услышать?! Ну, так слушай. Да, я люблю и я все еще хочу тебя. Я все еще охренеть, как сильно, хочу тебя. Я хочу быть для тебя кем-то большим, нежели просто мальчиком для перепиха. Хочу называть тебя своей, хочу иметь возможность сказать всем тем людям, чтобы они отвалили нахуй. Я хочу быть твоим. И прямо сейчас я чертовски пьян, чтобы, наконец, сказать это вслух, но достаточно трезв, чтобы еще помнить, что ты не хочешь ничего из этого. Так что извини! Мне пиздец, как жаль, что я пытаюсь двигаться дальше.

Он отталкивает меня ошарашенную этой вспышкой и всем сказанным, отчего я едва удерживаю равновесие, пока он стремительно взлетает по лестнице, ведущей на задний двор, где вовсю кипит веселье.

Я же смотрю ему в спину и едва сдерживаюсь, чтобы не побежать следом, умоляя дать нам еще один шанс. Но какой смысл в этом шансе, если Богдан ставит вопрос ребром «все или ничего», а я нуждаюсь в компромиссах?

И пусть мне нечеловечески хочется согласится на «все», я просто не могу, не имею права. Ни когда у моего сына психолог дважды в неделю. Хотя влюбленная часть меня все еще пытается предложить варианты, но все они разбиваются, стоит подняться по той же лестнице о картинку, где Красавин полулежит на шезлонге в кругу друзей, а верхом на нем сидит какая-то девица в одних купальных трусиках и что-то воркует на ухо.

У меня сердце ухает с огромной высоты, и становится нечем дышать. Богдан, словно почувствовав мой взгляд, поднимает свой и, глядя мне в глаза, демонстративно кладет ладони на талию девицы, заставляя меня криво усмехнуться — принято, любимый. Посыл более, чем понятен.

И он действительно понятен, это не попытка сделать больно, унизить или вызвать ревность, хотя вызывает и делает. Это точка. Жирная, безапелляционная, которая не позволит мне в будущем простить, если он приползет обратно в минуты, когда станет совсем невмоготу и от решимости не останется ни капельки. Вот только мой мальчик не учел, что прощать ублюдское к себе отношение любимых людей — это код моего ДНК. И я до сих пор не знаю, что с этим делать.

На сей безнадежной волне плыву неприкаянным айсбергом сквозь бушующий океан веселящейся молодежи, кусая дрожащие губы и сама не понимаю, как добираюсь до машины.

Слез нет, да и боли, как таковой тоже, какое-то онемение и пустота. Давлю на газ, петляя по холмам на бешеной скорости, пока едва не врезаюсь во встречную машину. Крики напуганных людей, и писк слетевшего с сидения щенка, отрезвляют. Припарковав машину на обочине, лихорадочно проверяю в порядке ли малышка и, убедившись, что все хорошо, беру ее на руки, прижимаю к себе, уткнувшись носом в мягкую, черную шерстку, и меня таки прорывает.

До отчаянного воя, надсадных хрипов и истеричных ударов по сидению, не приносящих ни толики облегчения, только еще большую боль и бессилие.

4. Лариса

— Мам, ты в порядке? Может, скорую вызвать? — обеспокоенно спрашивает сын, стоя под дверью гостевой ванной, пока я пытаюсь отдышаться после того, как меня нещадно вывернуло наизнанку.

— Н-не надо… все нормально, сынок, я… — морщусь от мерзкого привкуса рвоты и, сплюнув, дрожащей рукой тянусь к кнопке слива, — я сейчас выйду и… поедем.

— Ладно, — неуверенно соглашается Денис. — Если что, зови.

— Угу, — мычу, как можно бодрее, хотя сама обессиленным комком сворачиваюсь на прохладном кафельном полу. Меня знобит, желудок сводит, перед глазами все еще летают разноцветные мушки, а я едва сдерживаю истерический хохот, имея в анамнезе тошноту после завтрака, задержку и один незащищенный половой акт с парнем, который более, чем недвусмысленно послал меня к чертям собачьим.

Чудный расклад, учитывая обстоятельства. Чуднее не придумаешь, но жизнь любит удивлять. Через пару часов прилетит моя мамочка вместе с братом и его семьей, и ей потребуется пару дней наблюдений, чтобы начать что-то подозревать, а там Людмилу Федоровну будет не остановить. Она вытянет из меня все жилы, чтобы докопаться до сути. А суть в том, что, похоже, случилось то, чего я так боялась.

Конечно, это еще проверить надо, но у меня нет никаких сил, да и желания тоже. Во всяком случае, не перед встречей с матерью точно. Ее бы выдержать и не вздернуться, не говоря уже о том, чтобы думать о возможной беременности.

Господи, только этого мне не хватало! Что я буду делать? Впрочем, стоит только представить последствия, как ответ, точнее приговор напрашивается сам собой, но это так… У меня пробегает мороз по коже, и я невольно кладу дрожащую ладонь на свой ввалившийся живот.

Хочется плакать, спрятавшись от всего мира под одеялом.

После той истерики в машине, меня, будто выпотрошили. Ни слез, ни эмоций, ни мыслей. Полный штиль и жизнь на автомате. То ли болевой шок, то ли стрессоустойчивость, то ли многолетняя привычка — отвечать на боль невозмутимостью, но меня это вполне устраивает. Я не хочу загибаться от депрессии, думая и гадая, где сейчас Богдан, спал ли он с той девушкой, а может, с какой-то другой, не хочу анализировать свои чувства, сожалеть о несбывшемся и сходить с ума от собственной ущербности, и черт знает, чего еще. Возможно, это банальный побег от себя и позже меня накроет так, что мало не покажется, но я в кои-то веки живу здесь и сейчас, точнее — жила, ровно до сегодняшнего утра.

Теперь же...

Теперь на целых семь дней у меня есть Людмила Федоровна в виде сдерживающего фактора, который не позволит рефлексировать о том, что я, вероятно, беременна, и через неделю мне придется поехать, и позволить себя выпотрошить уже буквально.

Вновь начинает тошнить. Втягиваю с шумом воздух и дышу по технике “4-7-8”, пытаясь угомонить свою нервную систему. Сейчас нужно сохранять спокойствие. Потом… Я решу все потом.

С этой установкой, кое-как поднимаюсь с пола и подхожу к раковине. Смотрю в зеркало и тяжело вздыхаю. Растрепанная с осыпавшейся и потекшей тушью под глазами и впалыми щеками, выгляжу колоритно, но поскольку моя мать в любом случае найдет к чему придраться, можно особо не париться.

Однако, в сорок лет сложно менять привычки, поэтому, хоть и иронизирую над собой, а все же делаю новую укладку, новый макияж, подбираю новый ансамбль одежды в бежево-коричневых тонах, и через час выгляжу так, что королева Англии сочла бы вполне приемлемым для визита в Букингемский дворец, но у Людмилы Федоровны свои стандарты.

— Боже, ну и вид у тебя! Все висит, как на колу. Нельзя подобрать одежду по размеру, раз похудела? — обрушивается она на меня, стоит нам только обменяться приветствиями. Все на мгновение замирают, а потом начинают суетиться с еще большим энтузиазмом, но мать продолжает критику моего наряда, моей прически, моего веса. Невестка закатывает глаза, брат с шумом втягивает воздух и, передав чемоданы водителю, бормочет что-то из разряда «началось». Мне же хочется исчезнуть.

— Спасибо, мама, ты, как всегда, любезна! — кривлю губы в усмешке и с ироничным ужасом отмечаю тот же ансамбль в бежево-коричневых тонах, каштановое каре, худобу и те же черты лица только с отпечатком вечного недовольства, и заломами морщин.

Жуть! У меня вырывается невольный смешок, что сбивает мать с толку.

— Нет, а что я не права? — начинает она привычно искать поддержку у окружающих, когда не получает ожидаемой реакции. — Такая худоба тебе совершенно не к лицу. Ощущение, будто чем-то болеешь или на чем-то сидишь. Надеюсь, ты достаточно разумна и не занимаешься подобной ерундой. С твоими деньгами, конечно, легко заскучать, тем более, в Лос- Анджелесе, говорят, каждый второй употребляет, но…

— Мама, ради бога! — страдальчески тянет брат и командует идти на парковку, за что я готова его расцеловать.

Мать всю дорогу до минивэна ворчит что-то, но я не слушаю, воркуя с племянницами. Девочки здорово разряжают атмосферу, пока едем до дома, да и обсуждение последних новостей и дел не дают матери сесть на своего любимого конька придирок и брюзжания, но ровно до того момента, как мы входим в дом. Дети сразу же бегут на второй этаж. Маринка пытается их урезонить, а мать замерев у «поля с огоньками», кривится.

— А это что за ужас?

Все внутри меня сразу же становится в боевую стойку.

— Почему ужас? — спрашиваю вкрадчиво, всем своим видом давая понять, что лучше эту тему не развивать, но, когда мамочка внимала намекам?

— Потому что совершенно не вписывается сюда и отдает дурновкусием.

— А мне нравится, — снова приходит на выручку брат, замерев рядом с нами. — Сразу такая ностальгия, вспоминается лето у бабы Сани в селе.

— Вот и мне, — киваю, не отрывая взгляда от кусочка моего детства. Правда, сейчас, глядя на картину, вспоминается не баба Саня и село, а Богдан и начало наших, полыхающих огнем, отношений.

— О чем там можно ностальгировать, у нее же вечно все было на триста замков и под запретом?! — продолжает меж тем бухтеть Людмила Федоровна.

— Так в том и был прикол: залезть во все эти ее сундуки и комоды, а потом бегать по всему двору, чтобы не отхватить дрына.

— Да-да, меня еще веселило, что она вечно охает-ахает, мол, ноги болят, а как нас прутом охаживать, так просто козочкой летала, — подхватываю я с улыбкой. Мы смеемся с Андреем, а мама, недовольно махнув рукой, уходит, задрав нос. Брат подмигивает и приобнимает меня за плечи.

— Ты как? Все нормально? Выглядишь и правда отощавшей, того и гляди, ветром сдует, — он сжимает крепче мое плечо для наглядности, а я пихаю его в мясистый бок.

— Отстань. За собой лучше следи, а то скоро мамон в дверь не пройдет.

— Это не мамон, это жизненный опыт!

— А ну, точно. Смотри только, чтоб этот жизненный опыт до инфаркта не довел.

Андрей смеется и ласково обозвав «язвой», просит показать комнату, чтобы отдохнуть после перелета.

Позже мы собираемся всей семьей на террасе. Девчонки бегут резвиться в бассейн, Андрей с Дениской идут жарить мясо и овощи на гриле, а мы с мамой и Маринкой располагаемся в садовых креслах, попивая вино. Точнее — попивают мама с невесткой, а я…

Я с улыбкой слежу за племянницами, слушаю их заливистый смех, и меня накрывает дичайшей мыслью, что с топотом детских ножек этот дом становится уютнее.

Глупости, конечно, сантименты, но от вина я все равно отказываюсь.

Ужин на удивление проходит сносно. Мама, конечно, выдает пару колкостей в мою сторону, но в рамках разумного. Само собой, не обходится без замечаний на тему моего аппетита, поэтому приходится отбрехиваться его отсутствием, хотя по факту, я просто боюсь спровоцировать тошноту. Мама, конечно же, хмурится и обещает проследить за моим питанием, на что я вымученно улыбаюсь.

Все последующие дни до моего дня рождения стараюсь по максимуму проводить в офисе, чтобы меньше контактировать с матерью. Ее это дико бесит, и она в полной мере изливает на меня свое недовольство за ужином и завтраком, если успевает застать, но я держусь, хоть и на последнем издыхании, отсчитывая дни и каждый вечер пытаясь за закрытыми дверьми своей ванной, решиться сделать тест на беременность, но в итоге откладываю до лучших времен, чтобы окончательно не свихнуться.

Двадцать первое февраля начинается с приезда организаторов праздника и шквала поздравлений от знакомых, коллег и родни. Дом превращается в жужжащий, суетливый улей и цветочную оранжерею, но я смотрю на это море цветов, и ничего не чувствую слишком измученная необходимостью держать маску, а еще угасающей с каждым часом глупой надеждой — обнаружить среди этих дежурных букетов тот самый…

Вечером не без горечи хороню надежду под черным, коротким платьем от Эрве Леру и, натянув на усталое лицо вежливую улыбку, спускаюсь к своим гостям, молясь, чтобы все это поскорее закончилось.

Никогда не любила свои дни рождения, а сегодняшний мне настолько в тягость, что я который раз задаюсь вопросом, зачем послушала Надю и все это затеяла?

Ах, да, чтобы Анри, которого, кстати, до сих пор нет, не подумал, что это намек. Кому скажи, обхохочутся. Но мне вот вообще не смешно.

— Мам, а где Денис? — спрашивает Олька, оторвав меня от разговора с моим юристом, с которой у нас сложились вполне приятельские отношения.

— На тренировке, — отвечаю на автомате, но глянув на часы, удивленно вздергиваю бровь и начинаю волноваться, так как сын уже полчаса, как должен был приехать.

Извинившись перед гостями, поднимаюсь из-за стола и спешу к телефону, чтобы узнать, в чем дело, но тут раздается звонок в дверь.

Как назло, поблизости никого, чтобы открыть. Чертыхнувшись и натянув в тысячный раз фальшивую улыбку, иду открывать.

— Лори, прости за опоздание! Был в Нью-Йорке, и рейс задержали, поэтому так получилось. С Днем Рождения! — вручает мне Анри букет в сиренево-белых тонах, я открываю рот, чтобы поблагодарить, да так и застываю, заметив паркующуюся на подъездной дорожке знакомую до дрожи серебристую Бугатти, из которой через минуту выходит сначала мой сын, на минуточку, с разбитым лицом, а следом Красавин.

5. Лариса

— Анри, спасибо! Проходи, пожалуйста, я сейчас, — выпаливаю на одном дыхании, а потом, сорвавшись с места, мчусь навстречу прихрамывающему Дениске. Все внутри меня стынет в ужасе и шоке. Моментально забывается и измотанность, и день рождения, и все на свете.

Заключив в дрожащие ладони отекшее лицо сына, лихорадочно осматриваю заплывший глаз, рассеченную бровь с запекшейся кровью, разбитые губы и меня просто накрывает шквалом неконтролируемых эмоций.

— Боже, что случилось? Тебе нужно в больницу, нужно сделать снимки, КТ… У тебя голова кружится? Как ты себя чувствуешь? Кто это сделал? Что произошло? — тараторю взволнованно, не зная, за что хвататься.

— Мам, да все нормально, перестань кудахтать, просто спарринговались, — отмахивается Денис и косится на Богдана, у меня же глаза на лоб лезут.

— С ним?

У Красавина вырывается смешок, Дениска же, красноречиво вытаращив глаза, едва у виска не крутит.

— Мам, ты прикалываешься что ли? Я бы не выжил. Богдан наоборот… — сын, замявшись, прикусывает губу, явно что-то скрывая, но тут же морщится от боли и раздраженно подытоживает. — Короче, все нормально, хватит причитать.

— Нормально?! Вот это нормально?

— Мам!

— Что «мам»?! Я, по-твоему, плачу тысячу с лишним долларов за то, чтобы тебе вышибли мозги на каком-то сраном спарринге?

— Да, боже, я же сказал, все в порядке! Прекрати разводить цирк! Ты, блин, можешь хоть раз меня послушать! — срывается Денис, покраснев от злости и смущения. Меня это настолько обескураживает и задевает, что не нахожу слов. Зато находит Красавин.

— Эй, чемпион, полегче, твоя мама просто волнуется за тебя, — вспарывает он мне вены своим бархатным голосом, выводя окончательно из равновесия.

— Да я понимаю, но… — сын пытается оправдаться и говорит что-то еще, но я не слушаю, изо всех сил стараясь успокоиться.

— Давай, ты лучше нас представишь, — предлагает Красавин, сводя мои попытки в ноль.

— Да, конечно, — неловко соглашается Денис, и вся эта встреча действительно становится цирком. — Моя мама — Лариса. Мам, это Богдан Красавин.

Тяжело сглотнув, перевожу взгляд на Красавина, но перед глазами снова картинка, как он обнимает полуголую девицу, сидящую у него на коленях, и меня захлестывает боль пополам со злостью.

— Ага, я в курсе, две недели же за ним бегала, — язвлю, припоминая слухи, и не в силах сдержаться, добавляю еще более ядовито. — Знала бы, что сам прибежит, не утруждалась бы.

У Красавина дергается уголок рта в понимающей усмешке, а потом он и вовсе начинает смеяться, я не сразу понимаю, что эта пантомима для Дениса, у которого вытягивается от моих пассажей лицо.

— Мам, ты совсем?

— Мама у тебя с юмором, — подмигнув, спасает Красавин положение, что мгновенно приводит меня в чувство. Особенно, когда сын скептически тянет:

— Да вообще…

— Выдыхай, думаю, мы поладим, — весело заверяет его Богдан. — Иди, прими душ и поспи немного, завтра отек спадет, а через неделю и вовсе будешь, как новенький.

— Хорошо, спасибо еще раз...

— Не за что. Ты — молодец. Иди, а то еле стоишь. Я поговорю с твоей мамой, не переживай.

Денис явно хочет что — то возразить, но Богдан как-то так смотрит, что сын моментально сдувается. Они обмениваются рукопожатиями, а я ни черта не понимаю.

— Что это все значит?

— Что он здесь делает? — одновременно обрушиваемся друг на друга, стоит только Денису войти в дом.

Я непонимающе вскидываю бровь, а Красавин поясняет:

— Разве это не должен был быть «ужин в кругу семьи»? — припоминает он мне мой ответ на давнишний вопрос о том, как я буду праздновать день рождения. — Твой лягушатник повышен в звании? Или теперь с инвесторами надо не только ужинать в ресторанах, но и приглашать на семейные праздники? А дальше что?

Сказать, что я обалдела от таких предъяв — не сказать ничего. Да как он смеет вообще после всего?!

— А дальше я сниму это чертово платье, усядусь полуголая на него верхом, а ты посмотришь, как оно! — выплевываю, задрожав от бешенства и накатившей боли, когда Красавин вместо того, чтобы хотя бы виновато опустить взгляд, смотрит нагло мне в глаза и кривит губы в едкой ухмылке.

— Окей, дроля, жги, — невозмутимо пожимает он плечами, только вот истерично бьющаяся венка на шее выдает его состояние, но в следующую секунду мне становится не до этого, когда, обойдя меня, Богдан направляется к дому.

— Что ты делаешь? — недоумеваю, глядя ему вслед.

— Как что? Иду смотреть твое шоу, ты ведь сама пригласила, — бросает он издевательски и открывает входную дверь, отчего у меня холодеет внутри, и горло перехватывает спазмом.

— Ты с ума сошел? — выдыхаю еле слышно, так и не двинувшись с места, прожигая его, остекленевшим от накативших слез, взглядом.

— А ты не заметила? — прилетает мне очередная, ломаная усмешка, а после снисходительный смешок. — Да не волнуйся так, обещаю, ни один француз не пострадает.

— Что ты пытаешься сделать? — подхожу почти вплотную и тону в синеве, пропитанной горечью. — Отомстить, наказать, сделать мне больно? Ты этого хочешь?

— Я сказал тебе, чего хочу, — в миг посерьезнев, цедит он сквозь зубы.

— Да, но решил двигаться дальше и двинулся прямиком в какую-то девку. А теперь вдруг что?

— Понял, что без тебя мне хуже, чем с тобой, — хлещет в очередной раз словами, будто кнутом, ничего не отрицая. И это так больно, так нечеловечески больно…

— Как лестно, — оскалившись, невероятным усилием сглатываю подступивший ком слез.

— Как есть, дроля, — также тяжело сглатывает Богдан, продолжая сверлить меня тяжелым, придавливающим к земле взглядом.

— Только мне-то что с того? — не щадя, бросаю тихо, чтобы также больно, также на части, на разрыв. Богдан бледнеет, стискивает крепко зубы так, что желваки ходят ходуном по щекам и зеркалит мой оскал, но ответить не успевает, ибо раздается недовольный голос моей матери.

— Лариса, ты куда пропала? Все тебя заждались! Что происходит?

Она сканирует нас с Красавиным с ног до головы, и сразу же начинает хмуриться.

Что за сомнительная картина ей открылась, учитывая сходство Богдана с Долговым, представить несложно, и мне хочется застонать в голос, ибо от допроса потом явно не откреститься, особенно, когда Богдан моментально надевает маску и, повернувшись к моей матери, елейно выдает:

— О, простите, это я виноват! Думал, быстро решим вопрос, но разговор затянулся.

— А вы…? — недоуменно тянет мамочка, пытаясь понять, кто он такой, но тот продолжает корчить из себя непосредственную душку.

— Богдан, — представляется с самой очаровательной улыбкой. — Я так полагаю, вы — мама Ларисы?

— Верно, Людмила Федоровна, — соглашается мать сухо. Вот уж кого-кого, а ее никакими улыбками не возьмешь, она за версту чует подвох и тайны. И сейчас явно прикидывает варианты. Хотела бы я порадоваться, что на одном имени далеко не уедешь, вот только Красавин им, как оказалось, ограничиваться не собирался.

6. Богдан

Да, завалился без приглашения. Да, навязался. И что? Вежливо же оформил, так что похуй.

Собравшийся, чванливый народишко, конечно, поглядывает косо. Важно надувает щеки, пыжится, корча из себя до пизды светских, на деле же — периферия с апломбом. Само собой, все при параде, расфуфыренные так, будто не на домашней вечеринке, а на приеме в Белом Доме — кринжатина лютая. Но мое мнение тут никому не вперлось, для них я в своем затрапезном, спортивном шмоте, даже ценой с чей-то домик, моветон. Впрочем, я рот топтал вписываться в местечковый цирк.

Развалившись на стуле максимально вальяжно, чтоб у дролечки окончательно подгорело, накидываю без разбора себе на тарелку всякой жратвы и тупо ем, оценивая обстановку и происходящее.

Рыжуля напротив палит так, будто я ей бабок десять лет торчу, белобрысая тетка рядом с ней качает головой и закатывает глаза, словно я не с аппетитом жру какую-то изысканную хренотень, а раскладываю дролю на этом столе времен какого-нибудь — надцатого лягушатника, чтоб ему суке усатой икалось, красномордый мужик с другой стороны от рыжули, видимо, читая мои мысли, становится еще краснее, того и гляди разрыв аорты случится у бедолаги. Я бы послал, но мне радужно похуй.

Ну, ладно, может, не радужно, и может, не похуй, просто бесит все. Сборище это тухлое, сложившаяся ситуация, а главное — дролечка со своим лягушатником.

Не знаю, почему меня так от него бесоёбит. Ревновать к этому дятлу — тупо, да я и не ревную больше, зная, что он себя дискредитировал, когда, как чмошник отсиживался в машине, дожидаясь копов, пока я нагибал дролечку над перилами террасы, тем не менее, чуть ли не рычу, глядя на этого усатого долбаната, которого упорно обхаживает подружка дроли.

Видимо, мужики с наследством в миллиард долбанатами априори быть не могут, даже если ведут себя, как чмыри. Собственно, именно поэтому их все равно зовут на домашние посиделки. И я уверен, даже, если бы у нас с Ло все было бы нормально, расклад не изменился бы и звучал примерно так: «Богдаша, иди погуляй, пока взрослые тети и дядя становятся еще взрослее».

Понимание этого цепляет до красной пелены перед глазами и желания выкинуть какую-нибудь лютейшую дичь в духе на хуй не иду, а иду в… Ага, туда, чтоб дролечка приготовилась, а главное — зарубила себе на носу, если мальчик достаточно взрослый, чтобы с ним трахаться, значит и для другого вырос, а то чет не сходится.

Хотя, когда сходилось? С первого взгляда криво-косо, но сейчас понимаю, что, похоже, сразу и намертво, хотя тогда казалось, не мой типаж.

Маленькая, тоненькая, как спичка, вся из прямых, строгих линий — раз дыхнешь и переломаешь к чертям. Оно мне надо это цоканье костей и обморожение?

Я любил чувствовать под собой сочную, горячую женщину с упругой, объемной задницей, большими сиськами и хорошим ростом. Бабы в теле недокормленного подростка меня не впирали, а милфы и подавно не моя тема, триггерившая до недавнего времени. Но она…

Она так забавно палила. Не оценивала, не заигрывала, не пыталась привлечь к себе внимание, не корчила из себя богатую, статусную суку, просто смотрела до смешного открыто и с таким восторженно-удивленным выражением, словно первый раз полуголого мужика увидела, что повеселило от души и даже умилило, когда она смутилась до румянца, который, к слову, у женщин доводилось видеть только в качестве элемента макияжа.

И нет, я не кинковал никогда на целок, и всю эту невинную блевотню, просто что-то в этой противоречивости было… Хрупкость, звенящая металлом. Недосягаемость и отстраненность, плещущиеся в горячем шоколаде глазок-бэмби. Сладкая робость юной девочки и едва заметная, но ощутимая горечь пережившей многое женщины.

Пацаны угорали над ее очевидным интересом, когда она приезжала за сыном, а я, хоть и привыкший к тому, что бабы откровенно текут ручьем при виде меня и давно не реагировал, на нее почему-то обращал внимание. Снова и снова, и снова.

Прикалывался, конечно, тоже, цеплял, а сам ловил неподдельный кайф с ее реакций, присматривался, смотрел, замечал, как чопорно поджимаются конфетно-минетные губешки, и думал, какая она, если снять с нее эту наглухо застегнутую броню, сшитую на заказ? Но тут же одергивал себя и натурально охуевал.

Какого хрена вообще? Куда несет? У нее же сын-подросток, ей где-то под сорокет, хоть и выглядит моложе, но я не в том смысле, что неликвид, просто оно мне на хрена? Зажрался что ли и на экзотику потянуло? С моим бэкграундом она самая что ни на есть, хотя казалось бы, ну старше и старше, не бабка же в самом деле, красивая женщина, ухоженная, опытная, без синтепона в голове и розовых очков, но нет. Нет и еще раз, блядь, нет.

После Агриппины с ее «творческой» ебанцой вертел я на своем восемнадцатисантиметровом всех этих без утеплителя и солнцезащитных.

До сих пор моешься и думаешь, оно смылось, наконец, хотя я Агриппину ни разу не трахал, только, если в ее вечно обдолбанный мозг, но это уже совсем другая история, которую дядя Сэми должен был хорошенько подтереть, в итоге же — мне сообщают, что из меня хотят сделать сахарную детку. И кто? Эта ледышка с глазками-оленятами!

Я сначала, конечно, долго ржал, потому что, ну, камон, кто так вообще вопросы решает, я же ей не шлюхан какой-то трехрублевый?! Да она бы меня так даже в мою голодную юность не сняла.

Агриппине потребовался год, чтобы заманить к себе в дом в качестве разнорабочего. И пусть с возрастом принципов у меня стало куда меньше, но вот статуса...

И тут назревает вопрос: тетя охуела или охуела в квадрате? Естественно, я пришел в бешенство, потому что было ощущение, будто сбылись мои подростковые страхи, и все узнали, что ровный пацан, сделавший себя сам, оказывается не такой уж ровный и не так уж и сам пришел к успеху. Плюс неожиданность. От кого-кого, а от этой недотроги я такой пошлости и циничности не ожидал. И как — то моментально все очарование схлынуло, осталась только злость и желание унизить, как, собственно, она меня своим нелепым вынюхиванием.

И не то, чтобы до нее не поступали странные предложения, просто мне было плевать на тех, кто их делает, а на нее почему-то плюнуть не получалось. Цепляло, задевало и корежило. Мне ведь она правда даже понравилась, а тут смотрел и не понимал, чем.

Сука же двуличная, явно прущаяся по ролевухе «ах, я не такая, меня не поняли, оклеветали», знал я и таких — больные на всю башку. Как только эту не распознал, не ясно. Впрочем, у нее такая мордашка: вроде бы утонченные, строгие черты лица с выразительными глазами, но, если присмотреться — чисто бельчонок: крохотный носик, глазки-пуговки, ротик миленький с пухленькими, но небольшими губами. Прелесть, словом, а вот я — сказочный долбоеб. С юности вариться в этом шкурном дерьме и чем-то там очаровываться?

Ну, что тут скажешь… Могу, умею, практикую и даже не особо расстраиваюсь по этому поводу. В конце концов, в мире огромных бабок главное от скуки не сдохнуть, а так хоть какое-то развлечение. Удовольствие, правда, сомнительное, особенно, когда детка упрямо начала доказывать, что все-таки не такая.

Спрашивается, на хрена?

И вот лучше бы не спрашивалось. Потому что, сев на эти упоротые качели просто по приколу, я не смог спрыгнуть, хотя знал их от и до, будучи однажды тем, кто раскачивал...

Наверное, бумеранг все-таки существует или я просто кретин, потому что иначе эту связь с дролей вряд ли можно объяснить.

Я должен был поставить точку в том обоссаном туалете клуба, не идти за ней, не забирать пьяную с улицы, не слушать ее историю жизни, не проникаться к ней сочувствием и не видеть в ней всю ту, очаровавшую меня, херню вместе с сокрушающей ранимостью, спрятанной за маской язвительной суки, такой знакомой мне до мертвенного озноба, на которую я в свое время с Агриппиной просто-напросто забил, пока однажды не стало слишком поздно.

7. Богдан

С чего началась любовь к ней? С первого взгляда? С вызова, который она бросала своей неприступностью? С неутихающего чувства вины? Жалости? С нарастающего с каждым днем влечения? Или с того, что узнавая ее скрытые от всего мира стороны, я открывал в самом себе человека, которого из меня выбивали годами?

Хрен его знает, но я вмазался просто до соплей, провалился в нее, как безалаберный идиот, под лед глубокой реки, и чем сильнее погружался, чем больше узнавал, тем неотвратимей она заполняла собой все пространство во мне.

Будоражила, цепляла, подстегивала, сводила с ума, кумарила до ломоты в каждой вене и бесила.

Сука, как же она меня бесила, порой! Правилами своими, тревожностью, желанием контролировать все и вся, страхами бесконечными. Я на стены лез от всего этого идиотизма, от нетерпения, раздражения и, что скрывать, возбуждения. Шарашило так, будто мне снова пятнадцать и круглосуточный стояк — норма жизни.

Не мой типаж стал вдруг единственно-желанным, словно все девки разом вымерли, и только она одна в фокусе моего осатаневшего от голода внимания.

Если бы не тренировки до седьмого пота, я бы стер к хуям ладони. Все эти ее приталенные костюмчики, подчеркивающие тонкую, изящную фигурку, блузочки, обрисовывающие сочную четверку, на которой я залипал, как дебил, чулочки на стройных, ладных ножках, шпильки и прочие атрибуты деловой, собранной женщины стали моим фетишем, доводящим до состояния натурального помешательства. Хотелось эту собранность разобрать, разворошить к чертям собачьим, чтобы стрелки по чулкам, юбка на поясе, волосы по плечам, помада по всему лицу и в кои-то веки расслабленная улыбка сытой, удовлетворенной женщины. Я хотел ее такой увидеть, хотел, как никогда и никого. Торчал на нее просто безбожно. И дело не только в том, что она меня постоянно динамила и держала на сухом пайке, вся соль в ее многослойности. В одежде ли, в характере ли, завораживало меня это почему-то, держало на привязи, заставляя осторожничать, проявлять терпение и дрочить по десять раз на дню, мечтая залезть уже не только под одежду, но и под кожу.

Я угорал с самого себя, иронизировал, но толку-то, если уже поплыл? Причем конкретно так — до блаженных, припизднутых улыбок и радости от того, что просто солнышко светит и дождик идет. И не стремался ведь, даже трезветь не хотел.

Мне нравилось это состояние обдолбанности с ни хера — круто же, заряжаешься позитивом в общем и целом, и кажется, будто все по плечу. Даже она — ершистая, колкая, стервозная и закомплексованная.

Это не было похоже ни на что, испытанное ранее, да и она ни на кого из моих женщин не была похожа, хотя поначалу я невольно сравнивал с Агриппиной, пока не понял, что в этом нет никакого смысла. Пусть они обе скрывали за маской сучности свое поломанное и израненное нутро, оно разнилось у них, как небо и земля.

Гриппино — испорченное, утонувшее в разврате, удовольствиях и жалости к себе, и в подметки не шло тому, что я открывал в своей дроле, похожей на шкатулку с сюрпризами.

С виду такая взрослая, деловая, прошаренная, а на деле — стесняющаяся всего недотрога. Если бы не знал, что у нее есть дети, подумал, что с мужиком ни разу не была. И пусть меня никогда не впирала возня с трепетными ланями, ее хотелось нежить, комфортить, приручать, постепенно раскрывая ее сексуальность. Мне это было неожиданно в кайф, хоть у меня секса на тот момент не было порядка месяца.

Я, наверное, именно тогда, лаская ее на заднем сидении моего джипа, и понял, что пиздец, как встрял. Она тихонько стонала, робко так, сладко, а меня всего мурашило и распирало от нежности к ней — такой зажатой, хрупкой, пугливой и недолюбленной. Пусть она это старательно прятала, но иногда забывалась, и с нее, будто шелуха, спадало все наносное, являя на поверхность сплошную ранимость и печаль, от которой щемило в груди.

Даже, если мне порой, а точнее — часто, хотелось взбрыкнуть, показать характер, я просто не мог. Эти огромные, невинные глаза лани каждый раз вынимали из меня душу, скручивали в бараний рог, ломая всю спесь. Я смотрел в них и неугомонный, импульсивный придурок во мне смирел, усаживался самым что ни на есть послушным щенком у миниатюрных ножек, готовый уложить там же весь мир, только бы стереть эту грусть и боль, которая сквозила в каждом жесте и мимике милого на самом деле, а ни фига не строгого личика. Но она будто въелась в любимые черты, и стирала вместе со страхом все прочее, как выдох с запотевшего стекла, и меня от понимания, что я не в силах ничего этому противопоставить, сколько ни лезу из кожи вон, начало в какой-то момент мотылять из стороны в сторону.

И все… как-то вдруг закончился период единорогов, когда я готов был тащить за двоих, терпеть, прощать и, радуясь перепавшей невзначай косточки, загадывать на падающую звезду «пусть у дролечки все будет хорошо».

Я все еще ее жалел, принимал со всеми бзиками и прекрасно понимал, что с ней надо нежнее, терпеливее, осторожнее, но я больше не вывозил. Изголодался и не мог насытиться: чем больше косточек она мне бросала, тем прожорливее я становился, а уж после нашей новогодней поездки у меня и вовсе все планки сорвало. Ведь я получил не просто косточку, а хороший кусок мяса, и на меньшее уже соглашаться не мог, да и думал, что сдвинул — таки наши отношения с мертвой точки, но оказалось, вообще откат назад, и так это меня деморализовало, что я впервые готов был сдаться. Послать все к ебеням, и зажить привычной жизнью без оглядки на то, обидится ли, расстроится ли, что скажет.

Сказано — сделано, тем более что повод был — я выиграл очередной бой. Тупо, на агрессии, без башки, но выиграл, хотя никакого удовлетворения не почувствовал, ибо это не профессионально, а я не для того потратил столько лет, чтобы слить свою жизнь в унитаз на эмоциях. Так-то оно так, но как ни старался, я просто не мог с ними справиться. Меня жалило до клокочущего рыка в горле и желания разхерачить все вокруг вдрызг, ибо я оказался не нужен, не важен и совершенно незначителен в жизни любимой женщины в то время, как все во мне было для нее.

И это уже даже не злило, это просто ломало с хрустом, превращая в битое стекло веру в себя, в эти отношения, желание быть вместе. В конце концов, зачем? Чтобы вот так сходить с ума, затыкать себе глотку каждый раз и, сцепив зубы, мириться с любой дичью, что придет в ее трусливую голову, пока однажды не начнешь просто-напросто ненавидеть, если еще не начал? Какой смысл?

Прождав ее две недели, я его больше не находил. Закрыв перед ней все долги касательно ее сына, я хотел оборвать все разом, забыться хотя бы на одну ночь и не чувствовать. Ни этой разъедающей тоски, ни прибивающего к земле разочарования, ни топящей меня с головой боли, ни шепота задетой гордости, ни этих безответных, душащих меня чувств к ней.

Ее молчаливый приход ничего не изменил. Взболтал только осадок и довел до бешенства, потому что мне вновь пытались кинуть, обгрызанную вдоль и поперек, косточку и ждали, что я завиляю хвостом.

На мгновение проскользнуло — а может, завилять? И занавес упал, ибо это уже переходило все границы и надо было что-то делать, спасать то, что от себя самого осталось.

Срочно, вот прямо сию же секунду!

Ну, я и спас — усадил к себе какую-то девку.

Только взглянув в погасшие, оцепеневшие и будто бы того только и ждавшие глазки-оленята, осознал, что натворил.

Нельзя ведь с ней так. Она же и без меня этого дерьма на три жизни вперед наелась. Да и я обещал же, что не подведу, не обижу, а в итоге поступил, как последний мудак. Себя и ее своими собственными руками закопал заживо!

На меня буквально паничка накатила от понимания, что это же теперь все. По-настоящему все! Не вернется, не простит, не даст ни единого шанса. И вопрос «зачем он мне?» даже не возник. Гордость с самолюбием, окончательно сгорев в пламени вины, тоже не захрипели предсмертно. А вот дикий какой-то страх и сожаление набатом ударили по хмельным мозгам.

Вскочив с шезлонга, как ненормальный помчался на выход, гонимый одной мыслью — догнать, остановить, исправить. И плевать, если придется согнуть себя в три погибели, только бы не видеть ее такой — сокрушенной моей тупостью, размазанной на глазах невменяемой толпы.

К счастью или к сожалению, моя охрана слишком бдительна, и не позволила мне сесть пьяным за руль, хотя я очень настаивал, даже руки распустил.

В чем была проблема попросить отвезти — я до сих пор не понимаю, но в итоге после хорошей потасовки, меня скрутило несколько бодигардов и, вызвав дядю Сэми с капельницами наперевес, будто буйно-помешанного держали в наручниках, пока я не протрезвел в достаточной мере, чтобы сожрать себя пониманием — она впервые пришла ко мне сама, а я включил обиженного мальчика и доказал, что все ее страхи не беспочвенны.

И даже вполне себе справедливая мысль, что, если долго и упорно взбалтывать бутылку кока-колы, она непременно рванет, не принесла облегчения.

8. Богдан

Наверное, я бы нахуевертел какой-нибудь дичи — так мне башню рвало, — если бы не дядя Сэми, включивший в мое расписание кучу всякой медийной херни, которую я бы с удовольствием послал. Но за мной молитвами моего менеджера чуть ли не посекундно следил стафф, а срывать людям рабочий день и корчить из себя капризную звездулю — не мой стиль. Да и эта движуха хоть немного отвлекала от самобичеваний и рвущих на части противоречий.

В одно мгновение мне хотелось просто плюнуть на все, уйти в загул и полететь с Джерри — моим промоутером, — на какой-нибудь ушлепский ретрит на частном острове очередного, заскучавшего миллиардера, где обычно чалился весь жир Голливуда, с утра поклоняясь солнцу и распевая молитвы, а вечером — устраивая такие жесткие оргии под запрещенкой, что в аду и не снилось.

В другое — я готов был сорваться к моей дроле и… на этом, собственно, спотыкался любой порыв.

Ну, сорвусь и что? И так понятно, что меня пошлют еще до того, как я открою рот. Но поехать все равно хотелось просто пиздец, как. Не спасали ни тренировки, ни мотания по городам на всякие интервью, съемки и деловые ужины, тянуло к ней, будто посаженного на цепь.

Мне нужно было хотя бы краем глаза увидеть ее. И я не сдержался. Поехал в один из вечеров и, как долбанный сталкер сидел напротив ее офиса, ожидая, когда она выйдет.

А стоило ей появиться на парковке, как мир замер, и меня размазало, раскатало по асфальту ковром, на котором она отстукивала шпильками ритм моего шарашещего, как после хорошего кардио, пульса.

Я смотрел на нее алчной, оголодавшей зверюгой, притаившейся в кустах и, будто маньяк на грани своего первого преступления, изо всех сил сдерживался только бы не выйти из машины, и не утащить ее к себе в подвал, чтобы держать там, пока не простит и не согласиться быть со мною. И это ни хрена не фигура речи и сравнительный оборот, я отъезжал конкретно так, со свистом, как никогда осознавая, насколько протравлен ею. Я даже начал понимать Агриппину с ее одержимой привязанностью ко мне, хотя раньше казалось, крипота лютая и тетке срочняк надо лечиться, а теперь сам был на пороге дурки.

Тормозило только одно — ее болезненный вид, который я заметил уже давно, но за всей этой злоебучей драмой, как-то оно прошло по касательной, сейчас же бросалось в глаза так сильно, что отрезвляло.

Бледная, осунувшаяся, исхудавшая, она казалась не просто хрупкой, а прозрачной. Ее тараканы наверняка были толще ее самой, сожрав подчистую, и это вызывало дикое беспокойство. Я не был уверен, что дело во мне, в конце концов, она похудела еще до нашей ссоры, но все равно чувствовал себя последним мудаком. И это чувство вины заставляло сидеть ровно и не дергаться в ее сторону. Ей явно было не до уличных разборок и моих излияний. Да и что я ей скажу?

Над этим я думал все последующие дни в перерывах между суетой и делами, но на ум так ничего и не шло.

Шло только время, сводя мои шансы не просто в ноль, в чертов минус, и это выводило из себя. Я метался, как идиот, рычал на всех, срывался, а потом, как ненормальный боксировал, до спазма в мышцах и разорванных в хлам груш. Потому что не мог без нее. Не мог совсем, хоть кидайся. Не мог забыть, жить, что-либо делать. Вроде бы хожу, двигаюсь, а будто и не я, и не мое все. Все там, у нее осталось, а вернуться… Как? С чем? С соплежуйским гундежом «прости, был пьян, ничего ни с кем не было»?

— Ты можешь мне объяснить, что с тобой происходит? — застал меня дядя Сэми изнуренного, потного, сидящим посреди песка от очередной разорванной груши. — Просто скажи, в чем проблема, и вопрос будет решен.

Я усмехаюсь и облокотившись на колено, обессиленно опускаю голову. Хотел бы я посмотреть, как дядя Сэми решил бы вопрос с дролей.

— Это из-за этой бабы тебя так мотыляет?

— Ещё раз отзовешься о ней в таком тоне, получишь в бубен, — предупреждаю спокойно, но на полном серьезе, что дядя Сэми мгновенно считывает и сразу же меняет тему.

— Тебе надо расслабиться. Прислать тебе кого-нибудь?

— О, да с удовольствием бы сейчас объездил свою упругую кинг-сайз, вставил зарядку в розетку и как уснул бы под бит в наушниках, — иронизирую, даже не открывая глаз от усталости, хотя дело вовсе не в ней. Просто не хочу. Никого и ничего, кроме своей женщины. Появись она здесь, я бы и полумёртвый на неё залез.

Конечно, тело, привыкшее к регулярному сексу, требовало, но полировать какую-то сосалку, а самому думать о своём. На хрена бы оно надо было, проще подрочить. Хотя что то херня, что это. Видимо, я махровый однолюб и любовь к дроле надела на мои животные потребности наручники.

— Сколько у тебя уже не было секса? Месяца два? — словно читая мои мысли, продолжает дядя Сэми разговор.

— Давай без этого, — поморщившись, отмахиваюсь, прекрасно зная, к чему он ведёт. — Если ты хочешь поговорить о прошедшем бое, то дело не в том, что у меня недотрах.

— А в чем тогда? Ты видел себя со стороны? Ты потерял контроль и снова превратился в того агрессивного мальчишку, которому требовались координаторы и психологи, чтобы отточить минимальные социальные навыки и научиться сдержанности.

— Я был техничен! — возражаю на чистом упрямстве, хоть и знаю, что дядя Сэми прав.

— Ещё бы нет! Ты для того и тренируешься по сорок восемь часов в неделю, чтобы с закрытыми глазами выдавать базу, вот только этого мало, чтобы стать чемпионом мира. Нужно быть собранным и сконцентрированным на цели, а не на какой-то…

— Лучше заткнись прямо сейчас! — обрываю его вполне справедливый в своем негодовании спич. Дядя Сэми слишком много сил вложил в мою карьеру и мог предъявлять требования, но только ко мне, однако они никоим образом не должны задевать женщину, которую я выбрал.

— Я заткнусь, просто хочу напомнить, что вот из-за одной такой, ты чуть не лишился карьеры.

— Это не одно и то же! — вскинув взбешенный взгляд, цежу сквозь зубы.

— А в чем разница, если твоя личная жизнь мешает твоей мечте? Или тебе уже не нужен чемпионский титул? — чеканит дядя Сэми, не отводя свой.

— Не неси херню! Никто мне не мешает.

— Мне показать тебе запись последнего боя, где ты чуть не слетел с катушек?

— Разве тебя не порадовали рейтинги? — не зная, что противопоставить, бросаю едко, хоть и понимаю, мне абсолютно нечем крыть, все по факту.

— О, да! Давай, начни еще откусывать соперникам уши и станешь легендой треша. Ты хочешь быть чемпионом или клоуном?

— Тайсон не клоун.

— Верно, Тайсон — чемпион, поэтому может себе позволить быть кем угодно: клоуном, насильником, мусульманином, зэком…

— Окей, я понял, что ты хочешь от меня услышать?

— Я хочу услышать, что тебя так выбивает из колеи. Если проблема в той дамочке, то только дай отмашку, я надавлю на нужные кнопки, и через минуту она будет у тебя здесь ползать, по щелчку пальцев собирая песок. У нее, конечно, есть деньги, но связей кот наплакал…

Он что-то еще говорит, а у меня просто начинает в ушах звенеть от ярости.

— Ты ебанулся? — вскочив на ноги, стремительно преодолеваю расстояние между нами, на что дядя Сэми испуганно вскинув руки, тараторит:

— Я просто предложил, Бо, просто предложил...

— Я тебя, сука, урою, если ты еще раз заикнешься о таком, понял? — дав ему легкий тычок под дых, хватаю его скрючевшегося в три погибели за шею и, наклонившись к его покрасневшей от нехватки кислорода роже, цежу одичавшим, не свои голосом. — Понял, блядь, или тебе по почкам дать пару раз, чтобы ты обоссался хорошенько?

— Понял, Бо, я понял, — преодолевая спазм, хрипит он, жадно хватая воздух ртом. Я отталкиваю его и дышу по технике в попытке успокоиться, но ни черта не получается. Смотрю на дядю Сэми и хочется убивать.

Я, конечно, знал, что он тот еще мудень, в конце концов, такими связями, как у него, просто так не обрастают, но чтоб он настолько в себя поверил... Охренеть просто!

— Вот о чем я и говорил. Ты не контролируешь себя! — отдышавшись, подает он вновь голос. В нем никакой обиды или упрека, дядя Сэми знает меня, а я знаю его — ответка обязательно придет, но позже.

— Я контролирую, поэтому предупреждаю еще раз: продолжишь мутить воду в этом направлении и получишь вполне осознанных пиздов.

— Я просто выполняю свою работу, Бо. Делаю все, чтобы ничего не мешало тебе реализовать свою мечту.

Зачет! Чего у дяди Сэми не отнять — так это умения лить в уши.

— Красиво стелишь, — усмехнувшись, киваю одобрительно и тут же жестко добавляю. — Но со своей личной жизнью я разберусь сам.

Дядя Сэми хмыкает и, прихрамывая, направляется к выходу из спортзала.

— Разбирайся, — бросает он напоследок, — только так, чтобы нам с командой не пришлось в очередной раз потратить целый год, чтобы поставить тебя на ноги и вернуть в обойму. Боюсь, второй раз у нас уже этот фокус не пройдет.

— Не нагнетай а, — поморщившись от неприятных воспоминаний и ситуации в целом, отмахиваюсь и, не дожидаясь ответа, иду в душ.

Нужно подумать и в самом деле что-то предпринять, а то распустил сопли, как кретин какой-то. Спрашивается, чего жду? Дроля свой ход сделала, моя очередь.

9. Богдан

Я не собирался приезжать к ней на день рождения.

Еще до всех событий, когда поднялась эта тема, мне было сказано, что будет исключительно семейный ужин. Я не тупой, намек понял. Видеть меня там не хотят, знакомить с родней тоже. Другого я в общем-то не ждал, поэтому не ущемился, хотя приятного мало.

То, что дроля стремалась наших отношений было ясно, как день. В ее закомплексованной головешке быть старше мужчины — что-то из разряда неприличного и постыдного. Винить ее в этом сложно, такую повестку диктует общество, а против него сильно не попрешь, но, если уж так сложилось, я считаю, надо свой выбор гордо нести в массы, а не шкериться по углам. В конце концов, у нас не средневековье, палками не забьют, алую букву не приколотят. Но пытаться объяснить это Ларисе — проще чемпионский титул завоевать с нуля и без костылей в виде Агриппины.

Если бы можно было подарить моей дроле любую вещь, я бы подарил смелость. Но, к сожалению, жизнь такую роскошь не предоставляет, приходится вымучивать что-то хоть сколько-нибудь нужное. В нашем случае, раз о смелости речи не идет, это частный остров на Багамах с отличной береговой линией, тремя пляжами, пальмовой лагуной, собственной гаванью и хорошим сообщением с основной сушей, чтобы дальнейшее строительство не влетело в копеечку, и подарок не стал тем белым слоном, которым англичане величают бесполезную хуйню, что сжирает тонны денег.

Обошелся он мне, конечно, в хорошенькую сумму — минус последний бой с моих счетов вместе с доходами от спонсорских контрактов. Дядя Сэми едва не подавился капучино, узнав о сделке, но я не парился, рассматривая, как инвестицию в наши с дролей отношения.

Как говорится, чего ни сделаешь ради любимой женщины. Зато будет, где провести время и не думать, что кто-то спалит, да и просто… женщину с таким состоянием, как у моей, сложно удивить цацками или чем-то менее масштабным. Я себе, конечно, такую задачу не ставил, но все равно было бы неплохо, если бы ахнула. Миллиардов, как у ее бывшего, у меня, конечно, пока нет, но остров за несколько лямов — тоже не херня.

Даже, если Ло меня пошлет, сможет построить там какой-нибудь отель или организовать фермерское хозяйство, и будет ей хороший, прибыльный бизнес в память обо мне, чтоб, как говорится, не сексом единым.

Да, и такие смехотворные мысли, порой, посещали, хотя никогда не парился, какое оставляю послевкусие у женщин, а тут вот пожалуйста — готов рвать жопу, чтобы быть в глазах своей дроли мужчиной, а не мальчиком.

Знаю, тупость несусветная, но никто и не говорил, что любовь — это что-то на умном. Тупить, ошибаться, пытаться все исправить — киты, без которых человеческие отношения вряд ли могли бы развиваться. Другой вопрос — в какую сторону это развитие. Мне бы хотелось в ту, где дролечка рожает мне, как минимум, двух конопатеньких, кудрявых бэмби.

Уровень сложности, конечно, пиздец, но я всегда получаю то, что хочу. Пусть не по-простому, пусть приходится разбиваться в лепешку, но через тернии к звездам, как говорится, а Звезда у меня перед глазами одна.

Вредная, упрямая, бескомпромиссная и очень сильно мной обиженная. Но я убежден, с ошибками тоже можно справиться, если принимать их не как поражения, а как подсказки к дальнейшим действиям.

Собственно, такой была стратегия, тактика же нарисовалась, стоило приехать в клуб Глиссона, где я отрабатывал контракт и тренировался несколько раз в неделю в целях подтверждения высокого статуса клуба и привлечения внимания мажориков, свято верящих, что они непременно добьются чего-то, если будут ходить в тот же клуб, что и я.

Сомнительно, но… не отрицаю, если иметь серьезную мотивацию, что-то, возможно, и получится. Однако, соль в том, что нет лучшей мотивации, чем бедность и хреновое детство.

Когда тебе приходится выгрызать право не смотреть на этот мир исподлобья, как голодный шакал, хочешь не хочешь, будешь ебашить в зале до десятого пота.

Глядя на тренировки золотых деток: на то, как они двигаются, словно тюлени на лежбище, поглаживая грушу, будто девку перед трахом, остается только подивиться актерскому таланту тренеров, на серьезных щах восхваляющих посредственность. И хотя мне в общем-то до одного места, кто и как придуривается. В конце концов, каждый дрочит, как он хочет. Нравится родителям спускать тысячи долларов, чтобы дитятко чувствовало себя причастным к боксерской тусовке — ради бога. Но я бы своего сына, который тоже будет, по сути, мажориком, в профессиональный бокс бы не отдал, просто потому что такие озлобленные, голодные волчары, как я, его уничтожат, не моргнув глазом.

Бокс — это спорт для босоты и зверья, которому нечего терять. Чемпионы приходят в него выгрызать свой шанс на будущее, а не потому что это модно и круто. Такие мотивации несопоставимы, как небо и земля. Да и ставить свою кровь на кон на глазах тысячи людей, когда у тебя с рождения есть все — это даже звучит тупо, но на тупости всегда зарабатывает кто-то умный, и я не в претензии, тем более, что мне с этого тоже капает, просто не люблю, когда пацанам дурят бошки. Если не тянет, чего ради лить ему компот в уши? Пусть занимается на любительском уровне и не парится насчет результатов, а то так можно уверенность угробить в ноль, пацан же без уверенности в своих силах — это, считай, импотент. Впрочем, пацан с чрезмерной уверенностью в них — тоже ни фига хорошего. Дролин сын оказался, как раз, таким.

Я бы его не заметил, если бы с меня не слетела моя любимая бейсболка. Ветер разыгрался приличный, и мне пришлось забежать за здание клуба в тупичок между соседней высоткой.

Тут-то мне и открылась веселая картина: ватага пацанов вела какие-то разборки. Вмешиваться в этот цирк я не собирался. В их возрасте пиздиться и выяснять, кто круче велела сама физиология, шараша по мозгам тестостероном.

Подняв кепку, я собирался уже по-тихому отчалить, когда услышал знакомый голос. Присмотревшись, понял, что это никакие не разборки, а самый настоящий кулачный бой без перчаток, где в центре круга тощий четырнадцатилетний дролин сын, а напротив него явно восемнадцатилетний лоб, довольно скалящийся окровавленным ртом после очередного удара, рассекшего мальчишке бровь, отчего он пошатнулся и, скрючившись от боли, едва не упал.

У меня все в груди оборвалось и не только потому, что это сын дроли, а просто это вообще ни в какие ворота. Пацану четырнадцать! Пусть он держался дерзко, смело скаля зубы, но это все еще был нескладный подросток, только-только начинающий набирать мышечную массу в то время, как напротив был вполне сформированный мужик, которому уже пора вставать в спарринги со мной, а не со школотой.

— Э, слышь, придурок! Еще сделаешь к нему шаг, и тебе пиздец. Ну-ка, разошлись, черти! Встали, блядь, тут, — растолкав этих дебилов, как по команде замеревших, будто стадо оленей при виде фар, спешу к такому же испуганно застывшему Денису, на ходу отвешивая крепкий подзатыльник восемнадцатилетней детине, пытающейся как-то оправдать свой проёб.

— Да мы это, Бо, мы же просто… — покраснев, чешет этот дегенерат репу после оплеухи. — Он сам предложил по разам. Вот, чтоб не пиздел и …

— Я тебе щас башку снесу, чтоб ты не пиздел! Свалили отсюда на хуй, пока в памяти!

Повторять дважды не приходится. Подхватив свои сумки, эти малолетние кретины улепетывают, сверкая пятками, оставляя нас с Денисом одних.

— Ты как, чемпион? Досталось тебе. Дай гляну, — подойдя к нему, сканирую его разбитое лицо. Все не так хреново, как кажется. Зубы целы, нос тоже. Глаза подбиты, но не сильно. Хорошо все-таки, что эти неженки просто гладят грушу, а то бы мы сейчас вызывали неотложку. — Поехали, надо бровь зашить. Печень, почки, селезенка как? Получили?

Денис мотает головой, морщась от боли, когда я, придерживая его, помогаю идти. Адреналин начал спадать, и пацан явно почувствовал, почем фунт лиха.

— Точно? — уточняю, прекрасно видя по его движениям, что получил он и по корпусу не слабо.

— Ну, так… — признается, отводя взгляд со стыдом, словно это не он выдержал удары, по сути, взрослого мужика.

— Эй, глаза поднял, — требую, замерев у двери машины. — Ты — красавчик, понял. Не каждый пацан твоего возраста выстоит против взрослого бойца. Тебе нечего стыдиться.

— Я проиграл, — возражает он с таким знакомым до боли упрямством, что меня невольно оно умиляет.

— Проигрывать не западло, особенно, в неравном бою.

— Откуда тебе знать? Ты ни разу не проиграл.

Я хмыкаю и усаживаю его в машину, а после всю дорогу до больницы рассказываю про свой путь лузера и как меня кошмарили все, кому не лень до того, как стал профессионалом. Денис неверяще смотрит во все глаза, но явно приободряется. Я же кошусь краем глаза на его профиль и вспоминаю, как вез в больницу его мать, и так щемить начинает от тоски по ней. Почти два месяца какой-то непонятной херни. Как я вообще выдержал и не приперся в наглую к ним домой?

Необъяснимо, но факт.

Факт, который я собирался исправить в ближайшие часы. Тем более, что возможность сама приплыла в руки, а в моем случае надо ковать железо, пока горячо. Знаю, это не очень честно и правильно — действовать через мальчика, который видит во мне кумира, но я заебался наворачивать круги в попытках получить кусочек внимания его матери.

Я хотел ее себе. Всю, целиком, без остатка. Целовать ее, жить с ней, держать за руку, умереть, черт возьми, в один день, как бы по-ебанутому это ни звучало. Но из песни слов не выкинешь, а они все об одном — о том, что в любви, как на войне, все средства хороши, особенно, если эти средства — дети. В конце концов, что такого?

10. Богдан

— Ну вот, как новенький, — резюмирую, когда Денис выходит от хирурга. Пацан тяжело вздыхает и невесело поджимает губы, что меня удивляет. Вроде же в кабинет входил повеселевший. — Чего опять нос повесил?

— Да у матери просто сегодня день рождения, а я…, - он цокает с досадой и отводит взгляд. Хочу спросить, какого хрена тогда ввязался в драку, но пацану сейчас и без меня не сахарно. Судя по загруженной мордашке, шестерёнки так и крутятся в попытках придумать, как все объяснить матери.

— Ладно, не грузись, она же знает, что ты не на танцы ходишь, — похлопав его по плечу, пытаюсь приободрить, но выходит, конечно, сомнительно. Лицо у мальчишки хоть и не в фарш, но без слез не взглянешь — в пору искать родственников азиатов. У дролечки стопроцентно будет припадок, о чем Денис стенает всю дорогу до машины.

— Она вообще всегда была против, чтобы я занимался боксом. Раньше даже на соревнования ко мне не приходила. Говорила, насилия ей хватило в молодости, но я думаю, просто на принцип шла, — без задней мысли выдает Денис, возязь с ремнем безопасности. У меня же внутри все сжимается в жесткую пружину, и я не своим голосом цежу:

— В смысле «насилия хватило»? Твой отец распускал руки?

Денис вскидывает ошарашенный взгляд и торопливо качает головой с глазами по пять копеек, видимо, не зная, как трактовать мою перемену настроения.

— Не, ты че?! Батя у меня, конечно, своеобразный чел, но женщину бить никогда бы не стал. Просто девяностые, все дела, отец бизнес строил, вот мама и насмотрелась с ним всякого. Мы же в России жили, а там сам знаешь…

Да уж знаю. Честно, до этого я как-то не задумывался о том, через какое дерьмо, помимо перипетий личной жизни, дроле пришлось пройти, пока ее муженек заколачивал свое состояние, а теперь мороз по шкуре.

Меня по малолетке зазывали Курганские к себе, в нашем зале много тренировалось ребят из их братвы. Мой тогдашний друг — Генка Малыш ростом два с лишним метра, — тоже к ним присоединился, ну и меня в итоге подбил. Я съездил пару раз посмотреть, как они долги возвращают и с бизнесменами «диалог ведут», меня взяли, как щас помню слова одного мордоворота: «к крови привыкать». Я тогда посмеялся, мол, че я там не видел, а потом блевал.

Оказывается, кровь на ринге и на вот таких сходках — абсолютно разные вещи. Привыкать действительно было к чему, но я понял, что не хочу. Мне только-только исполнилось семнадцать, умер дед, я был зол, потерян, но не настолько, чтобы насиловать баб, уродовать их на глазах обосравшихся мужей и стращать детьми. Одно дело на ринге махаться с такими же бойцами, а другое — вот такую дичь творить. Тут должна быть особая прошивка или полная безнадега.

Болеющая мать, бабушка-пенсионерка и семнадцатилетние возможности заработать, когда в стране разруха — это самый, что ни на есть безнадежный случай, но я все равно решил искать варианты почище.

Почище не нашел, но по крайней мере, меня не пристрелили где-то в подворотне, как Гену Малыша, не посадили вместе с половиной наших ребят, и по ночам не беспокоили лица изувеченных людей, прикопанных в ближайшей лесополосе.

Тем не менее, я более, чем могу в красках представить, как заколачивалась красивая жизнь в США и что в процессе этого заколачивания моей бедной дроле пришлось пережить, просто потому что женщины и дети в такой возне всегда становятся разменной монетой, и меня от этого накрывает бессильной злостью, но зато многие штрихи в портрете ее личности становятся понятнее.

Денис меж тем продолжает сокрушаться о предстоящем разговоре с матерью, и о том, что все вышло не так, как он планировал. Само собой, не могу не спросить, что он вообще планировал, вступая в бой со взрослым лбом, который объективно сильнее. О чем он думал в конце концов, учитывая, что полтора месяца не тренировался?

— Я тренировался с отцом. Он у меня мастер спорта, — возражает Денис, на что я едва не закатываю глаза.

— И что, настолько преисполнился? — вырывается у меня насмешливое.

Денис краснеет, я же мысленно отвешиваю себе леща.

Нельзя так. Если хочу сблизиться и расположить пацана к себе, надо держать сарказм и негатив по отношению к его отцу на привязи. Не то, чтобы мне было дело до бывшего дроли, просто задолбался отдуваться за его косяки.

— У меня был план, — насупившись, уходит меж тем Денис в оборону. Я хмыкаю и делаю осторожную попытку вернуть былую атмосферу искренности и доверия.

— Не дуйся, чемпион. Просто ты же понимаешь, что план провалился?

— Понимаю, но тогда казалось, что все получится.

— Поделишься?

Денис, нахмурившись еще сильнее, несколько минут молчит, но потом все же нехотя признается, видимо, устав держать в себе:

— Он всякую херню гнал про мою мать. Ну, эти слухи… — поморщившись, он снова краснеет и прикусывает губу, так сильно напоминая дролю в это мгновение, что мне хочется потрепать его по рыжим кудрям, чтоб расслабился. — Короче, мне это надоело. Я решил, если предложу ему выйти по разам при всех и выиграю, он заткнется. Ну, знаешь, чтоб по понятиям и, если что, отвечал за базар.

Я хмыкаю. Резонно, как, впрочем, и стратегия Дениса на выигрыш: сразу же атаковать правым джебом в корпус, и следом правым апперкотом в незащищённый подбородок.

Что-что, а моя техника ещё никогда не давала сбоев. И мне приятно, что Денис взял ее за основу, но тут важный нюанс — именно сила моего удара в тонну сто килограмм и моя скорость делают эту стратегию убийственной для противника. Пацан же, едва жмущий сотку в зале, даже без подножки, которую ему поставили в начале боя, все равно бы не вытянул его против восемнадцатилетней махины. Тем не менее, я не могу не отдать должное его смелости. Пусть он совсем еще бестолковый, дурной, однако, искренний в своем стремлении отстоять себя, мать, поэтому, когда я предлагаю ему приезжать ко мне пару раз в неделю тренироваться под моим началом, я думаю в этот момент не только о своем плане проникнуть в сокровенные части жизни моей дроли, но и о том, что мне этот пацан симпатичен, и я хотел бы приглядывать за ним, помогать по возможности и наставлять, чтобы больше не совершал таких опрометчивых поступков.

Денис после моего предложения загорается новогодней елкой и до конца поездки фонтанирует восторгом. Я тоже более, чем доволен: повод для разговора с моей неприступной крепостью найден — это ли не счастье?

Правда, мое счастье сдувает ветром, стоит только заметить лягушатника, мило воркующего с дролей. А уж после стычки с ней у машины забрало падает окончательно, и я забываю о том, что приехал мириться. Меня распирает от злости и раздражения, ее очередная трусость и вранье задевают самолюбие так сильно, что я едва держусь, чтобы не выкинуть что-нибудь эдакое назло.

А что? Я же маленький мальчик, которого надо прятать. Ну, раз так, не обессудь. С этой мыслью я вошел в дом.

Дролечка, чувствуя мой настрой, нет-нет да косится настороженным взглядом.

«Правильно, любимая, продолжай бояться — это же твой ебучий муд по жизни!» — ухмыляюсь едко и, нагло подмигнув, пошло толкаюсь языком в щеку, а после со смаком отправляю в рот ложку черной икры, перекатывая ее на языке с таким кайфом, что белобрысая тетя напротив ханжески краснеет. Но я плевать хотел, главное — дроля смотрит, сглатывает тяжело и судорожно выдыхает, приоткрыв свой маленький, строгий ротик. И мне до алчности нравится наш зрительный контакт, смотреть в ее глаза — смотреть во мрак отчаяния и получать от этого какое-то садистическое удовольствие, которое вопреки всему деструктиву, кипящему в груди, дико возбуждает. Не зря дедуля Фрейд говорил: ничто не горит так жарко, как тайная любовь.

Как бы меня не бесил этот расклад, от него закипает кровь. Сейчас бы зажать дролечку в темном уголке и отыметь по-быстрому, задрав ей платье, пока чванливые родственники поднимают тосты, пестуя ее, как ответственную, правильную, порядочную, чуть ли не святую.

Я облизываю хрупкую фигурку жадным, похотливым взглядом и не могу скрыть насмешку, дроля меняется в лице и опускает взгляд, мне же становится почти весело.

Забавно было бы понаблюдать, как меняются приторные рожи собравшихся, если бы они узнали, что я ее трахаю. Какие бы тогда, интересно, у них были тосты? Она осталась бы в их глазах по-прежнему ответственной, порядочной, правильной?

Увы, могу лишь предположить, ибо одобрение этих жалких кретинов, которым по сути плевать на всех, кроме себя, дролечка ставит выше меня, выше нас, и мне тошно от этого. Так тошно, что хочется встать и вместо тоста спросить:

— Ну, и стоит оно того? Стоит?

И пусть я прекрасно осознаю, что несет меня совершенно не туда, не могу остановиться. Бесит все, злит, душит.

11. Богдан

Дроля больше не смотрит, старательно игнорируя мой пристальный, горящий взгляд. Зато рыжуля напротив палит демонстративней некуда, явно рассчитывая на флирт и знакомство.

Триггерить Ларису таким образом, несмотря на ее улыбочки лягушатнику и топтание на месте под заунывный джаз с каким-то боровом, я не собираюсь. Слишком уж это больная для нее тема, поэтому приходится прикидываться непонимающим дебилом и, встречаясь в очередной раз взглядом с рыжулей, растягивать губы в вежливой улыбке, мол, о, ну надо же, снова привет, какое совпадение. Конечно, как вариант — можно включить мудака и показать, на чем я вертел сей интерес, но учитывая сходство рыжули с Денисом и дролей, задевать самолюбие ее дочи — так себе идея на перспективу.

Проблема в том, что рыжуля не из робких, продолжает настырно ловить мой взгляд с улыбкой роковухи и непрошибаемой уверенностью в собственной неотразимости. Типичная львица — тигрица, прущаяся от своей неебической раскованности и свято верящая, что таких смелых, как она, свет не видывал.

И я не спорю, не стебусь и даже глаза не закатываю, мне тупо лень, хотя напрягать потихонечку начинает, как и окружение в целом.

По левую руку трындит о моде какой-то дятел с крашеной башкой, явно из тех, кто пытается громко заявить всему миру о своей индивидуальности, своем Я и прочей лабуде, которая никому ни на одно место не упала. По правую — спорят о первичности ощущения и непосредственного опыта в сравнении с разумом, цитируя каких-то душных пердунов, от нудности которых пропадает напрочь всякий аппетит. Впрочем, я уже пережрал по самое «не хочу» этого цирка.

Ведущий пытается сделать из присутствующих слаженный коллектив, но это то же самое, что дрочить наждачкой — чем дольше трешь, тем хуже будет. И все действительно плохо: одни вяло пытаются участвовать в какой-то активности от ведущего, другие — налаживают связи, третьи — кичатся и я-кают, перебивая друг друга, маманя дроли напару с лягушатником, как раз, из последних.

Что там происходит не ясно, но пора выяснить, тереть шкуру на галерки нет никакого смысла. Ладно бы хоть поговорить можно было с кем, а то сплошной тухляк.

Дожидаюсь, когда начнется очередной движ, и собираюсь уже подняться из-за стола, как на место только что ушедшего крашеноголового падает рыжуля. Сразу же поворачивается ко мне всем корпусом, четко давая понять, что она тут не просто так и демонстративно вытягивает передо мной ноги с такой победной улыбкой, будто урвала платье по скидону, того и гляди, объявит: «поймала!».

Хочется смачно матюгнуться, но я тяну всю ту же по-дебельсонски вежливую лыбу. Похоже, познакомиться с дочей все-таки придется. Не то, чтобы я не хотел, просто время не подходящее, а уж контекст — и вовсе.

— Привет, — включаю режим светской праздношатайки, на что мне выдают без лишних расшаркиваний:

— Пригласи меня на танец, ты — охуенный.

Что ж… Начало — огонь. Не скажу, что прихерел, мне и не такие матерые штучки в штаны лезли, просто это оказалось неожиданно и довольно забавно, учитывая, что рыжуля — дочь самой зажатой женщины на моей памяти. Отсыпать бы дроле хотя бы четверть доченькиной самоуверенности, и был бы идеальный баланс у обеих, но имеем то, что имеем. И тут главное — не заржать.

— Прости, крошка, я ни с кем не танцую, кроме своей женщины, — отзываюсь со снисходительной усмешкой, чтобы поумерила пыл, а то дроля, наконец, перестала откисать и вновь смотрит в нашу сторону, причем так, что я даже периферийно чувствую исходящее от нее напряжение. Но рыжулю это, конечно, мало заботит.

— Ну, пока твоей женщины с тобой нет, может, сделаешь исключение для крошки? — борзо гнет она свою линию, игриво поглядывая на меня из-под ресниц.

— Она всегда со мной, — подмигнув, пафосно похлопываю по груди, на что у девочки вырывается смешок.

— Типа верный, — тянет она, не скрывая скепсиса.

— Без «типа».

Рыжуля хмыкает и, подавшись ко мне, насмешливым шепотом выдает:

— Здорово, конечно, вот только на мою мать смотришь далеко не как верный мужчина.

Однако, это панч. И, конечно же, назревает вопрос: девчуля что-то заметила и теперь пробивает почву или правда решила подкатить?

На самом деле, что так, что эдак — расклад не очень, но я давно научился играть в эти игры полутонов, и умею подбирать их не хуже Пантона.

— Смотреть не трогать, — пожимаю плечами абсолютно невозмутимо. — Твоя мать — шикарная женщина.

— А я значит нет? — со смешком ловит она меня так типично по-женски, что не могу не рассмеяться. Зачет.

— Без обид, крошка, ты — красотка, но не мой типаж.

А что тут еще можно сказать? Да и смысл ходить вокруг да около?

— Любишь постарше? — то ли дразнится, то ли в самом деле пробивает рыжуля почву. Но мне даже на руку, наверное, если так.

Дроля, правда, не жива ни мертва, следит за нами и не дышит. С виду, конечно, не скажешь, что натянута струной, но я ее уже выучил, пусть и на двойку.

— Люблю недосягаемое, — признаю не без иронии, ибо чистая правда. Лариса, как шелк: сколько бы ни брал, все равно ускользает. Вот только первична в этом «люблю» именно она, а после все, что олицетворяет.

Честно, я ожидал на свое признание какую-нибудь обидку. Но рыжуля удивляет.

— А-а ну, тут ты прав, — соглашается она и заявляет с явным вызовом. — С моей матерью тебе ни при каком раскладе не обломится.

— Думаешь? — не могу не подразнить. Забавно, конечно, будет, когда правда вскроется.

— Уверена на тысячу процентов, — парирует она без тени сомнения и с приторно-сиропной улыбкой поясняет, — как минимум по той простой причине, что ты до ужаса похож на моего отца в молодости, а мама на дух не выносит все, что с ним связано.

Зашибись инсайт!

— Вот как… — тяну вкрадчиво и перевожу взгляд на дролечку, у которой в глазах плещется дикое напряжение пополам с паникой, и понимаю, что такая трусиха ни за что не осмелилась бы взглянуть на меня, как на мужчину, не будь у нее жесткого триггера. И сука, от осознания, что во мне увидели замену, просто разматывает.

— А ты думал, почему все так пялятся на тебя? — звучит резонный вопрос.

И правда? Что я, придурок, вообще тут о себе возомнил?

Становится смешно. Меня душит злость и горечь, хоть и понимаю, что по сути первопричина дролечкиного интереса не так уж и важна теперь, а все равно цепляет.

12. Богдан

— Ну, пошли, проверим, что твоя мамка выносит, а что — нет, — поднимаюсь из-за стола под опешивший взгляд рыжухи и, не дожидаясь ответа, иду в сторону дроли.

Та вскидывает на меня глазенки по пять копеек, и я вскипаю ещё сильнее.

Похож, значит, на твоего бывшего, детка… Ну, давай, доведем сходство до абсолюта.

Где-то на периферии маячит мысль не борщить, перетерпеть. Но уже травануло так, что сколько ни сдерживай, оно все равно наружу вылезет. Меня рвет по швам от дикой потребности выплеснуть все это дерьмо.

Подхватив на ходу стул, бесцеремонно, с грохотом втискиваю его между дролей и какой-то блондинкой, заставляя последнюю сдвинуться. Мамаша дроли прерывает свою пафосную речь о неблагодарных детях, которые скоро не то, что лишний раз в гости не позовут, а сбагрят в дом престарелых с глаз долой, и окидывает меня недовольным взглядом.

— Да вы продолжайте-продолжайте, — распоряжаюсь с нахальной ухмылкой и, расставив широко ноги, откидываюсь на спинку стула с видом «я — весь внимание», на что дроля со свистом втягивает воздух. Наверняка возмущенно, как всякая снобка. Впрочем, тут все в той или иной степени охуевания, одна лишь подружка дроли подмигивает весело.

— Вот спасибо! — язвит меж тем бабуля, но поняв, что я и бровью не веду, поджимает чопорно губешки и чеканит тоном замшелой карги. — В таких случаях обычно извиняются, молодой человек.

Вау! Я, конечно, наслышан, что она — тот еще кадр, но не думал, что придется убедиться в этом со старта. Хорошо, у меня иммунитет на разного рода неадекватов.

— Да без бэ, — невозмутимо пожимаю плечами, — только после вас, а то вы тут такого токса навалили в честь именинницы — дышать нечем.

— Что, простите? — вытаращив глаза, цедит она.

— Оперативно. Только извинения не по адресу, — резюмирую издевательски и, взяв зубочистку, начинаю перекатывать из одного уголка рта в другой.

Бабка застывает с возмущенно-открытым ртом, но тут в диалог врывается боров, чем-то похожий на дролю — видимо, тот самый брат.

— А вы вообще кто? — прищурившись, впивается он настороженным взглядом. Никак зятя бывшего разглядел.

— Внук, — вдруг подает голос лягушатник, обращая на себя внимание всех. Но он явно жаждет только нашего с дролей.

— Ай, да остряк! — тяну со смешком. — Неужто яйца, наконец, отросли.

Все вновь ловят культурный шок, у лягушатника по-лошадинному вытягивается усатая морда, вот только заржать хочется мне.

— Прекрати! — раздается сбоку едва слышный шелест дроли. Кошусь на нее бледную, застывшую каменным изваянием с такой неестественно-прямой спиной, будто вставили что-то в зад.

Жаль не я, а то уж очень хочется, чтоб вспомнила, чья она и на чьей стороне хотя бы раз могла бы побыть.

Хмыкнув, кладу ладонь на ее оголенное бедро и собственнически сжимаю, ну чтоб зазря не возгудала. И да, дролечка оживает: едва не подпрыгнув на стуле, ошпаривает диким взглядом.

«Что такое, любимая?» — выгибаю насмешливо бровь и веду ладонью выше по ее худенькой ножке, поднимая волну мурашек и градус похоти в собственной крови.

Два месяца ведь не трахался, мозги просто плывут от близости этой гребанной стервы.

Лариса тяжело сглатывает, опускает руку под стол и перехватывает мою, впиваясь ногтями в тыльную сторону ладони.

Хрен знает, что пытается этим добиться, учитывая, что я кулаками людям ебла сношу, но пусть, если ноготочки обломать не боится.

— Что ты творишь? — шипит кошкой, сжимая бедра, как можно сильнее, стоит мне слегка двинуться выше.

— Что хочу, — отзываюсь с вызовом и насмешкой, давая понять, что чхать хотел на последствия. Тем более, что ее трусости на десятерых хватит.

Будто в подтверждение, она вновь бегло, едва заметно осматривается, чем выкручивает мою злость на максимум. Хочется смеяться до слез. Такая ссыкливая, жалкая, криповая… Меня аж передергивает, а я все равно блядски хочу ее. Угораздило же.

Понимаю, что это все гнев и надо просто остыть, но чем больше смотрю на позеленевшее от ярости, усатое лицо лягушатника, явно понимающего, что происходит под столом, тем самодовольнее улыбаюсь, собственнически сжимая дрожащее под ладонью бедро. Меня топит просто с головой.

К счастью, подруга дроли спасает положение, толкая какую-то речь, вынуждая всех переключиться и поднять бокалы. Я же, чуть поддавшись вперед, шепчу, окончательно слетев с катушек от злости и просто от того, что она, наконец, рядом:

— Ноги раздвинь, иначе вставлю без прелюдий.

Для наглядности дергаю кружево трусиков в бок, получается грубовато, но скованность не позволяет иначе. Дроля даже не вздрагивает, сидит ровно, по-прежнему скрестив плотно ноги и глядя прямо перед собой.

— И зачем? — окатывает, будто ледяной водой, снисходительной насмешкой. — Чтобы мальчик снова разнылся, что его используют только для секса?

Она медленно поворачивает ко мне голову, зеркалит недавний жест, приподнимая бровь, всем своим видом, будто говоря: «ну, что схавал, щенок?».

Из меня рвется смех, ибо да — схавал еще как. Моментально охолонуло.

— Сука ты, — скалюсь и ласково проведя кончиками пальцев между ее ног, отступаю. Пусть злость все еще шарашит по мозгам и желание провоцировать никуда не делось, но трахнуть ее пальцами на глазах у всех — однозначно перебор.

— Лариса, а где Денис? — врывается в наше немое противостояние недовольный голос карги, сверлящей меня въедливым прищуром.

Дроля, очнувшись, спешно натягивает маску отстраненной вежливости и объясняет ситуацию с сыном, собравшиеся начинают охать-ахать, но карга дает всем сто очков, высказывая дроле за воспитание сына, который «ни к чему не приучен, не воспитан и вообще, что она за мать, раз за сыном не может уследить?!». Хорошо, что каким-то Макаром общая беседа скатывается к обсуждению бокса, иначе меня бы точно прорвало. Вот только с этой компашкой ловить дзен никак не получается.

— Я даже смотреть на это не могу. Двадцать первый век, а мы до сих пор спонсируем варварство! И ведь какие деньги там крутятся! — с праведным негодованием выдает блондинка, сидящая по левую руку от меня, вызывая огромное желание отсесть подальше, а то мало ли, вдруг придурковатость заразна.

— Я тоже пацифист, не переношу насилие в любых проявлениях, — поддакивает, конечно же, лягушатник. Ну, тут уж я не сдерживаюсь, закатываю глаза.

— Это не насилие, а спорт, и он не для слабаков, отсиживающихся в машине, когда женщине, возможно, требуется помощь!

Все понимают, что это камень во французский огород и переводят удивленные взгляды на лягушатника. Он начинает нервно ерзать и играть желваками, выдавая себя с потрохами.

— Богдан, пожалуйста, — чувствую осторожное прикосновение ледяной руки, отчего меня, будто двести двадцать прошибает, но, когда приходит осознание, тут же накатывает раздражение. Ведь снова! Снова она просит заткнуться ради этого дятла и спокойствия своей шкуры. И я бы заткнулся ради нее, но я, черт возьми, столько раз это делал! Столько раз! И каждый абсолютно ни к чему не привел. Поэтому не могу больше, просто блядь, не могу, несет.

— А что касается «спонсирования варварства в двадцать первом веке» — так это вообще блаженный идиотизм! — небрежно стряхнув тонкую руку, не обращаю внимания на судорожный вздох и поворачиваюсь к блондинке, в миг растерявшей всю свою спесь. — Что в пятом, что в двадцать пятом веке — у нас по венам будет гулять тестостерон, а значит мы всегда будем агрессивными тварями, которые хотят власти, секса и крови. В этом наша суть.

— Ну, уж обобщать не надо! — возражает дролина мамочка.

— Да ну? А не вы ли тут пару минут назад чуть не сожрали свою дочь за то, что воспитание внука не соответствует вашему совдеповскому представлению?

— Я не… Что? — не сразу доходит до нее, что я назвал ее агрессивной тварью. — Нет, что вы себе позволяете вообще?!

— А что я себе позволяю? Неудобную для вас правду?

— Да кто вы такой, чтобы высказывать мне эту правду и вмешиваться в отношения с моей дочерью?!

— Кто я такой? — заведенный до предела, спрашиваю вкрадчиво и поворачиваюсь к дроличке, уже предвкушая, как она начнет выкручиваться. — Кто я такой?

Я ждал, чего угодно, но не того, что она мазнет по мне опустошенным, усталым взглядом и ничего не выражающим голосом, буднично объявит:

— Мой любовник.

13. Богдан

Тишина. Как после ядерного взрыва. Оглушительная. Гробовая. Она хоронит дролю под комьями шокированных взглядов в отреченную могилу, как всякую суицидницу.

Вскрыв на глазах у всех себе вены, Лариса становится еще прозрачнее, бледнее. Хрупкие плечи опускаются, а вместе с ними ведет идеальную осанку, словно невидимые подпорки и брусья, которые упрямо держали ее все это время, теперь на глазах выпадают из пазлов, грохоча «сломано, сломано, сломано».

У меня в груди сжимается до щемящей боли, и вся злость, гнев, все претензии и обиды — они вмиг становятся ничем. Даже этот, хрен пойми, что значащий в ее понимании «любовник» не колышет. Я смотрю на нее — худенькую, уставшую, осколочную, и такой она кажется беззащитной перед безмолвным пока еще осуждением, что вздохнуть не могу. Душит осознание, что наряду с желчной каргой и всеми этими постными рожами просто-напросто загнал ее в угол. Вынудил, додавил.

Чего я добивался? Хрен его знает. Мозг напрочь отключился. Впрочем, сейчас не лучше — захлестывает чем-то сильным на грани панички, и я не знаю, что делать, а делать надо, ибо в эту самую минуту происходит что-то катастрофически-необратимое и не с этим убогим сборищем, и их тупым мнением, а с ней. Ее абсолютно отсутствующий взгляд, ломаная, застывшая улыбка и болезненность сокрушают.

Провоцируя ее, цепляя, изводя, я не думал, что все выйдет вот так… Мне казалось, когда она отринет свой страх — все, наконец, наладится. Я до последнего не понимал, что страх и загоны — ее несущая конструкция и стоит ее только пошатнуть, не нарастив иного, все просто рухнет, как чертовы Башни-Близнецы, к падению которых не готов совершенно никто.

Зачем она это сделала? Ответ явно не в пользу наших отношений. Да он вообще не в пользу на данном этапе никому и ничему. К счастью, подруга дроли это тоже понимает и быстро сориентировавшись, заходится громким смехом.

— Лорик, ну ты — кадр! «Любовник», говорит, — отыгрывает она на все сто и, оглянувшись по сторонам, смеется еще заразительнее. — Вы че, поверили что ли?

Я подхватываю этот смех, а следом за мной начинают смеяться и другие. Лягушатник, как ни странно, тоже в деле, хотя вот уж кто-кто, а он точно может не сомневаться в правдивости дроличкиного заявления. Видимо, мужик карму отрабатывает за свою трусость или черт его знает, что делает. Этих французов хрен разберешь.

— Приколистка, блин, я же реально поверила! — утирая слезы, возмущается меж тем невестка дроли, пытаясь отдышаться.

— Если что, я только «за», — бросаю шутливо для абсолютной убедительности и, подмигнув, со значением смотрю на Ларису, застывшую, будто на грани затяжного ливня и готовую в любую секунду обрушить свои надломленные небеса.

«Ну, давай, детка, подыграй, черт тебя дери! Не нужно это нам сейчас!» — рычу на нее мысленно. Она с совершеннейшим безразличием все-все считывает по моим глазам, но так и остается абсолютно индифферентной.

— Непременно учту, — дернув уголком губ, все же делает она над собой усилие, отыгрывая отведенную роль. Я, офигевая с самого себя, облегченно выдыхаю. Сказали бы мне пару минут назад, что я буду выкручиваться за нее, не поверил бы. Охренеть — качели!

Родственники меж тем начинают смеяться снова, шутливо укоряя и дразня Ларису, а я, поймав настороженный взгляд рыжухи, чтобы развеять у нее сомнения, преувеличенно самодовольно бросаю:

— Слыхала?

Мне показывают средний палец, но с улыбкой, что кажется вполне хорошим знаком, но я не успеваю даже ему порадоваться, как раздается фырканье карги:

— Лариса, что за пошлость вообще?!

— Ой, да ладно вам, зато атмосфера разрядилась! — вновь берет на себя удар дролина подруга. — Давайте лучше выпьем за личное счастье нашей Ло! Все у тебя, дорогая, еще впереди!

Карга сопровождает пожелание едким смешком. И черт бы с ней! Но дроля зачем-то закусывает удила.

— Ты хочешь что-то сказать мама? Или может, пожелать? — спрашивает она с нескрываемым вызовом и злостью, а бабка, как будто, только этого и ждала, парирует приторно:

— Исключительно, не облажаться вновь.

— А с чего это она вдруг облажалась? — с перекошенной улыбкой, спрашивает Надежда, явно стараясь сдержать раздражение.

— С того, что семья — это женская епархия, — чеканит карга менторским тоном, заставляя наши челюсти упасть. — И если все развалилось, это многое говорит о женщине!

— Например, что? Что у нее муж — козел? — язвит дролина подружка.

— А кто этого козла выбирал, простите? — прилетает не менее язвительный ответ.

— Браво, мама! Просто браво! — смеется дроля, обреченно качая головой.

— Не надо ехидничать. Если выбираешь невоспитанное животное, будь готова к последствиям.

— А можно моего отца не трогать. Это «невоспитанное животное», бабуль, оплатило твою роскошную старость, — вскипев, врывается в диалог рыжуля, не понимая, что камень был вовсе не в огород ее отца. Это была тонкая ответка мне за недавнее оскорбление, и многозначительный, змеиный взгляд в мою сторону это более, чем подтверждал, как и то, что карга, похоже, не особо поверила в наш спектакль, но отчего-то не спешила возмущаться, переключившись на перепалку с внучкой.

Гости тем временем, взбудораженные поднятой темой, начинают спорить о мужском — женском, но я даже не слушаю, как и дроля, погруженная в свои невеселые мысли.

Когда шум достигает апогея, она морщится и, бросив в никуда «пойду проверю торт», выходит из-за стола.

Ее шатает, будто пьяную, и я подрываюсь следом, но внимательный, въедливый взгляд мамаши, остужает мой пыл.

Пусть карга, что угодно подозревает, но полной уверенности у нее пока нет, и я не собираюсь давать ей возможность убедиться в своих подозрениях. Этот сущий кошмар во плоти весь мозг потом дроле проест. Нафиг оно надо?! Ларисе и без нее не сладко, в чем убеждаюсь, выждав некоторое время, пока все разойдутся, кто куда.

Она стоит в кухне, оперевшись ладонями о стол. Все в ее позе кричит об измотанности, даже изможденности, и я не знаю, как подступиться.

Масок и причин вести себя, как мразь, больше не осталось. Все разбились об ее уязвимость, как корабли о скальные выступы. На поверхности лишь саднящее чувство вины и нечеловеческая тоска.

Я скучал по ней, мне так ее не хватало…

Подхожу почти вплотную и замираю позади. По рецепторам бьет горечь полевых цветов. Тяжёлый, строгий аромат, от которого внутри все начинает тихонько ныть.

Зарываюсь носом в пышные, густые волосы и дышу. Наконец-то, дышу, хоть и через острый, болезненный спазм за грудиной, не веря, что она позволила: просто застыла в коконе моих рук, не дыша, не шевелясь и не сопротивляясь.

Податливая, молчаливая, готовая позволить мне все, кроме того, что действительно нужно: забраться ей в голову, под кожу, вплестись в узор вен, стать ее частью и никогда больше не чувствовать эту зверскую тоску по ней, чтобы ее всегда было достаточно…

Мне хочется сказать ей об этом и еще о многом, но искусство сплетать кружева понятных слов, способных подобрать ключи к запертым на десятки замков скважин — увы, мне не дано. На языке крутится что-то максимально простое, лаконичное, умеющее сказать за суть, но не умеющие сделать абсолютно ничего тогда, когда важна не столько сама мишень, сколько проложенная до неё дорога. Поэтому я осторожно касаюсь тонких, холодных рук и выдыхаю ей в волосы.

— Прости. Я потерял контроль.

Она вздрагивает, когда я легонечко целую ее в плечо, но не отталкивает. Лишь вздыхает тяжело и так же тяжело сглатывает.

— Ты не потерял контроль, — шепчет едва слышно, — ты дал себе волю — это не одно и то же.

Из меня рвётся смешок.

— Какая воля? Ты меня на цепь посадила, — вжимаюсь в неё всем собой и, накрыв крошечную ладонь своей, сплетаю наши пальцы.

Дроля, опустив взгляд, долго смотрит на них, а потом замечает не без горечи.

— Не заметила, когда ты обнимал ту девочку на моих глазах.

Что сказать? Покаяться в тысячный раз, что еблан? Да без вопросов.

— Вот именно, что на твоих. Не смотрела бы, ничего бы не было.

— Так хотелось сделать мне больно?

— Хотелось хоть каких-то твоих чувств.

Да, звучит так себе, но мне уже даже не стремно, я слишком устал, чтобы юлить.

— И как тебе мои чувства?

— Как гребанный теракт.

— Значит ты снова разочарован.

Что на это можно ответить? Да и надо ли, если все равно приползу, как сегодня?

Сжимаю ее крепче в своих объятиях, она судорожно вздыхает, невесомо касается пальчиками моих предплечий, и меня ведёт.

— Давай сбежим отсюда, отметим нормально твой день рождения. Только ты и я.

Снова шумный вздох, и на несколько долгих секунд пауза. Дроля разворачивается в моих объятиях, смотрит мне в глаза, так пронзительно, до дрожи и только собирается ответить, как за спиной раздаётся дребезжащий голос карги:

— Лариса, гости ждут торт!

14. Лариса

«Буду ждать на Хантингтон-Бич» — перечитываю сообщение и, с шумом втягивая воздух, зажмуриваюсь, вжимаясь всем телом в стену. Кафель холодит оголенные плечи, и по коже пробегает озноб.

Хорошо. Вот сейчас, спрятавшись ото всех в гостевой ванной, мне впервые за день хорошо. Жаль, нельзя остаться здесь до самого конца этого Марлезона под названием «День Рождения». Какой-нибудь психолог наверняка спросил бы: «Почему нет?». Самое ужасное, что впервые за сорок лет я не нахожу ответа, и ужаснее ли то, что впервые за сорок лет или то, что не нахожу — тоже вопрос.

Присутствие Богдана на вечеринке измочалило меня до состояния полнейшей апатии, но в то же время позволило взглянуть на привычные вещи под другим углом. Я так боялась, что он что-нибудь выкинет назло и вместе с тем переживала, какое впечатление у него сложится о происходящем, что смотрела на все, будто со стороны: на гостей, среди которых одни завидовали и, не стесняясь, обсуждали меня, другие — искали выгодные связи, третьи — скучали, вообще не понимая, чего ради они сюда пришли. Венцом всего этого была моя мать, критиковавшая меня каждую минуту, пока другие тактично молчали.

«Почему?» — задавалась я вопросом, а потом вспоминала, что и сама всю жизнь молчала, привыкшая к такому отношению, ведь так проще. Отстаивать себя — только нервы мотать. Такие люди, как Людмила Федоровна не меняются. Их либо терпишь, либо шлешь навсегда.

Послать мать? Вымуштрованная ей хорошая девочка такого себе позволить не могла, вот и терпела. В какой-то момент это стало нормой жизни. Сегодня, когда Богдан вступал в перепалки с моей родней, за такую норму вдруг стало стыдно. Впрочем, стыдно стало за все: за мать, за этот натужный, скучный праздник, за себя — слабую, беспомощную, сдавшуюся давны-ы-м давно. Наверное, еще в детстве, когда мать заставляла обзванивать всю родню и самолично приглашать их на свой праздник, а те вечно отвечали, что посмотрят, как получится, всем своим видом, будто подчеркивая, что делают мне великое одолжение. И пусть с возрастом я поняла, что причиной тому была моя склочная мать, все же это ощущение отвергнутости — оно, как осело с первым звонком, так и по сей день со мной. Поэтому, наверное, я и возненавидела свой день рождения, который по сути моим никогда не был.

Чьим угодно: матери, чтобы поставить галочку в графе материнских обязанностей, Долгова, чтобы собрать нужных людей под благовидным предлогом и обстряпать делишки, гостей, преследующих свою какую-то цель, но только не моим.

Я думала об этом, глядя, как моя дочь кадрит моего мужчину, даже не соизволив сесть поближе ко мне. Ведь это же придется бабушку слушать весь вечер, а ей уже и без того хватило пары часов с того момента, как она прилетела.

Смешно. Даже в мой день для дочери личный комфорт оказался важнее моей радости. И я не в претензии, напротив — захотелось также. Наплевать на всех и вся, и показать им, что я тоже могу чего-то хотеть, совершать глупости, показывать характер и просто быть такой, какая есть.

Одна загвоздка — какая я есть, я и сама уже не знала. Но то, что привычный костюм стал удушающе мал, невозможно было отрицать. Все внутри зудило от желания сорвать его к чертовой матери. И я, глядя на своих дорогих и близких, не жалеющих меня, не ставящих ни в грош, отстаивающих лишь себя любимых, решила — а почему бы, собственно, и нет? Пусть осудят, отвернутся, тем более, что они уже, раз ни одному нет дела, что мне безумно плохо от их перепалок, споров и просто присутствия.

После моего шального признание, корсет страха и нервозности ослаб, но я не вздохнула с легкостью, а лишь почувствовала опустошение. Мне стало все равно, что там дальше, хотелось просто, чтобы оставили одну. Но разве мои желания хоть когда-то имели значение?

Последовавший за мной Богдан отвечал на этот вопрос более, чем однозначно, но в то же время его сожаление, нежность и объятия убеждали, что несмотря ни на что, он — мой человек. Человек, который даже будучи ослепленным эмоциями, с опозданием, но увидел, как мне плохо, когда никто больше не обратил никакого внимания, потому что он единственный всегда выбирает смотреть только на меня. И в отличие от Долгова действительно стоит того, чтобы из-за него воевать с матерью, а то, что придется воевать, даже не сомневаюсь. Вот только я по-прежнему не испытываю на этот счет ничего, кроме дикой усталости. Пожалуй, это смешно в сорок лет иметь такие проблемы с родителями, но что поделать?

Возможно, наконец, что-то изменить?

От этой мысли стекаю на пол и, подобрав колени к груди, роняю на них гудящую голову. Лучше бы уехала с Красавиным, как он предлагал. Но что вы? Так ведь не делается, так ведь люди не поймут. А вот считать запертый туалет — лучшей альтернативой из возможных в свой юбилей — это абсолютно нормально. Господи, какая же дура!

Сижу и думаю: неужели это все, чего я достойна?! Неужели даже в свой день я не могу позволить себе… да хоть что-нибудь позволить?!

«Давай сбежим прямо сейчас. Ну же! Прекрати думать о других, подумай о себе. Хоть раз — о нас!» — просил Богдан перед уходом, но я даже в состоянии полнейшей опустошенности не смогла переступить какой-то внутренний барьер, а теперь, представив, как придется отсюда выйти, вновь улыбаться гостям, задувать свечи и загадывать бесполезные желания, меня передергивает от протеста.

Нет. Хватит! Не хочу больше загадывать, хочу претворять в жизнь.

С таким настроем выхожу из гостевого туалета и бегу за ключами от машины, а еще за помадой — алой, как настоящее блядство. Хочу накрасить ей губы и заклеймить моего мальчика везде, где только вздумается. Он бы, конечно, без смущения продемонстрировал всему миру и настоящие метки, но я не хочу смешков над моим сокровенным. Однако мне жизненно важно выпустить все свое алое и дикое на свободу, и я очень рассчитываю…

— Куда ты собралась? — перехватывает меня мать прямо в холле.

— Проветриться, — бросаю торопливо и хватаюсь за ручку входной двери, как за спасательный круг. В душе поднимается паника, ибо я знаю, если только задержусь, если только позволю ей укусить меня, она отравит все планы, парализует волю и убьет эту бьющуюся маленькой птичкой надежду и смелость.

— Там гости ждут, торт надо выносить. Какое проветриться? — начинает мать прицельно давить на нужные кнопки, а у меня в голове набатом «Беги, беги, беги! Плевать, как это будет выглядеть!».

— Такое! Скажешь, что мне плохо, — отрезаю, не глядя, и рывком открываю дверь, но мать тут же хватает меня за предплечье и обжигает, будто хлыстом, взбешенным взглядом.

— Ты что, к этому сопляку собралась?

— Отпусти меня! Не твое дело! — огрызаюсь, пытаясь вырвать руку, но мать лишь сильнее стискивает, впиваясь ногтями до саднящей боли.

— Ты совсем рехнулась?! Думаешь, я не поняла, что у тебя с ним шашни?

— Мне плевать, что ты поняла, а что — нет. Мне сорок лет, и моя личная жизнь тебя не касается!

— О, неужели? Последний раз, когда я слышала нечто подобное от тебя, закончилось тем, что тебе изменяли налево и направо, и вытирали об тебя ноги при любом удобном случае. Тебе мало было одного кобеля? О чем ты вообще думаешь, выбирая мужика в два раза младше?!

Не слушать, не слушать, не слушать! — повторяю про себя, как мантру, пока мать вспарывает все мои страхи.

— Ты его не знаешь!

— Мне и не надо знать, достаточно на его рожу глянуть! На что ты надеешься?

— Ни на что! — выплевываю дрожащим голосом, глядя в свое отражение через двадцать лет. — Просто хочу хотя бы один вечер побыть счастливой. Один чертов вечер, мама!

Это звучит почти, как мольба, но моей матери все равно.

— Трахаться с каким-то сопляком — в этом твое счастье? — парирует она безжалостно.

Да! — хочется мне закричать дурниной и ничего не оспаривать, ибо я больше не могу. Устала. Устала что-то кому-то доказывать. Устала соответствовать.

Хочется для себя. Хотя бы раз в жизни для себя. Даже, если все пойдет прахом. Плевать! Все равно в свои годы не знаю, в чем нуждаюсь, что люблю и чего действительно хочу.

Всю жизнь я жила по чужой указке: чужими мыслями, желаниями и понятиями.

«Никаких танцев, музыкальная школа и точка!»

«Чтоб я тебя с этой Праксиной больше не видела, у них семеро по лавкам, притащишь каких-нибудь вшей!»

«Покрасить волосы? Ты что дура, у тебя свой красивый цвет?!»

«Какой еще Институт Культуры? Ты ни петь, ни танцевать!»

«Залетела — выходи замуж.»

«Что ты сидишь дома, как клуша, растолстела вон, надо приводить себя в порядок, а то муж пойдет налево.»

«Ребенок заболел? Ну, так нечего было на диету садиться, надо о ребенке думать!»

«Изменил муж? А мы тебе говорили, надо было худеть!»

«Какой развод, ты совсем?! Ребенку нужен отец, да и ты кому потом с дитем нужна!»

«Возвращаться к нам даже не думай, вышла замуж — все, нечего теперь с сумками туда-сюда таскаться.»

И так до бесконечности: всем угодить, всему соответствовать, все учесть и в итоге запутаться в самой себе, как в липкой паутине, пытаясь маневрировать среди противоречий.

Честно говоря, я уже сама не понимаю, что мое, а что — прилипшее, вбитое в голову родней, окружением, социумом, модой.

Кто такая Лариса Прохода? Она веган, потому что ей правда это близко или потому что модно было иметь свои фишки? Она действительно не любит свой натуральный рыжий цвет волос или до сих пор краситься назло матери? И еще миллион других куда более важных вопросов, ответы на которые мне, наконец, захотелось найти.

И пусть все кричат, что я сумасшедшая, осуждают, не понимают, не принимают. Пусть. Это не им смотреть в зеркало и видеть в отражении несчастную женщину.

— Разве тебя когда-то волновало мое счастье, мама? — вопрошаю с горькой усмешкой, хотя это даже не вопрос.

— Я всегда хотела для тебя лишь лучшего! — поджав губы, стоит она своем.

У меня вырывается горький смешок, в этом «я всегда хотела» вся моя мать, и нет никакого смысла с ней спорить.

15. Лариса

Наверное, это адреналин. А может, банальная истерика, но я никак не могу прекратить смеяться, вспоминая перекошенное лицо матери, когда, вырвав руку и не сказав ни слова, чуть ли не бегом помчалась к своей машине.

Людмила Федоровна, опешив, не сразу хватилась, давая мне фору.

Господи, это была чертова комедия, пока я, закрывшись, лихорадочно пыталась вставить ключ в замок зажигания, а мать, дергая ручку двери, шипела мне какие-то угрозы, но поняв, что толку нет, встала посреди подъездной дорожки, загораживая проезд. Ее уверенность, что я, как всегда, не решусь пойти до конца, вызвала во мне еще больший протест и желание организовать этот конец в буквальном смысле.

Возможно, действительно стоило.

Глядя в упрямые, колкие глаза матери через лобовое стекло, я поняла, что она костьми ляжет ради пресловутого «лучшего» для меня в ее понимании. Честно, сама не знаю, как надавила на газ, а потом, сцепив зубы, лишь в последний момент свернула на лужайку. Под шокированный крик матери, я вылетела, визжа шинами, за территорию дома и зашлась хохотом сквозь слезы.

Боже, мне сорок лет, а я словно шестнадцатилетка с боем прорываюсь на свидание к парню!

Надя, конечно, сказала бы: сама виновата — расповадила. И я не спорю. Но расставлять точки над «ё» у меня не осталось ни сил, ни желания. Хочу, чтобы хотя бы остаток моего дня рождения стал действительно моим. В конце концов, мать все равно никуда не денется, а вот еще одного упущенного праздника я, кажется, не вынесу.

От мысли, что меня будет ждать по возвращению, слегка передергивает, но я отгоняю ее подальше. Включаю музыку на всю катушку и мчусь на Хантингтон-бич.

Меня все еще потряхивает, да и какое-то неясное волнение, словно мне правда шестнадцать и все впервые, стягивает внутренности в тугую пружину, поэтому сама не замечаю, как нарушаю скоростной режим.

По дороге пишу Богдану, чтобы договориться о конкретном месте, поэтому он уже ждет меня, прислонившись к своей Бугатти, когда я, не сбавляя скорости, влетаю на парковку пляжа. Красавину явно мои виражи не по душе, но не мы такие, как говорится…

Выхожу из машины, а он, сделав последнюю затяжку, выбрасывает сигарету, но двигаться с места не торопится.

Замерев, пропускаю удар, глядя в его темно-синие, штормовые глаза. Я, наверное, никогда не привыкну к этой ошеломительной, дикой красоте, как и к мысли, что из всех женщин на Земле этот мужчина выбрал именно меня, что он — мой. Мой же?

Будто в ответ Богдан, наконец, отталкивается от капота машины и преодолевает расстояние между нами.

— Пришла, — кромсает нервы своей бархатной хрипотцой, будто опасной бритвой и, заключает мое лицо в горячие ладони, отчего меня с ног до головы обсыпает колкими мурашками, словно маленькими разрядами тока.

— Пришла, — выдыхаю сдавленно. От его пронзительного, густого взгляда, полного чего-то настолько всеобъемлющего, жаждущего, меня ведет. Задрожав, сглатываю тяжело и чуть поворачиваю голову, с чувством касаясь губами его ладони. Она пахнет горечью сигаретного дыма и солью Тихого океана, но для меня всеобъемлющей нежностью и любовью, от которой внутри все обрывается и дрожит. Острый ком подступает к горлу и как ни давлю, не могу с ним справиться. Я думаю о том, как много потеряла. Сколько всего упустила за эти месяцы, и как все могло бы быть…

— Шш, — обжигая кожу, собирает Богдан горячими губами мое сожаление.

— Я дура, да?

— Ну… Есть немного, — усмехается он уголком губ и заправляет прядь волос мне за ухо, отчего меня вновь бросает в дрожь.

— Но я твоя дура, — всхлипнув, поднимаю на него заплаканный взгляд, сама не знаю, то ли спрашиваю, то ли сообщаю. Он хмыкает и, наклонившись, потирается кончиком носа об мой.

— Моя, дроля, конечно, моя, — заверяет, прекрасно понимая, что именно я вкладываю в эту примитивщину.

— А ты… — выдыхаю едва слышно, не в силах озвучить полностью вопрос.

— А я всегда был твоим, даже, если тебе это на хрен не нужно было, — как всегда, все делает он за меня. И, как бы горло ни сдавливало спазмом стыда, слез и вины, выдыхаю ему в губы:

— Нужно. Очень нужно.

Он улыбается так тепло, так по-особенному, как только он умеет, что не могу удержаться. Плюю на всякое смущение, осторожность и обнимаю.

— Прости меня. Не знаю, почему ты все это терпишь, — шепчу, потираясь носом о его слегка колючую щеку и зарываюсь пальцами в густые, волнистые волосы. Глажу, сжимаю и жадно втягиваю родной запах, не веря, что вообще могу.

Я так соскучилась, истосковалась, что теперь остановиться просто нет сил.

— Потому что люблю тебя, как ненормальный, — шелестит, нежно касаясь губами моих опухших от слез губ.

Невинный поцелуй быстро становится винным: пьянящим, горько-соленым, жадным. Наши языки сплетаются, ластятся друг к другу, пока Богдан, будто сорвавшись с цепи, не сдавливает рукой мои щеки, заставляя раскрыть рот сильнее. Он впивается в него с бешеным голодом и чуть ли не рычит, жадно вылизывая. От его нетерпения на грани грубости бросает в сладкую дрожь, и подкашиваются колени. Задыхаюсь, сосу его язык, лихорадочно скольжу руками по сильному, накаченному телу, забираюсь под олимпийку, касаясь холодными пальцами обжигающе-разгоряченной кожи, и понимаю, что хочу больше. Мне мало, мало, мало… И Богдану, видимо, тоже.

Он больно, едва не до крови прикусывает мои губы, не в силах насытиться, но я даже не морщусь, ибо готова сейчас позволить моему мальчику, что угодно, только бы чувствовать его, касаться, любить.

Он тут же зализывает укусы, ласково их посасывает, пуская огонь по моим венам. Отвечаю ему тем же: кусаю, облизываю, лихорадочно покрываю поцелуями его шею, оставляя — таки метки, о которых зарекалась. Но Богдан так мычит от кайфа, поощряя и притягивая меня к себе еще крепче, что я просто перестаю соображать. Чувствую его эрекцию и пропадаю.

Хочу его в себе. Себе. Навсегда. И пусть знаю, что это невозможно, не могу ничего с собой поделать. Оттого мои поцелуи становятся еще неистовей, одержимей, а мысли отчаянней.

Надышаться бы, успеть…

Втягиваем судорожно воздух, торопимся, стукаясь зубами, трогаем, ласкаем, комкая одежду, напрочь забывая, кто мы и где. Голова идет кругом, в груди кипит, пенится от вожделения, любви и какой-то сумасшедшей радости с привкусом легкой горечи.

Мой, мой, мой — губами по солоноватой шее, всасывая до кровоподтеков, сгорая от собственнического, по-животному примитивного желания заклеймить, чтобы никто и никогда в этом проклятом, прогнившем мире не приближался, но на то он и прогнивший… Поэтому все, что мне остается — спрятать моего мальчика в своем изломанном сердце и похоронить там, как самое сокровенное, волнующее, только мое, для меня.

16. Лариса

Не знаю, как оказываемся у моей машины. Богдан, не отрываясь от моих губ, открывает заднюю дверь и рывком вталкивает меня на сидение, отчего заваливаюсь, подол платья собирается на поясе, но я настолько поплыла, что меня даже парковка не смущает.

У нас всегда так быстро заканчивалось время, все всегда рушилось и то, что мы успевали взять, оставалось единственным, что у нас было, поэтому к черту! Я хочу здесь и сейчас. В конце концов, через пятнадцать минут стемнеет, и то, что нас приспичило в машине, будет уже не видно, а пока небо полыхает огненным заревом, люди останутся на пляже.

У меня же свое собственное шоу.

Богдан, резко вжикнув молнией олимпийки, снимает ее и, бросив на горизонтальную полку багажника, отправляет туда же следом майку — борцовку. Когда он залезает ко мне, я не могу оторвать взгляд от того, как мощные, рельефные мышцы перекатываются под золотистой от загара кожей, будто светящейся в лучах уходящего солнца. Это так красиво и до странного завораживающе. Я столько раз видела его голым, но именно сейчас он почему-то казался волнующе нагим.

— Мы можем поехать куда-нибудь, — предлагает он. Но я мотаю головой. Шестнадцатилетке, которая умотала от матери, хочется оставаться такой же оторвой до самого конца и ни в чем себе не отказывать. Притянув моего мальчика за шею, впиваюсь жарким, откровенным поцелуем, вталкивая язык ему в рот, но он не позволяет там обосноваться, толкает свой навстречу, игриво ласкает, сплетается и отступает. Слегка надавив на подбородок, он заставляет шире приоткрыть рот, после чего чуть отстраняется, чтобы губы не соприкасались, только языки — игриво, пошло, мокро, отчего между ног начинает сладко тянуть, а под кожей зудеть от дикого желания.

Приглашающе раздвигаю ноги, точнее отвожу одну, ударяясь коленом о переднее сидение, но эта боль — ничто в сравнение с тем, как меня кроет, стоит ощутить твердый член, прижимающийся туда, где все для него готово и ждет.

Так нетерпеливо, неистово, по-животному, мать его, ждет. Богдан, придавливая меня к сидению, сдержанно, но очень чувственно стонет, посылая мурашки по моей коже, и жар под ней.

— Блядь, — вдруг сокрушенно выдыхает он мне в шею, — резинки у меня в машине.

Он дергается, чтобы встать, но я тут же перехватываю его за плечи, слегка впиваясь ногтями, и притягиваю обратно к себе.

— Пусть, — шепчу прямо в губы, сталкиваясь с непонимающим взглядом. Знаю, последовательность вышла покурить, но раз уж уже, видимо, залетела, какой смысл утруждаться?

— Ты серьезно?

— Да, хочу тебя чувствовать всего, — отзываюсь едва слышно, но выходит как-то так томно, чувственно, что сама себе дивлюсь. Что вообще делаю? Беременность — это одно, а что насчет разгула на той вечеринке?

— У меня никого не было после тебя, — словно читая мои мысли, заверяет Богдан и я, как ни странно, верю.

— Так уж и никого? — тем не менее, не могу не подразнить.

— Представь себе. Ты из меня импотента сделала.

— Что-то непохоже, — забираюсь рукой под резинку его штанов с трусами и, сжав каменный, горячий член, начинаю медленно водить вверх-вниз, игриво глядя в темнеющие глаза.

— Хочешь, чтобы я кончил?

— Да. В меня, — бросаю еще одну бомбу и со смешком отмечаю, как дергается в моей руке его эрекция. Правда, в следующую секунду становится совсем не смешно. Положив ладонь мне на горло, Богдан слегка надавливает, заставляя меня жадно приоткрыть рот и обсосав по очереди мои губы, шепчет:

— Иногда мне пиздец, как хочется свернуть тебе шею.

Он поглаживает ее, а я, словно окончательно поехавшая, возбуждаюсь от этого лишь сильнее.

— Сверни, — тоже шепотом, продолжая тонуть в его глазах и выгибаясь дугой ему навстречу, не забывая при этом ласкать его. Он толкается мне в руку и так откровенно с наслаждением стонет, что меня пробирает до дикой пульсирующей потребности в нем.

Словно услышав зов моего изнывающего тела, Богдан, дернув лиф платья, оголяет грудь и, втянув сквозь зубы воздух, припадает к ней ртом, облизывая напряженные соски. Он сосет их жадно, голодно, заставляя уже меня постанывать и извиваться на кожаном сидении, то и дело ударяясь коленями и локтями.

— Пожалуйста, — недвусмысленно закидываю ногу ему на поясницу и, пытаюсь стянуть одной рукой с него штаны с трусами, ибо вторую вытащить и не сломать об дверь — просто нереально.

— Сейчас, детка, — помогает мне Богдан и следом сдвигает мои трусики в бок, да так и застывает, коснувшись абсолютно сухой промежности.

Честно, я и сама в шоке, мне казалось, теку, как последняя шлюха от него. Да что там? У меня по-прежнему там все пульсирует и печет. Уже хочу сказать, что так бывает, надо просто добавить немного смазки, но Богдан и сам не пасует.

— Оближи, — сует он мне указательный и средний пальцы в рот. И я послушно провожу языком по костяшкам, развратно всасываю, глядя в его масляные от возбуждения глаза. Несколько долгих секунд он завороженно следит, как я сосу, а после вынимает пальцы и, не обращая внимания на осевшую на моем подбородке ниточку слюны, впивается в мои губы исступленным поцелуем, направляя руку вниз.

Он проводит влажными пальцами между ног, но этого слишком мало, поэтому добавляет еще своей слюны, щедро так, сочно, отчего она стекает на сидение. Но мне не противно, я улетаю, пока он умело ласкает меня, поглаживая клитор, заставляя изнывать, хныкать и просить.

— Потерпи, дроля, ты еще не готова, — повторяет он снова и снова, доводя меня до состояния помешательства.

— Готова. Я хочу тебя, очень хочу, — давлю на все рычаги и да, мой мальчик моментально плывет. Целует глубоко и входит сразу на всю длину, вышибая из меня дух. Это так остро и неожиданно больно, что я охаю, впиваясь ногтями в мускулистые плечи, жадно хватая воздух ртом. Богдан, стонет от кайфа и на мгновение замирает, я же прислушиваюсь к себе. Сбоку тянет, но последовавшие толчки уже идут легче, и я не успеваю испугаться, хотя мысль, что мы можем навредить ребенку все еще маячит на периферии, пока во мне вновь не начинает разгораться удовольствие и желание быть с моим мальчиком единым целым.

— Так хорошо? — шепчет он, двигаясь во мне и параллельно лаская клитор. — Тебе хорошо? Удобно?

Совершенно нет: спину натирает, шею ломит, ноги сводит, от духоты дышать абсолютно невозможно, окна запотевают, а кожа становится липкой, тем не менее, мне невыносимо хорошо, огненно, жарко и сладко. Настолько, что я могу лишь кусать ребро ладони, чтобы не кричать, раскинув ноги, как можно шире, вся распахнутая, воспаленная и, наконец, текущая, да так, что все хлюпает под аккомпанемент пошлых, ускоряющихся шлепков. Выгибаюсь навстречу мощным ударам бедер, целую в ответ, переполненная своей любовью, нежностью и накатывающей медовой волной внутри, что расходится и поднимается все выше и выше, заполняя целиком, пока Богдан шепчет мне что-то простое, но волшебное, кончая в меня.

17. Лариса

— Ты как? Нормально? — поцеловав меня напоследок, отстраняется Богдан и, оглядывается в поисках чем бы обтереться. Выглядит с приспущенными штанами и все еще эрегированным, блестящим от смазки членом максимально смущающе. Впрочем, мой видок недалеко уехал: лежать расхристанной нараспашку с вытекающими последствиями секса — так себе эстетика, но собрать ноги в кучу кажется непосильной задачей. Мышцы свело, поясницу с шеей заклинило, а в голове один вопрос — это нормально вообще? Поза просто не самая удачная для машины или в моем возрасте уже лучше не выносить секс за пределы кровати?

Как бы там не было, сцепив зубы, стараюсь хоть немного сохранить достоинство и не выглядеть разрушенной, неуклюжей клячей, однако стоит мне это таких нечеловеческих усилий, что я едва сдерживаю маты, пока снимаю дрожащую ногу со спинки сидения и пытаюсь сесть нормально. Получается откровенно хреново, зато Богдан с легкостью изгибается, натягивая штаны и смотрится при этом грациозно и красиво.

Ну, на то он и спортсмен — утешаю себя, стараясь не думать, что так-то на йоге тоже не в потолок плюю.

— Ужас! — запрокинув голову на спинку сидения, выдыхаю, закончив приводить себя в порядок.

— Я думал, тебе понравилось, — отзывается Богдан насмешливо. Хмыкаю. Рассказывать, что у меня между ног горит, будто там проехались на танке, а мокрые насквозь трусики неприятно липнут, усиливая зуд, как-то не очень хочется, поэтому решаю подразнить.

— Понравилось, но ведь я вновь тебя использовала. Ты сильно обижен?

Богдан с шумом втягивает воздух и, покачав головой, начинает смеяться.

— Теперь будешь постоянно меня этим стебать?

— Почему же стебать? Я переживаю, — повернувшись к нему, улыбаюсь лукаво. Он закатывает глаза.

— Неужели?

— А ты сомневаешься?

— Я вообще не вдупляю, что думать. Что это было?

— Что именно? — заерзав на сидении, включаю несознанку. Я не хочу сейчас вести серьезные разговоры и, уж тем более, объяснять причину, по которой я допустила то, что теперь из меня вытекает его семя.

Богдан вновь тяжело вздыхает и смотрит так многозначительно, что я моментально сдуваюсь.

— Мне обязательно пояснять это все?

— Пояснять не обязательно, но накинуть хоть какой-то конкретики было бы неплохо, чтобы потом не оказалось, что я вновь неправильно оценил ситуацию, — он иронизирует, хоть и старается не показывать, насколько сильно его задевает эта необходимость что-либо проговаривать.

Моя очередь тяжело вздыхать.

— Слушай, я понимаю, что у тебя много вопросов и вообще… — описываю руками полукруг, имея в виду все наши проблемы. — Но сейчас я не хочу ничего выяснять.

— А что хочешь?

— Переодеться, чего-нибудь перекусить, — пытаюсь разрядить атмосферу, — и просто хорошо провести ночь, повеселиться.

— А ну, да, — усмехается Богдан криво, — повеселиться, конечно.

И до меня только доходит, что я ляпнула. Черт!

— Милый, — беру его за руку, но он, качая головой, начинает смеяться. Этот смех наигранный, сардонический, призванный прикрыть рану, которую я раз за разом колупаю, не позволяя зажить.

— Давай, только без этого. Я не нуждаюсь в том, чтобы мне подтирали сопли, — отрезает он, убирая мою руку и тянется к олимпийке, бросая холодно. — Повеселиться — так повеселиться. Без проблем.

— Нет уж, давай с этим, — упрямо хватаюсь за его плечо и разворачиваю к себе. Он придавливает тяжелым, колким взглядом, на впалых щеках проступают желваки, и я понимаю, что не могу снова замять, промолчать и уйти от этого разговора, я давно его задолжала.

— Я понимаю, как это звучит, но я никогда не относилась к тебе, как к развлечению, — заверяю со всей искренностью. Богдан хмыкает, но я продолжаю. — Ты мне сразу понравился, с первой встречи…

— Ты уверена, что я? — ухмыльнувшись, приподнимает бровь. Я непонимающе хлопаю ресницами, пока он не поясняет. — Может, просто нашла замену бывшему?

Что? — таращусь на него во все глаза и в то же время краснею от понимания, что он знает о своей схожести с Долговым.

Господи- боже, только этого не хватало! Видимо, надо сказать «любимой» родне в очередной раз «спасибо»!

— Ты с ума сошел? — не зная, как еще выразить свое возмущение и протест.

— Скажешь, он тут не причем?

— Не скажу! Я действительно обратила внимание на тебя из-за сходства, но искать ему замену! Ты издеваешься?! — повышаю голос. — Я, по-твоему, совсем идиотка?!

— Нет, но, будем откровенны, ты — женщина с большими странностями, хрен угадаешь, что у тебя в голове, — разводит он руками, мол, без обид. А мне все равно обидно, ибо уж эта предъява совершенно несправедлива.

— У меня в голове ты! — чеканю, прожигая его взбешенным взглядом, но тут же беру себя в руки, ибо сама виновата, поэтому, сглотнув тяжело, решаюсь, наконец, расставить точки над «ё». — Слушай... Я знаю, что вела себя, как сука, и ты совершенно не заслужил того отношения, которое я демонстрировала. Прости меня! Я хочу, чтобы ты знал, ты — самый невероятный мужчина в моей жизни: чуткий, честный, искренний, настоящий. Единственный, кто относился ко мне с таким трепетом и нежностью. Каким бы не было внешнее сходство с моим бывшим мужем, ты совершенно не похож на него, и именно поэтому я… я пропала в тебе. Да, поначалу меня это пугало, я боролась с собой, не верила, не доверяла, просто потому что всегда сомневаюсь в себе, в людях. Я принимала твои знаки внимания, не понимая, что они на самом деле для меня значат. Ты делал то и это… И я все больше, и больше проникалась, не в силах оставаться равнодушной, ибо никто в этом мире не относился ко мне с такой заботой. Никто не давал мне такого глубокого понимания того, что мужчина может завершать меня, что его присутствие может увеличивать мое собственное. С тобой я почувствовала свободу быть просто такой, какая я есть, и это так ошеломило... Поэтому, вопреки всем сложностям и страхам, я здесь. Я позволила себе тебя. Именно тебя! И впервые поверила. Понимаешь, я поверила, хоть мне до ужаса страшно разочароваться?!

Всхлипнув, стираю подступившие слезы и хочу отвернуться, но Богдан не позволяет. Притягивает меня к себе и, касаясь губами моего лба, шепчет:

— Прости. Я не хотел устраивать цирк у тебя дома, да и здесь тоже, просто это тяжело, когда ни хрена не понятно.

— Ничего, я понимаю, — шмыгнув носом, лащусь, словно кошка, к его ладони, нежно стирающей слезы с моих щек. — Просто пообещай, что больше не будешь манипулировать мной через мою семью.

Я ожидала мгновенного согласия, но не тут-то было...

— Если пообещаешь, что больше не будешь бросать меня без внятных объяснений и причин, — заявляет Богдан, заставляя меня приподняться и вперить в него обалдевший взгляд.

— Ты в курсе, что это тоже манипуляция?

— А ты в курсе, что я чуть с ума не сошел без тебя?

Меня пробирает дрожь от его пронзительного взгляда, и я не знаю, что сказать, кроме, как перевести все в шутку.

— Не выдумывай, — выдыхаю со смешком. — Нет у тебя никакого ума. Был бы, куролесил себе дальше, а не таскался за проблемной теткой.

Я рассчитывала, что он начнет заверять, что никакая я не тетка, дабы подловить на том, чем тетки ему не угодили, но Богдан Красавин, как всегда, на шаг впереди.

— Я буду таскаться за тобой, будь ты хоть теткой, хоть бабкой, хоть кем.

— Так и знала, то ты — извращенец.

— Однолюб, дроля, просто однолюб.

Ну, вот как его, прикажете, не любить?

Люблю, люблю, люблю — повторяю про себя и целую, расплываясь в счастливой улыбке, как дура. Боже, мне так хорошо!

— Так что насчет обещания? — выдыхаю ему в губы.

— А я его разве услышал? — подмигнув, улыбается этот гад, за что получает тычок под ребра.

— Я ведь могу прямо сейчас дать внятные объяснения и причины, — язвлю со смешком.

— Ну, и кто из нас манипулятор? — прилетает мне заслуженно.

Вновь хочу ткнуть его локтем, но Богдан скручивает меня, и у нас завязывается борьба, перерастающая в очередное жадно, ненасытное безумие, под конец которого мы-таки даем друг другу те самые обещания, уверенные, что ничто не помешает их исполнить.

18. Лариса

— Дроля-я, — ласково зовет меня Богдан, поглаживая по спине.

— Мм? Еще чуть-чуть посижу, — отзываюсь обессиленно, не в состоянии даже глаза открыть, не то, что пошевелиться.

Это был третий раз в этой гребаной машине, и меня размазало до состояния безвольного желе. Я уже даже не чувствую боли в стертых коленях и ушибленных ни раз локтях, тошнит только немного и голова кружится, но это мое привычное состояние, с которым надо по идеи что-то делать…

— Детка, я не против остаться в тебе хоть на всю жизнь, — насмешливо шепчет Красавин, ведя носом по моей щеке. — Так вкусно пахнешь.

Он втягивает с шумом мой запах и с чувством касается губами моей скулы, а я чувствую, как член вновь крепнет внутри меня, и понимаю, что четвертый раунд просто-напросто не осилю.

— Даже не думай, — наплевав на всякую грацию, перелезаю торопливо на сидение подальше и от смущения даже заставляю себя натянуть лиф платья.

— Что такое? — смеется Богдан.

— Ты еще спрашиваешь? С твоими аппетитами от меня ничего не останется.

— Кстати, об этом, — посерьезнев вдруг, тянет Красавин. — Ты очень сильно похудела и вообще… Все нормально?

Что ж, похоже, покой мне сегодня даже не приснится, но зато хоть взбодрилась моментально.

Интересно, если я сейчас объявлю о возможной беременности, Богдан обрадуется или, несмотря на чувства, он пока не готов?

Я-то вот точно не готова, хотя на уровне розовой ваты и каких-то необъяснимых инстинктов очень хочется малыша с горечавковыми глазами моего мальчика и его широкой, мальчишеской улыбкой.

Каким бы он стал отцом? Строгим, авторитарным или своим в доску? Впрочем, каким бы не был, я уверена, он будет безумно любить нашего ребенка.

«Нашего ребенка» — от одной лишь фразы все внутри сжимается в волнительный жгут, и в то же время так страшно становится.

Как это вообще будет? К чему приведет? Поймут ли меня дети? Как сложатся наши отношения с Богданом? Да и сложатся ли вообще? Насколько его хватит? Он ведь так молод, а я после беременности в таком возрасте вряд ли смогу вернуть былую форму. Его нынешнее «и вообще» уже звучит, как упрек. А когда страсть схлынет, и он увидит все эти послеродовые прелести на контрасте с моделями и прочими молодухами, что постоянно окружают его, что тогда? Я вновь останусь одна с ребенком на руках и разбитым сердцем или еще хуже — с молодым мужем и его жалостью с запахом разлюбленности и очередных измен?

Знаю, меня несет, но я не могу не думать об этом, хотя, конечно, стоило задать себе эти вопросы еще в Москве, а после выпить что-нибудь из разряда экстренной контрацепции, но теперь уж что?

Только принимать какое-то решение, а уж потом, возможно, сообщить о нем Богдану, если, конечно, в этом будет какой-то смысл. И пусть это кажется несправедливым, но я на собственном опыте убедилась, дети после развода — всегда ответственность женщины. Алименты и поездочки на выходные — это, конечно, хорошо, но, как говорится, легко быть героем один день, быть порядочным человеком ежедневно — куда сложнее.

Воспитывать детей в ежедневном режиме, видеть их в разных настроениях, состояниях, возрасте, искать подход, ругаться с ними, терпеть их переходный период, хамство, бунт, переживать, ночами не спать, прощать, делать для них тысячу вещей — несопоставимо с обязанностями воскресного отца, как бы он ни старался компенсировать свое отсутствие деньгами. Поэтому, я считаю, что имею полное право принимать решение единолично, ибо это мне потом тянуть лямку родительства до самого конца.

Вот только, как принять решение, когда на одной чаше весов разумные доводы и закономерные страхи, а на другой — неизбывное бабское желание родить ребёнка от любимого мужчины, закупорив любовь к нему в поколениях, как бы высокопарно и пафосно это ни звучало?

Само собой, с таким раздраем в голове и на сердце говорить о возможных причинах своего состояния я не собираюсь, поэтому отшучиваюсь:

— По тебе сохла — вот и ссохлась вся.

— Да неужели?

— А что, есть сомнения?

Богдан хмыкает, но, видимо, решив, не поднимать снова тему моих чувств и страхов, просто уходит от ответа:

— Есть огромное желание тебя накормить.

— Я только «за», с удовольствием бы сейчас съела какую-нибудь картошку фри и может даже бургер.

Представив себе хрустящую картошечку, у меня начинает урчать в животе. Это так неловко, что я преувеличенно громко смеюсь, а Богдан просто не может поверить, что я только что сказала.

— Серьезно? Фастфуд?

— Гулять так гулять, — пожимаю плечами, едва сдерживая смех от того, как вытягивается лицо Красавина. Я, если честно, сама в шоке, но раз уж сегодня нарушаю правила, почему бы не нарушить их все?

Хотя бургер, наверное, перебор, но так хочется, что сил нет…

— У тебя же есть сменная одежда с собой? — спрашиваю, когда мы выходим из моей машины на порядком опустевшую парковку. — Я бы с удовольствием переоделась в футболку.

— А ты не хочешь поехать ко мне и принять душ?

— Нет, у меня теперь плохие ассоциации с твоим домом, — наморщив носик, дразню его. В конце концов, он же не думал, что ему так просто простят его выкрутасы?

— Мне теперь его сжечь? — поняв посыл, насмешливо спрашивает Богдан.

— Пока можешь просто дать футболку, а там посмотрим, — подмигнув, дефилирую к его машине с довольной улыбкой, на что он лишь с усмешкой качает головой.

Мне никогда до Богдана не приходилось вести таких капризно — игривых диалогов, поскольку до него я не чувствовала, что могу, что мои капризы, желания, да и просто я сама имеют вес. Теперь же, рядом с ним все это, казалось бы, чуждое мне женское кокетство цветет буйным цветом и неудержимо лезет наружу. За что совершенно не испытываю неловкости, напротив — мне легко и до дрожи приятно. Раньше я всегда завидовала женщинам, которые умеют порхать словно бабочки: легкие, игривые, соблазнительные. Я думала, быть девочкой-девочкой — это свойство характера, но сейчас понимаю, что во многом еще правильный мужчина рядом, с которым не страшно быть такой, какой хочется.

— Собираешься разгуливать без трусов? — вкрадчиво интересуется Красавин, пристально наблюдая, как надев его футболку, я торопливо снимаю трусики и бросаю в багажник.

— А что, тебя что-то смущает? — закинув руки Богдану на шею, уточняю игриво.

— А тебя нет? — скользнув ладонями под подол футболки, доходящей мне до середины бедра, сжимает он мою задницу.

— М-м… смущает ли меня ходить с ног до головы измазанной спермой моего мужчины? — мурчу насмешливо, изо всех сил стараясь не пасовать и не смущаться. — Ничуть.

— Дроля, ты выпрашиваешь. Хочешь, чтобы я нагнул тебя над багажником и снова трахнул? Что это вообще за грязь из самого стеснительного ротика на свете? — пытается он меня приструнить, а у самого глаза так и горят, и это безумно заводит, отчего я переступаю с ноги на ногу, понимая, что и четвертый раунд потяну.

— Целебная. Смотри, как ты повеселел, — парирую со смешком. Богдан смеется, а я продолжаю свой спектакль. — Но вообще-то предполагалось, что ты сообразишь купить мне трусики. Раз уж у меня день рождение, думаю, вполне можешь расще…

— Стоп-стоп-стоп, — хохочет он уже в голос, поняв, куда я клоню. Ну да, а что? Я ждала хотя бы букетика. Одним «люблю» сыт не будешь. — Думаешь, я не приготовил тебе подарок?

— Думаю, день на исходе, а я еще даже поздравления не получила от тебя.

— Разве? Мне показалось, ты даже жаловалась на них, — дразнит он с улыбкой и, поцеловав, заверяет со всей торжественностью. — Но, если что, я готов поздравлять хоть всю ночь.

Он потирается эрекцией об мой живот, а я, прыснув, в отместку прикусываю его губу. Богдан смеется и, продолжая пошлить, тихонько напевает:

— С Днем Рождения тебя! С Днем Рождения тебя! С Днем Рождения, дроля! С Днем Рождения, тебя!

— Дурак, — хлопаю его по груди.

— Сделаю вид, что не слышал. Но ты извинишься, как следует, когда получишь мой подарок, — заявляет он нахально и ведет к пассажирскому месту. Я фыркаю, но не спорю.

— Нет, подожди, — вдруг озаряет меня. — Я хочу повести.

В ответ — поднятая изумленно бровь.

— Что? Должна же я понять прикол этой коробчонки.

— Даже не думай, — заявляет Красавин и открывает передо мной дверь. У меня же шокировано открывается рот. Такого поворота я вообще не ожидала.

— В смысле?

— В прямом, детка. Ты не сядешь за руль моей тачки. Я видел, как ты влетела на парковку, да и в целом водишь, как в той присказке, поэтому нет. Я не против умереть с тобой в один день, но этот день не сегодня. Так что усаживай свою прелестную попку и даже не пытайся спорить на эту тему.

— Ты серьезно? Зажал машину? — мне становится смешно. Это так, блин, по-мальчишески.

— Забирай хоть сейчас, подпишу документы, но водить ее ты будешь только, когда освоишь технику. Спорткар — не твой тяжеловоз, тут свои фишки.

— Ну, спасибо, вот так решишь один раз повеселиться…

— А потом на всю жизнь инвалид. Я серьезно, дроля, это не шутки.

— Боже, кому из нас сорок, — вздыхаю тяжело и, закатив глаза, сажусь с видом оскорбленной невинности, пытаясь не засветить голую промежность. — Да в гробу я видала эту тарантайку, ужас — колени у головы!

— Не дуйся, на вот подарочек, — Богдан достает из бардачка конверт и вручает его мне, присев на корточки возле моих ног.

Я непонимающе хмурюсь.

— Ну, открывай, — поторапливает Красавин.

Достав из конверта бумаги, я несколько минут перечитываю и не верю своим глазам. Сердце ухает с огромной высоты, а глаза наполняются слезами восторга и изумления. Господи, он с ума сошел!

19. Лариса

— Ты что, сдурел? — всхлипнув, поднимаю на него ошарашенный взгляд, не зная, как еще выразить свой шок, на что Богдан расплывается в по-мальчишечьи самодовольной ухмылке.

— Пожалуйста, детка, все для тебя, — подмигнув, стирает он большим пальцем текущие по моим щекам слезы. А я, не зная, что вообще в таких случаях говорят, притягиваю его к себе и обнимаю так крепко, что мышцы сводит, не в силах выразить всю ту любовь, благодарность и счастье, что переполняют меня в это мгновение. Если бы можно было влюбиться еще сильнее, я бы влюбилась. Но без того по уши, по самое не хочу.

— Спасибо, милый, спасибо! Ты просто… Ты с ума сошел! Это же дорого! Зачем? Я бы и трусам была рада, — тараторю, улыбаясь сквозь слезы и, покрывая его лицо поцелуями.

— Будут тебе трусы, дроля, не переживай, — насмешничает он, за что получает очередной тычок и мой немного истеричный смех.

— Дурак. Я же не про то. Не надо было так тратиться.

— А ты мои деньги не считай, — отрезает он. — Выйдешь за меня замуж, тогда и будешь диктовать свой домострой, а пока порадовалась, поблагодарила и настроилась хорошенько повеселиться. Окей?

— С козырей зашел, — одобрительно посмеиваясь, смотрю ему в глаза, умирая от нежности.

— А ты впечатлилась что ли? — прячет он явное смущение под маской грубоватого сарказма.

— Ну, залезть мужику в кошелек всегда заманчиво, — не могу не сыронизировать.

— Это типа «да»?

— Нет, милый. Цветы, кольцо и на колено, и тогда я, может быть, подумаю.

— Стерва, — смеется Богдан. Я развожу руками, мол, какая есть, какую полюбил, и от этой мысли так хорошо становится, хоть снова плачь, но я и так уже, наверное, как пугало огородное, хотя под горящим, алчущим взглядом моего мальчика чувствую себя самой красивой на этом свете. Чудеса.

Они не заканчиваются до самого рассвета. При содействии дяди Сэми нам открывают ночью бутик «Агент Провокатор», где Богдан ласкает меня, облаченную во все эти веревочки и кружева, до состояния помешательства, а после берет в примерочной в четвертый раз.

Продавец, конечно, стоит нам выйти в зал, поглядывает очень многозначительно, но хорошие чаевые, как показывает практика, примеряют с любыми непотребствами.

В соседнем магазине мы покупаем по кепке и толстовке, чтобы Богдана случайно не узнали, и отмечаем наш шоппинг кока-колой и бургерами с картошкой. После стольких лет вегетарианства попробовать снова мясо было сродни святотатству, но какой же кайф. Правда, Богдан, поняв, что я сегодня вообще без тормозов, быстро его обломал, не разрешив мне съесть больше трети. Аргументы звучали так — организм отвык, и надо проконсультироваться с врачом.

Я вновь подивилась, каким он может быть «душнилой» словами моего сына, когда дело касается заботы обо мне, но переспорить его не смогла. Пришлось есть булочку, картошку с овощами и ждать очередной привет от взбесившегося желудка, которого, как ни удивительно, не последовало. Видимо, эндорфины делали свое дело, а может, малыш, поняв, что мама, наконец, рядом с папой, решил позволить нам хорошо провести время.

Знаю, мысли на грани фола, но рядом с Богданом, до смешного наивно хотелось верить в сказку.

Позже мы поехали в какой-то жуткий клуб в подвале, где пропускали явно лишь особых гостей. Богдан заверил, что здесь только «свои», и нас никто не сфотографирует и не потревожит.

Ха! Как будто мне, сбежавшей из дома, занимавшейся сексом на глазах у всего Хантингтон-Бич, наевшейся всякой дряни и облачившейся в кепку, футболку и толстовку, едва прикрывающую задницу, было до этого дело.

Нет, я надела свои «лабутены» и пошла жить эту жизнь. Рядом с моим мальчиком это получалось легко. Я смотрела ему в глаза, и забывала обо всем мире. Мы танцевали, целовались, как в последний раз, ласкались и сводили друг друга с ума, что, конечно, не могло не закончиться где-то в кабинке туалета.

Я стояла на коленях и сосала, как одержимая, Богдан, собрав в пригоршню мои волосы, задавал темп. Дышалось с трудом, горло саднило, но я слушала прерывистое дыхание, тихие, хриплые стоны, чувствовала вкус моего мужчины на языке и получала не меньшее наслаждение от того, как ему хорошо со мной. Когда он кончил мне на лицо, я медленно собрала все пальцами и слизала, глядя в совершенно пьяные от кайфа и возбуждения глаза, чувствуя ту самую головокружительную власть женщины над мужчиной.

Понимая, как никогда, что Кэрри Брэдшоу была права, говоря: «хоть ты и на коленях, но в твоих руках все главные рычаги». Истинно так. Мне даже разрешили порулить до пляжа.

Мы встретили рассвет тихими разговорами. Договорились, что слетаем на мой — господи, до сих пор не верится, — остров на неделе, и что в отношениях будем двигаться постепенно, без огласки, пока я не проконсультируюсь с психологом Дениса, как подготовить его к тому, что встречаюсь с его кумиром и вообще парнем младше меня. Богдан не возражал. Правда, мы поспорили насчет их тренировок. Я не уверена, что это хорошая идея, но настоять на своем мне, как ни странно, не удалось. А может, и не хотелось.

Мне вообще ничего не хотелось кроме, как сидеть на песке в объятиях моего мальчика и дремать в лучах поднимающегося над горизонтом солнца, превращающего океан в персиковый сок.

— Поехали ко мне, отоспимся, я приготовлю тебе завтрак, поваляемся в ванной, а потом с новыми силами поедешь в свой гадюшник, — соблазняет меня Богдан тихим, убаюкивающим голосом.

И боже, как же мне хочется согласиться! Но зная мою мать, лучше не испытывать ее терпение, я и так перешла черту. Урегулировать конфликт без жертв и потерь теперь будет не просто сложно, а невозможно. И жертвы тут будут явно мои.

— Не могу. Очень хочу, но, правда, надо поговорить с матерью, пока она не подняла на уши весь дом, — вздыхаю тяжело и, поежившись, нехотя отстраняюсь.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предлагает Богдан, вызывая у меня волну нежности и благодарности за эту готовность поддержать меня в любой момент.

— Нет, милый, — улыбнувшись, касаюсь ладонью его щеки и поцеловав, с тяжелым вздохом резюмирую. — Я сама должна решить этот вопрос.

— Выстави ее за дверь. Я нажму на нужные кнопки, ей запретят въезд в страну — вот и весь вопрос.

А что так можно было? — хочется посмеяться, но в том и соль — можно было и давно, только у меня кишка тонка: то страх, то совесть не дают.

— Не могу так, буду чувствовать себя виноватой, — признаюсь, качая головой. Богдан цокает, но не настаивает.

— Ладно, надо возвращаться, хочу еще с дочерью провести время, она сегодня улетает обратно в Нью-Йорк.

— Мой пламенный ей, — усмехнувшись, иронизирует Богдан и, помогая мне встать, огорошивает. — Она у тебя, конечно, та еще штучка.

— В смысле?

— Прет танком: либо сдавайся, либо сдохни, — поясняет он, открывая передо мной пассажирскую дверь.

Что ж, я, конечно, не сомневалась, что она пыталась его окрутить, но убедиться — мало приятного. Однако…

— Ну, в нашем мире по-другому никак. К тому же Оля немного избалована: привыкла получать то, что хочет, быть на первых местах, всегда правой.

— Я заметил. Забавно будет посмотреть на ее реакцию, когда она узнает о нас с тобой.

— Что это значит?

— Ну, мне было заявлено, что ты мне не обломишься ни при каких раскладах, — веселиться он, заводя двигатель, а я выпадаю в осадок, пытаясь понять, что за разговоры они вели.

— То есть? — хриплю не своим голосом. Богдан тут же замечает мое состояние и вновь цокает.

— Да не кипишуй, ничего твоя принцесса не узнала, кроме того, что я считаю ее мамочку горячей.

— Еще лучше! — покраснев, роняю голову в ладони, представив, как он мог это сказать, и что подумала Олька. Надеюсь, мне не придется еще и с ней объясняться. Хотелось бы хоть как-то подготовить почву к новости о наших отношениях.

Честно говоря, меня даже не столько пугает реакция сына, как дочери. Пусть она уже взрослая девушка, но по-прежнему категорична, как ребенок, а мне так не хочется, чтобы она отдалилась, но и отказываться от собственного пусть даже мимолетного счастья ради спокойствия ее эгоистичного в большей степени мирка, я больше не в силах.

Как я вообще могла столько времени от него отказываться? — пытаюсь понять, пока мы жадно целуемся в нескольких метрах от моего дома, цепляясь чуть ли не зубами за эти убегающие, словно песок сквозь пальцы, последние минуты.

— Иди, иначе я-таки возьму тебя на той лужайке на глазах у мамочки, — шепчет Богдан, вызывая у меня смешок и тяжелый вздох.

— Спасибо за эту ночь, — коснувшись кончиками пальцев его красивого лица, шепчу напоследок, — и за то, что ты не позволил мне утонуть в моих страхах. Ты ужасный манипулятор, знаешь? Но… Спасибо, что борешься за нас двоих. За меня никто никогда в этой жизни не боролся. Я сама за себя не боролась никогда, а теперь… теперь мне хочется. Очень хочется.

— Ты умница, — улыбнувшись, целует меня Богдан в кончик носа. — Ничего не бойся. Все будет хорошо. Я переверну этот чертов мир ради тебя, если понадобится.

— Не надо. Целоваться будет неудобно, — шучу, чтобы не разреветься в очередной раз, как дура.

Проходит еще минут десять прежде, чем мы, наконец, прощаемся. В дом вхожу, приготовившись к войне, и она обрушивается мне на голову прямо с порога.

— Нашлялась, — выйдя из гостиной, окидывает меня мать презрительным взглядом, морща свой маленький нос от отвращения. — Господи, взрослая женщина! Мать! А ведешь себя, как последняя шалава. Тьфу! Иди, мойся после своего кобеля, чтоб дети не видели эту срамоту.

20. Лариса

Я не знаю, как у нее это получается. Как она с такой филигранностью подбирает слова, прицельно попадающие, куда надо? Минуту назад мне казалось, я готова, я выдержу, а теперь с трудом держусь прямо, чтобы не склонить стыдливо головы.

Малодушно хочется послушаться и сбежать в душ — дать себе хотя бы несколько минут передышки. Возможно, смой я запах прошедшей ночи, было бы не столь неловко и получилось расправить плечи.

Однако, если сейчас уступлю хоть на шаг, на миллиметр, мать задавит меня, просто-напросто проедется, будто катком по асфальту. Поэтому, стиснув зубы, вздергиваю подбородок и упрямо смотрю в искривленное злостью лицо.

— Прекрати так со мной разговаривать, мне не двадцать лет.

— Вот именно! А ведешь себя, как малолетняя идиотка. Что это вообще было? Ты в своем уме? Бросила гостей, мы не знали, что людям говорить, все были в таком недоумении, что…

— Мне плевать! — обрываю очередной поток упреков, призванный всколыхнуть во мне все то дерьмо, что она годами упорно взращивала. И да, оно тут как тут. В голове так и крутятся все эти чертовы «неудобно как-то», «так не делают», «что люди скажут».

— Конечно, тебе плевать, — продолжает Людмила Федоровна давить, зная, что нельзя позволить мне сорваться с крючка вины. — Это ведь не тебе пришлось что-то выдумывать, чтобы объяснить твое отсутствие людям, которых ты сама, между прочим, пригласила. А ведь так всегда: наделаешь дел, а мама — разгребай, решай твои проблемы.

— И какие же мои проблемы ты решила, скажи на милость? — скривившись, интересуюсь едко, потому что, ей богу, это смешно.

— А что, ты уже забыла, как приползла ко мне в слезах, когда залетела? «Мама, что мне делать, он на мне не женится»? — как всегда, использует она мою искренность против меня же, и конечно же, вырывая слова из контекста, причем истеричного, в котором была всего лишь паника юной девочки, впервые столкнувшейся со взрослыми проблемами.

— Мне было восемнадцать лет!

— А сейчас тебе сорок! И ты снова на те же грабли. Думаешь, и этого кобеля удержать ребенком?

— Что? Что ты несешь? — нахмурившись, пытаюсь понять, как она догадалась насчет возможной беременности, но от резко-подскочившего пульса и тошноты, ничего на ум не приходит. Меня охватывает паника и ужас.

— Ой, посмотрите на нее, святая простота! — гримасничает мать и тут же выплевывает. — Ты этот спектакль своему сопляку будешь отыгрывать, а я тебя, как свои пять пальцев знаю. Думаешь, я ничего не вижу и не замечаю?

— Ты лазила в моих вещах! — осеняет меня, ибо какой бы у матери не был нюх на тайны, она все равно не могла бы с такой сучьей уверенностью, что-либо утверждать, не найдя у меня в комнате тестов на беременность. Видимо, сопоставив их с моим внешним видом, питанием и отказом от алкоголя, и пришла к своим сраным выводам.

— Конечно, лазила, — даже не пытается она сохранить видимость приличий, поражая меня до глубины души. — Надеялась, что ты не настолько идиотка, чтобы залететь от какого-то смазливого сопляка, но нет…

— Ты чокнутая, — вырывается у меня с неверящим смешком. Не то, чтобы она раньше такое не проворачивала, но проверять вещи ребенка в семнадцать и в сорок — это за гранью нормального. — Совершенно, мать твою, чокнутая!

— А ты нормальная у нас, да? На что ты надеешься?

— На то, что ты соберешь свои манатки и уберешься отсюда первым же рейсом. С меня хватит! Это дурдом какой-то! — выплевываю, даже не осознавая, что. Какой-то крик души.

— Да, конечно, — фыркает мать, как ни в чем не бывало, — чтобы тебя-дуру облапошили, и ты осталась с голой жопой?! Нет, дорогуша, не выйдет, хотя я вижу, этот сопляк тебе здорово мозги промыл.

— Боже, прекрати нести бред! Ты вообще о нем ничего не знаешь!

— А мне и не надо! — повышает она голос. — Какой нормальный, молодой мужик станет крутить шашни с взрослой бабой?! Не задумывалась, зачем ему разведенка с прицепом, когда вокруг столько молодых девок?

Что ж, браво! Как всегда, четко по моим страхам и сомнениям, но в этот раз я не сдамся. Просто из принципа не сдамся.

— Задумывалась! Если ты не в курсе, из всего бывают исключения.

— Ну да, — расползается на тонких губах ядовитая усмешка. — С таким-то счетом в банке чего бы и исключению не быть. Этот прохвост наверняка уже и замуж позвал? Ребенка-то вон, как оперативно заделал тебе — дуре, чтобы наверняка не соскочила.

— Замолчи! Ты такая… — я не нахожу слов, просто кривлюсь от отвращения и желания убраться от нее подальше, чтобы не отравляла своим ядом все то прекрасное, что у нас произошло с Богданом. — Знаешь, тебя даже жаль.

— Это тебя жаль. Столько лет, а ума ни грамма, сплошная розовая вата. Стоило только на тебя внимание обратить первому-встречному, и ты уже поплыла. Что, серьезно в любовь веришь? Еще и рожать от него, поди, собираешься?

Она издевательски ухмыляется, всем своим видом показывая, что я для нее — открытая книга. Жалкая такая книга, потрепанная, никому не нужная.

— Не твое дело, ясно! — тоже повышаю голос, отгоняя от себя упаднические мысли. — Еще раз повторяю, собирайся и проваливай, видеть тебя больше не могу!

— Да что ты?! Видеть она не может. Смотрите-ка, смелая стала. Долгов-то в курсе, что мать его сына таскается, бог знает с кем?

Сказать, что я в шоке от этого выпада — не сказать ничего.

— Ты что, совсем рехнулась? — кричу не своим голосом. Давить на меня Долговым и его чертовым мнением — это за гранью вообще всего.

— А что такое? — язвит мамочка с довольной улыбкой, будто нащупала ту самую красную кнопку. — Думаю, ему будет очень интересно узнать, что вокруг его денег и сына вьется какой-то стервец, который наверняка спит и видит, как оттяпать себе лакомый кусочек.

— Он не стервец, а известный спортсмен, ясно тебе! — не в силах больше сдерживать свой гнев и негодование, рычу дикой кошкой.

— Да, но таких денег, как у тебя, у него все равно нет.

— Я даже не собираюсь с тобой спорить. Ты, черт возьми, невменяема, раз решила стращать меня Долговым. Как тебе вообще такое в голову приходит? Ты хоть перед чем-нибудь готова остановиться? Есть у тебя хоть что-то святое? — чеканю, едва сдерживая нервную дрожь. Меня трясет от этой циничности, беспринципности и готовности на все, ради своих проклятых целей.

— Мое святое — это, чтобы мои дети жили достойно и по уму! — рапортует она чуть ли не по слогам свою лицемерную правду. — И ты живешь! И будешь жить, пока твоя мать держит руку на пульсе!

Боже-божечки! — лезут мои глаза на лоб от такого апломба и самомнения.

— Нет, я больше не хочу это слушать. Не хочу это понимать! И принимать! — качаю головой в полнейшем оцепенении и шоке, ибо смотрю на эту абсолютно чужую мне женщину, и понимаю, что она ведь в самом деле верит в то, что говорит и ни о чем не жалеет, уверенная, что сорок лет гнобила своих детей во имя их блага. И так от этого становится не по себе, так страшно и горько. Ведь все равно надеешься до самого конца, что однажды человек, обидевший тебя, раскается, пожалеет. А тут еще и медаль на грудь себе навесил.

— А что ты хочешь? — продолжает мать уничтожать мою только-только обретенную надежду и уверенность. — Играть в любовь и верить в сказки? Ну, поиграешь лет пять, а дальше что? Снова начнешь свою сказку у шалав вылавливать? На кой ты будешь ему через пять лет?

— Это уже не твоя забота, — шепчу, пытаясь сглотнуть душащий меня ком.

Что-что, а свое дело Людмила Федоровна знает туго. Все мои болевые точки, слабые места в обороне для нее не секрет, и она хлещет по ним, абсолютно не щадя сил, и уж тем более, меня.

— Господи, неужели нельзя найти мужчину по возрасту, порядочного, воспитанного, без павлиньего хвоста и наглой рожи?! — будто не слыша меня, сокрушается она.

— Тот же вопрос: неужели нельзя просто порадоваться, наконец, за своих детей. Спросить, как у них дела? Что они чувствуют, о чем переживают, чего боятся? Как им вообще живется? Да просто, черт возьми, неужели ты не можешь порадоваться тому, как живешь, чем живешь, какие имеешь возможности в этом мире… — с горечью пытаюсь достучаться до нее в последний раз, но проще, наверное, оживить камень, чем нащупать хоть какую-то струну в душе этой женщины.

— Если бы я, как блаженная дура, радовалась всему, я бы этих возможностей не имела! — снова преподносит она свое уродство, как благо и жертву. Поразительный человек, ей богу. Так договариваться с собственной совестью — это надо уметь.

— Нет, — не позволяю ей преисполнится очередной уверенностью, что она все сделала правильно. — Ты имеешь эти возможности только потому, что я такой человек.

Терпеливый, воспитанный, уважающий и любящий свою семью. Только поэтому ты все это имеешь! Но, знаешь, я устала натыкаться на собственную порядочность, как на острые колья. Вы все пользуйтесь этим и…

— Идиотами и положено пользоваться! — заявляет она со всей наглостью, пытаясь уколоть меня еще больше. Но, если из раза в раз раздражать клетку, она перестает быть чувствительна к раздражителю — типичная физиология. Моей образованной мамочке следовало бы об этом помнить.

— Прекрасно, — растягиваю дрожащие губы в наигранной улыбке. — Только вот придется поискать других идиотов, лавочка прикрывается.

— Ох, ну, вы посмотрите, какие мы гордые…

— Что у вас тут происходит? — словно гром среди ясного неба раздается со стороны лестницы голос дочери.

Мы мгновенно оборачиваемся к ней, и у меня внутри все холодеет, когда мать ехидно тянет, поглядывая на меня с мерзкой ухмылкой:

— А это ты у своей матери спроси. Пусть она расскажет, где всю ночь шлялась.

21. Лариса

— Замолчи! — шиплю не своим голосом, выдавая с головой охвативший меня ужас.

— О, а что это вдруг? Мы уже не такие дерзкие и смелые, да? — тянет мать издевательски, прекрасно зная, что меньше всего я хочу посвящать детей в свою личную жизнь. По крайней мере, таким образом.

— Да вы чего? — переводя взгляд с меня на бабушку, недоуменно спрашивает Олька, сходя с лестницы.

— Оля, иди, пожалуйста, к себе, — прошу дрожащим голосом, глядя в загоревшиеся победным блеском змеиные глазищи. Мать, наконец, нащупав рычаг, явно собирается давить, давить, давить, пока не превратит в труху. Плевать ей на все, она ведь заботится о благе своих детей, а внуки… А что внуки? Пусть знают и мотают на ус.

— Нет-нет, пусть она останется и послушает. Чего это ты ее отправляешь? — будто в подтверждение продолжает мамочка ехидничать, смакуя мое волнение и нервозность.

— Не смей вплетать моих детей в свои инсинуации! — чеканю, готовая заткнуть ей рот собственными руками.

— Это не инсинуации, а правда! И ты стыдишься ее, потому что прекрасно все сама понимаешь!

— Да о чем вы, черт возьми? — взрывается Оля, но нам с матерью не до ее возмущений, у нас своя битва.

— Убирайся из моего дома, иначе я вызову охрану! — тихо, но непреклонно, по слогам, ибо никто не смеет угрожать спокойствию моих детей.

— Видала, полюбуйся на свою мать, — кривит губы эта, прости господи, сука в ядовитой усмешке, подключая в свой спектакль Ольку. — Променяла семью на член!

— Только, если тебя, и то с доплатой придется, — поправляю не менее ядовито, прекрасно зная, что топлю себя в игре «бедная и несчастная мать против неблагодарной дочери», но я просто не в силах ее больше терпеть.

— Мам, ты совсем? — тем временем осуждающе таращиться на меня Оля, будто я на ее глазах с катушек слетела. Может и так, но мне уже все равно. Я просто хочу, чтобы этой женщины не было ни в моем доме, ни в моей жизни.

— Оля, не лезь, пожалуйста! — прошу устало, у меня нет сил воевать еще и с дочерью. — Иди к себе, мы сами разберемся.

— Да что вы…

— Вот так, внученька! Слыхала, вот она, в этом вся твоя мать! За мужика разорвать готова. Как за папашу твоего зубами держалась, так и в нового вцепилась намертво.

— Все! Я вызываю охрану! — развернувшись, спешу к телефону, едва сохраняя равновесие.

Меня штормит и колотит от нервов, перед глазами мушки, тошнота обжигает глотку, но я держусь из последних сил.

Чуть-чуть, осталось совсем чуть-чуть! — бормочу себе под нос, чтобы не слышать несущихся мне вслед причитаний и криков о том, что я — свинья неблагодарная и еще куча всего того, что не пойми, каким образом используют родители во всем мире, словно существует на Земле переведенное на сотни языков пособие «Как эффективно унизить собственного ребенка».

Не помню, как и что я говорила охране, меня трясло, как припадочную, а сознание, будто уплывало. Я стояла у лестницы, смотрела, как мать заливается слезами, хватается за сердце, разыгрывая из себя жертву и ничего не чувствовала, только слезы текли по щекам неудержимым потоком, пока брат что-то кричал мне, а дочь с невесткой и племянницами суетились вокруг моей мамочки, решившей не нытьем, так катаньем добиться своего.

— Давай, давай, гони мать! Мать ведь плохая, зла же тебе только желает! Чего же ты тогда покраснела вся! Чего даже не смотришь? — истерит она на публику. — Ой, господи, что же это делается! Вот, Олюшка, мать твоя в могилу меня загонит! Ты хоть поговори с ней, раз меня она не слушает, а то ведь…

— Заткнись, пока я сама тебя не заткнула! — обрываю ее вой, прекрасно зная, чего она добивается, выплясывая на моих нервах.

— Мама!

— А что такое? Чего же ты боишься?

— Лара, следи за языком! — обрушивается на меня со всех сторон. К счастью, приезжает охрана и полиция, иначе я бы не выдержала и на скорой в итоге увезли бы не мою мамочку, решившую идти в своем спектакле до победного конца и разыгравшую приступ, а меня, потому что такого давления, осуждения и неприязни от своей семьи мне еще никогда не приходилось испытывать.

Брат обещает не простить, если с матерью что-то случится, будто не знает, как она умеет приставляться. Невестка, даже не взглянув в мою сторону, идёт собирать чемоданы и девочек, дочь, ничего не говоря, на панике уезжает вслед за скорой.

Когда дверь за семьей брата захлопывается, я медленно стекаю на пол, перед глазами темнеет и я едва могу дышать.

Не знаю, сколько я так сижу, но, благодаря тянущему по полу холоду вскоре становится чуть легче.

Кое-как собравшись с силами, удаётся подняться к себе в комнату, принять душ и немного выдохнуть.

Сын, к счастью, все ещё спит. Правда, его распухшее, лиловое лицо меня пугает. Нужно будет все-таки показать его врачу. Не то, чтобы я не доверяла Богдану, просто у него вполне может быть профдеформация и то, что для него — норма, в мире людей, несвязанных с боксом, серьёзная травма.

С этой мыслью тихонько выхожу из комнаты Дениса, чтобы позвонить нашему семейному врачу, но у лестницы сталкиваюсь со взъерошенной Олькой.

У меня моментально внутренности стягивает в раскалённый жгут.

Что она знает? А главное, что чувствует?

Пытаюсь определить по лицу, но Олька выглядит слишком уставшей, чтобы что-то понять. Под синими глазками залегли тени, лицо приобрело бледность, отчего веснушки стали ещё ярче.

— Ну, что, как она там? — тяжело вздохнув, интересуюсь нехотя, чтоб хоть как-то начать разговор.

— Съездила бы и узнала, твоя мать все-таки! — бросают мне холодное, от которого я мысленно присвистываю. О, как!

Что ж, наверное, это было ожидаемо, но надеяться на лучшее все же хотелось, учитывая, что мы ни раз с Олей обсуждали поведение моей матери.

Впрочем, мне ли не знать, как Людмила Федоровна умеет накрутить, настроить, тем более что есть чем.

— Оль, давай, ты не будешь читать мне нотации. Твоей бабушки хватило за глаза. Не мне тебе рассказывать, что она за человек, чтобы…

— А в чем она не права? — прилетает мне без переходов. — Думаешь, я ничего не поняла?

Олька морщится, всем своим видом показывая отношение к открывшейся правде, а у меня все внутри съеживается.

— И что же ты поняла? — выдыхаю севшим от волнения голосом.

— Я даже не хочу это озвучивать. Ты врала нам. Выдумывала, черт знает, что. А оказывается, у тебя отношения с парнем, годящимся тебе чуть ли не в сыновья!

Я краснею, хочу извиниться за свой обман, объяснить, но следующая фраза напрочь убивает все желание.

— Это, блин, прикол что ли такой семейный? Ну, ладно папа…

Что?

— «Ладно папа»? Серьезно? — обалдев от этой махровой несправедливости, чувствую нарастающее негодование.

Сколько помню, отцу прощалось все, а на меня спускали всех собак за каждую мелочь. И от этого всегда было невыносимо обидно, но теперь… Теперь меня разрывает гнев.

— А с каких пор мы стали такими понимающими и принимающими? Почему вдруг папе можно, а, если мама, то конец света?

— Как раз, потому что ты — мать! — припечатывает Олька, вызывая у меня желание истерически расхохотаться. Шикарно, потрясающий аргумент.

— А ты — дочь, — пожав плечами, зеркалю я. — Разве ты не должна порадоваться счастью матери? За отца у тебя вон как бодро получается.

— Какое счастье, мама, очнись, ради Бога?! Я не знаю, о чем ты думаешь, но если это способ отомстить отцу…

— Боже, что за бред?! Мне нет никакого дела до твоего отца.

— Да тебе, похоже, вообще ни до кого нет дела, кроме себя.

— Ну, также, как и вам всем, — развожу руками с улыбкой, ловя вдруг какое-то удивительное спокойствие от понимания, что не хочу и не буду потворствовать этому детскому максимализму.

— Только мы своими действиями не ставим под удар всю семью, — язвит Оля в ответ и приводит беспроигрышные аргументы, будто я совсем отсталая идиотка. — Ты хоть понимаешь, чем грозит роман с медийным человеком? Тебя будут обсуждать, оценивать, сравнивать. Ты в курсе, с какими девушками Красавин встречался до тебя? Певицы, модели, актрисы. Как ты впишешься в этот ряд? Ты же…

— Что? — обрываю до того, как услышу что-то, что непременно ранит меня ещё сильнее.

— Думаю, ты и сама все прекрасно понимаешь, — выплевывает дочь и тут же отводит взгляд. Я невесело хмыкаю.

Знаю. Конечно, знаю, что не вписываюсь. Но я больше не хочу изводить себя этим, стыдиться, бояться и ревновать. Богдан выбрал меня среди всех женщин, и я больше не позволю себе сомневаться в его чувствах, в себе самой.

— Тебя так задело, что он тебе отказал? Или что? — решаю кольнуть в ответ, чтобы дочь прочувствовала, как оно.

И да, чувствует. Краснеет на глазах и тут же шипит кошкой.

— Не неси бред! Мне плевать! Я просто не хочу быть темой номер один в университете, выслушивая сальные шуточки про то, что мою мать… трахает почти мой ровесник. Это мерзко! — тараторит она, злясь и краснея с каждым словом все сильнее и сильнее. Мне тоже ужасно не по себе, особенно, когда она бьет по самому уязвимому. — Ты вообще о Денисе подумала? Каково будет ему? Или настолько преисполнилась, что на тебя запал крутой спортсмен и отъехала на радостях от реальности?

— Тон смени! Ты разговариваешь с матерью, а не с подругой! — обрываю ее вышедшую из-под контроля злость. И хотя я понимаю, что это просто эмоции, все равно больно, все равно несправедливо. И честно говоря, я так от этого устала. Устала, что каждый считает себя в праве ткнуть меня носом во все, что посчитает нужным.

Нет, хватит! Причём во всех смыслах. Моя семья в самом деле настолько обнаглела, что не видит элементарных берегов. Думаю, пришла пора их обозначить, как бы не было тяжело это делать по отношению к дочери. Но я больше не могу, а главное — не хочу задвигать свои желания и жизнь на второй план ради людей, которые этого все равно не ценят и принимают, как должное.

— Не знаю, что там тебе мерзко, — преодолевая внутреннее смятение и барьер, чеканю решительно, — но я не обязана быть для тебя удобной, чтобы ты вписывалась в узколобое понимание вещей своих сверстников. Если твоя спокойная жизнь зависит от того, что о тебе скажут и подумают, то у меня для тебя плохие новости — ты проживешь ее также, как прожила я. Хочешь так, продолжай в том же духе. Но поверь мне, когда очнёшься, поймёшь, сколько лет своей жизни потеряла. И я больше не хочу терять, Оля, я хочу просто жить и быть счастливой. Я достаточно отдала и отдаю тебе, и твоему брату, чтобы ты меня в чем-либо упрекала.

— Я это не приму! — упрямо цедит она, глядя мне в глаза, ставя явный ультиматум.

22. Лариса

Отпускать любимых людей больно. А своего ребёнка — и вовсе… Настолько, что глядя из окна гостевой спальни на втором этаже, как дочь садится в машину, чтобы уехать в аэропорт, я, вцепившись в подоконник, не могу дышать. Глаза жжет от подступивших слез, а в груди — от отчаяния и желания броситься следом, прижать к себе Ольку и… Собственно, на этом все.

Я не знаю, что нужно сделать, чтобы она не рубила с плеча и смогла хотя бы попробовать, если не принять, то выслушать меня нормально. Понимаю, у неё травматичный опыт и воспитание принцессы, вокруг которой должен крутиться весь мир, ей сложно принять то, что не вписывается в ее понимание нормы, но мне казалось, я заслужила хотя бы толику участия и уважения своего ребенка.

Увы, ультиматум, собранные чемоданы и демонстративное хлопанье дверью, когда Оле стало понятно, что я не буду прогибаться под ее эгоизм — вот чем мне отплатили за то, что я всю свою жизнь положила ради ее с Денисом счастья. И нет, я не в претензии и не требую медаль на грудь, ведь это был мой выбор, но кажется, пришла пора признать, что он оказался неправильным по отношению к самой себе.

Естественно, напрашивается вывод: а какой тогда смысл продолжать в том же духе? Детям, конечно, так проще, но я у себя тоже есть. И пусть мне нечеловечески больно, плохо, и чувство вины разрывает на части, но я больше не хочу мириться с несправедливостью, неуважением и эгоизмом кого бы то ни было, даже если этот кто-то — мои собственные дети.

То, с каким пренебрежением Оля бросала мне свое «ладно папа» и «как ты впишешься в этот ряд» ранило очень сильно. Пусть я всегда знала, что мои близкие люди не слишком высокого мнения о моих способностях, талантах, да и в целом, обо мне. Моя закрытость, в чем-то робость и привычка уходить в тень, чтобы они чувствовали себя вольготно, воспринимались ими, как слабость, а я сама, как серая, ничем не примечательная мышь. Однако, наедине со своими детьми я позволяла себе быть открытой и искренней, уверенная, что дети видят меня настоящую за маской вечного холода и отстраненности. Увы, напрасные чаяния. С такой авторитарной семьей, как наша, детям сложно иметь критическое мышление, поэтому нет ничего удивительного, что Оля верит не своим глазам, а ушам, в которые отец и бабка долгие годы вливали картину мира, где мать — нечто, недотягивающее до уровня, с которым стоит считаться. Тем не менее, у меня была надежда, ведь моя девочка уже взрослая и пусть эгоистка, но все же не лишена эмпатии. Возможно, когда первые эмоции схлынут, она перестанет быть такой категоричной, но пока…

Пока мне невыносимо больно и страшно смотреть, как она уезжает. Чувство, будто наживую отрывают часть меня. Да и как иначе?! Это ведь моя доченька, моя кровиночка. Вспоминаю, как носила ее девять месяцев, как несмотря на немое осуждение родни, ждала ее рождения, как отдала ей всю себя и была рядом с ней во все периоды ее жизни: делила с ней все радости, горести и первые моменты. А теперь как, что? Что, если действительно не примет никогда?

В моменте, на волне обиды и негодования море было по колено, и хотелось послать всех к черту, но сейчас я в ужасе от самой себя. Стоит ли оно того?

— Мам, ты чего тут? — застаёт меня Денис заплаканную все там же — у окна.

Вздрогнув, вытираю поспешно слёзы и оборачиваюсь к нему. От резкого движения, меня мгновенно ведет, перед глазами темнеет. Я бы наверняка упала, но сын успевает схватить.

— Мам, тебе плохо? Вызвать скорую? — слышу перепуганный голос Дениски, привалившись к его груди.

— Все нормально, сынок, сейчас отдышусь и… порядок, — заверяю поспешно, хотя ни черта нормального в кружащейся вертолетом голове и подступившей тошноте нет.

— Тебе надо обратиться к врачу, нифига это не нормально, — будто читая мои мысли, заявляет сын.

Отстранившись, сглатываю тяжело и силюсь улыбнуться, тронутая его заботой. На фоне всеобщей анафемы она ощущается дождем посреди выжженной пожаром земли. Меня опять душит острый ком, поэтому спешу сменить тему.

— Тебе бы тоже не помешало. Выглядишь — жуть. Как себя чувствуешь?

— Все хорошо. Болит, конечно, но это нормально. Богдан отвез меня к знакомому доктору, тот свое дело знает, так что беспокоиться не о чем. Если хочешь, почитай заключение и рекомендации.

— Конечно, хочу.

— Ну, пошли, у меня в рюкзаке все бумаги.

Я киваю, но стоит сделать шаг, как меня вновь ведет.

— Лучше бы тебе о своем здоровье подумать, — цокает Денис, подхватывая меня под руку и направляя в сторону своей комнаты.

— Подумаю, — обещаю, втянув с шумом воздух, чувствуя, как потихонечку начинает отпускать.

— Ты и в прошлый раз так говорила.

— Ну, теперь, когда все уехали…

— Уехали? — сын удивленно приподнимает брови, а я отвожу взгляд. Черт! И зачем я это ляпнула? С другой стороны — перед смертью не надышишься, так или иначе сказать об отъезде пришлось бы. Проблема в том, что я пока не придумала, как объяснить произошедшее так, чтобы и не соврать, и не сказать правду.

— А чего это они? Собирались же послезавтра. И Оля тоже уехала? — разбирая неразобранный с тренировки рюкзак, бросает Денис на пол грязные вещи и достает скомканные листы. До меня доносится не самый приятный душок, но тошнит явно не от запаха, а от нервов.

— Мы поругались и… в общем, я выгнала бабушку, а остальные встали на ее сторону и уехали следом, — признаюсь, как на духу.

— Дела, — присвистывает Денис, сгребая свою тренировочную одежду в кучу. — Хорошо, что я спал.

Это уж точно, — хмыкаю про себя, изучая результаты обследования и заключение врача.

— И с чего весь сыр-бор? — отнеся одежду в корзину для грязного белья, спрашивает Денис, садясь рядом. От его вопроса нервы начинает коротить, а пульс зашкаливать.

Что сказать? Понятия не имею. Я еще не посоветовалась с психологом, но точно знаю, что врать — не выход, но и сказать правду тоже на данном этапе вряд ли лучшее решение, хотя бы просто потому, что я не готова к очередной ссоре и истерике.

— Это сложно объяснить, — тяну уклончиво, взволнованно теребя рукава кардигана. — Многое накопилось за годы. Сам знаешь, какие у нас с бабушкой отношения... Я не выдержала и указала на дверь.

— Странно, что ты до этого выдерживала, — понимающе хмыкает сын, что вызывает у меня удивление.

— Привыкла, наверное, — невесело усмехнувшись, пожимаю плечами, чувствуя, как глаза начинает жечь от вновь подступивших слез. Горько от осознания, насколько все во мне неправильно: то, что для многих обычные границы, для меня чуть ли не «подвиг» вселенских масштабов, решиться на который мне потребовались долгие годы унижений. И это чертовски страшно — очнуться однажды и понять, что прожил свою жизнь, будто в параллельной вселенной.

— А Оля с чего бабулю поддержала? Она же всегда повторяет, что та невозможная?

Вопрос на миллион. На миллион моих нервных клеток. И ведь не отвертишься. Денис в любую минуту может позвонить Оле, а та — из вредности все рассказать. У нас ведь о семье только мама должна думать, остальные же могут делать, что хотят. И снова такая злость берет от этой несправедливости и лицемерия моих близких людей. Впрочем, близкие ли они вообще?

— Мам? — заждавшись, поторапливает сын с ответом. Сглатываю тяжело и, понимаю, что как бы там не было, а стоит хотя бы подготовить почву, раз уж решилась отстаивать свое право на отношения с тем, с кем считаю нужным.

— Дело не совсем в бабушке, — аккуратно подбирая слова, отзываюсь тихо в надежде, что Денис устанет от этого неловкого разговора и займется своими делами, как он всегда делает. Но, видимо, сегодня не мой день.

— А в чем? — продолжает сын допрос, сверля меня недоуменным взглядом.

Втягиваю с шумом воздух, будто перед прыжком без страховки и признаюсь едва слышно:

— В моей личной жизни.

23. Лариса

— М-м, ясно, — тянет сын и неловко отводит взгляд, я же едва сознание не теряю от совершенно непонятной мне реакции.

— И-и все? — уточняю удивленно.

— А что мне еще сказать? — поджав губы и слегка покраснев, пожимает Денис плечами, явно не горя желанием продолжать этот разговор.

— Не хочешь обсудить? — предлагаю осторожно, не зная, как еще развить тему, хотя малодушно хочется ее закрыть, тем более, что сын совсем не против.

— А надо? — сведя брови, кривится он.

Втягиваю с шумом воздух и просто теряюсь. Нет, я понимаю, что ему неловко, но все же… Неожиданно это как-то и тревожно, ибо замалчивать ситуацию еще хуже, наверное, чем выслушивать очередные обвинения и ультиматумы.

— Не знаю. Просто, раз уж все в курсе, то и тебе стоит. Что скажешь?

— Ну, ок, — вновь делает он такой вид, словно ничего особенного не происходит, и меня начинает это выводить из себя. Если бы я не помнила ту истерику, когда он сбежал к отцу, вопросов бы не было, а теперь я совершенно не понимаю, что у него в голове.

— И это твой ответ?

— А какой он должен быть? — отвернувшись, начинает он что-то искать среди книг, наверняка чтобы просто занять чем-то руки. Мне тоже неловко и не по себе, но давать заднюю поздно.

— Я не знаю, но мне важно, как ты относишься к ситуации, поэтому и спрашиваю, — продолжаю настаивать.

— Больше похоже, будто разрешение просишь, — буркает Денис себе под нос, а я так и застываю на полуслове, потому что неужели правда прошу?

— А надо? — подвожу к сути. Собственно, в том ведь и цель этого разговора. Денис с шумом втягивает воздух и качает головой.

— Нет, мам. Это твоё дело, — видно, что слова даются ему непросто, но он справляется, а я едва держусь, чтобы не разреветься, как дура. Похоже, мой мальчик вырос. Понятно, что это еще ничего не значит, все может поменяться, стоит Денису узнать, с кем у меня отношения, но то, что он идет на диалог и в целом настроен без ярого негатива — уже большое дело и, видимо, заслуга Долгова, обещавшего поговорить с сыном.

Однако, я все же не могу не закинуть удочку.

— Просто в прошлый раз, когда пошли те слухи…

Сын досадливо цокает и, покраснев, выдает то, чего я так боялась.

— Ну, это другое. Полный кринж, если честно.

У меня вырывается смешок на грани истерики. Приплыли — называется.

— Вот как… — тяну, не зная, что еще тут можно сказать и шутливо озвучиваю Олечкину позицию, хотя мне совсем не до шуток. — Почему кринж? Не дотягиваю до уровня твоего Красавина?

— Причем тут это? — насупившись, парирует Денис. — Если бы я так считал, не психовал бы. Наоборот ты… ну… красивая.

Сын превращается просто в помидор и спешит отвернуться, складывая учебники в шкаф. Я же просто теряю дар речи. Никогда бы не подумала, что из всех комплиментов, сказанных мне за всю жизнь, именно от сына будет звучать, как настоящее откровение и истина.

— Ты правда так считаешь? — переспрашиваю, все еще не веря в то, что услышала.

— Ну, да, я ведь на тебя похож, — смущенно шутит он.

— Ах, вон оно что?! — с наигранным возмущением бросаю в него подушку, уверенная, что больше ничего не последует, но Денис, уклонившись, как ни странно, удивляет.

— Вообще-то на тебя постоянно пялятся, — поморщившись, заявляет он. У меня же глаза на лоб лезут.

— Да? Никогда не замечала…

— Ну, потому что ты вечно задираешь голову и смотришь строго по прямой линии, а эти придурки палят так, что, кажется, еще чуть-чуть и языки вывалят. Бесит!

Денис с досадой закидывает в рюкзак тетрадки, я же едва держусь, чтобы не расхохотаться. Его детская ревность, оказывается, может быть приятной.

— Значит, мама еще ничего? — с улыбкой дразню, на что он закатывает глаза.

— Как будто ты не знала.

— Ну, убедиться всегда приятно.

— Круто. Можно мы уже закроем эту тему? — чуть ли не с мольбой просит сын, а я и рада бы пойти у него на поводу, но ведь точки над «ё» еще не расставлены.

— Мы ее даже не обсудили толком.

— А что обсуждать?

— Ты же понимаешь, что многое изменится в нашей жизни? — произношу многозначительно, имея в виду свои возможные поездки куда-то, ночевки и просто присутствие в моей жизни еще одного человека, требующего внимания.

— Пока он не переезжает к нам или мы к нему, и мне не надо с ним знакомиться, не вижу проблемы, — отмахивается Денис, видимо, не в полной мере осознавая, какие последуют перемены.

— А если все зайдет настолько далеко? — конечно же, не могу не спросить.

— Ну… не знаю, — кривится он явно не в восторге от такой перспективы, — если чел адекватный и не будет корчить из себя батю или хозяина дома, думаю, мы поладим.

Я хмыкаю и не могу сдержать улыбку, представив, как Богдан «корчит батю». Честно, то, что Денис так по-взрослому отнесся к ситуации и проявил готовность хотя бы попробовать принять ее — абсолютная неожиданность.

— Ты так смотришь, мам, как будто снова отца после пластики увидела.

— Ну, я в шоке, если честно. Думала, ты будешь истерить, как тогда, — признаюсь со смешком.

— Эй, я не истерил, — бросает он подушку обратно. Я смеюсь, падая на кровать, а сын продолжает. — Просто это было мегастранно и… ладно, признаю, я зассал.

— Денис!

— Ну, если так и есть?! — разводит он руками.

— А сейчас? — поднявшись, прикусываю взволнованно губу в ожидании ответа.

— Что сейчас? — непонимающе хмурится он.

— Тебя все еще пугает такой вариант?

— А почему мы его обсуждаем? — словно что-то почувствовав, напрягается сын, вперяя в меня настороженный взгляд.

— Просто любопытно, — пожав плечом, выдавливаю непринужденную улыбку. Пока однозначно не время вываливать на него всю правду.

— Нет, это фигня какая-то, — открещивается он.

— Почему, я же вроде ничего так? — продолжаю шутливо допытываться, хоть и понимаю, что хожу по тонкому льду и вообще не стоит так давить, но я должна знать, насколько все плохо и к чему готовиться.

— Вот именно! Я не хочу, чтобы все эти придурки дрочили на тебя и звали «мамой Стифлера».

Что сказать? Это… неловко, да.

— То есть, — откашливаюсь, прикладывая ладони к горящим щекам, — все дело в каких-то придурках? Знаешь, ты мог бы не обращать внимания на их дебильное мнение и…

— Нет, не мог бы! Никто не будет нести херню про мою мать! — чеканит он безапелляционно. И я с ужасом понимаю, что вчера он снова дрался из-за меня, и такая тяжесть опускается на сердце. Господи, а что будет, когда правда вскроется?!

— Всем не заткнешь рты, да и зачем? — отзываюсь тихо, не зная, что еще сказать. Чувствую себя просто паршиво. В конце концов, что я за мать такая, раз сознательно иду на шаг, который навредит моему ребенку?

— Затем, чтобы отвечали за свой гнилой базар! — отрезает Денис, доводя мое чувство вины до апогея.

Каково ему будет, когда узнает, что «базар» вовсе не «гнилой»?

— Если тебя травят, думаю, лучше сменить клуб или давай, я или отец поговорим с руководством и…

— Мам, ты в себе?! Не смей позорить меня, я сам разберусь! — вызверившись, обрывает Денис мою сбивчивую речь.

— Как ты разберешься?

— Как надо! Не лезь в это дело и отца не приплетай, ему все равно не до меня теперь.

— И именно поэтому он катается дважды в неделю из Нью-Йорка на сеансы психолога с тобой? — не могу проигнорировать эту прорвавшуюся обиду.

Денис не находится с ответом и просто отводит взгляд, а я продолжаю:

— Послушай, сынок, что бы ни происходило в нашей с отцом жизни, мы всегда будем любить вас с Олей, но ты должен понять, мы тоже люди: мы ошибаемся, у нас бывают разные настроения, состояния, желания, но это вовсе не значит, что вы нам не нужны и не важны, просто мы не ограничиваемся ролью ваших родителей…

— Да понимаю я, мам. Мы уже двести раз мусолили эту тему и с отцом тогда, и у психолога, и с Олей. Просто это сложно.

— Прости! — выдыхаю с сожалением и осторожно притягиваю его за руку к себе, чтобы обнять. Денис, наклонившись, нехотя обнимает меня в ответ. Втягиваю незаметно его запах, и едва сдерживаю слезы.

Бедный мой сыночек. Столько потрясений, сомнений, неопределенности, обрушившихся на него с одиннадцати лет. Ни от чего я не смогла его уберечь и сейчас снова не берегу.

Ладно Оля уже взрослая, справится с нападками и общественным давлением, но Денис ведь еще совсем неокрепший, уязвимый, вспыльчивый. Он же будет скалиться и драться за каждый косой взгляд. И как мне жить, видя его таким и зная, что все эти синяки из-за меня?

— Мам, ты что, плачешь что ли? — отстранившись, обеспокоенно заглядывает он мне в лицо.

— Просто волнуюсь за тебя сильно. Ты вообще видел свое лицо? Тебя что, толпой избили? Что вообще произошло? Что с твоими руками? — всхлипнув, мотаю головой, утирая слезы. Проклятые гормоны!

— Ничего не произошло. Просто вышел по разам с одним кретином, и не рассчитал свои силы. Но зато Богдан взял меня под свое крыло, так что все ништяк. Щас позанимаюсь и еще покажу, кто там батя, — Дениска довольно скалится, а мне хочется отвесить ему оплеуху. Покажет он!

— Хочешь довести меня до сердечного приступа? И вообще, когда ты собираешься ходить на эти тренировки. А учеба?

— Мам, не нуди. Ты же не думаешь, что у Богдана есть время тренировать меня? От силы раз в неделю будем видеться и все.

— Мне это все равно не нравится.

— Ну, мне тоже не нравится, что у тебя какой-то мужик появился, но я же ничего не говорю в отличие от Оли. А кстати, че она дернулась-то? Она же сама говорила, что тебе надо кого-то найти.

24. Лариса

Час от часу не легче. И как теперь выкручиваться?

— Скажем так, ей не понравилось, что у нас разный… эм… статус и финансовое положение, — выдумываю на ходу, стараясь не слишком соврать. Денис недоуменно приподнимает бровь.

— А ей-то что?

— Беспокоится, что меня могут развести на деньги.

Конечно, это претензия Людмилы Федоровны, но придумать вот так с ходу что-то более удачное, увы, не получается, а сказать правду — слишком рискованно, да и сил никаких нет.

— Тебя? На деньги? — восклицает тем временем Денис, вызывая у меня ответную улыбку, ибо со мной действительно не забалуешь — та еще скряга на самом деле. Сын это прочувствовал за годы нашей жизни в Элэй на все сто.

Однако, если бы не мой бережливый подход, Долгов вероятно промотал бы свое первое состояние на всякую хренотень, и неизвестно, где бы мы оказались. Пусть зарабатывать он умел, но вот деньги у него совершенно не держались — сорил направо и налево: друзья, шлюхи, разного рода прихлебаи и просто понты. Приходилось тормозить этот неслыханный аттракцион щедрости и грузить нуждами семьи. Благо, муженек прислушивался, понимая, что, порой, его заносит, и даже отдавал какие-то деньги на хранение мне. В итоге как-то так повелось, что отношения с финансами у меня крайне осторожные, хотя, конечно, в рамках моего состояния.

Ограничивать я себя не ограничиваю, сплю на шелковых простынях. Без шуток. Не люблю заломы, да и шелк всегда сохраняет комфортную температуру. Тем не менее, с ума в своих капризах и хотелках не схожу. Отдельные этажи под коллекции Биркин не выделяю и яхты по всему миру не разбрасываю. Я даже инвестора привлекла для своего бизнеса, чтобы в случае неудачи, разделить потери пополам, так что на мне, где сядешь, там и слезешь. Деньгам счет знаю.

Собственно, поэтому подарок Богдана стал для меня настоящей роскошью, которую сама бы я себе ни за что не позволила. Это же, черт возьми, целый остров! До сих пор не верится…

Нет, Долгов, конечно, дарил мне шикарные подарки, но все они были на «отвяжись» и ничего по сути ему не стоили. А чтобы вот так — потратив ощутимую часть своего состояния — такие мужские жесты, как ни крути, производят сильнейшее впечатление и тешат самолюбие, хоть и хочется прочитать одному дурному, вытрепистому мальчишке лекцию о финансовой грамотности. Прям хоть замуж за него выходи!

— Да-а, плохо же она тебя знает, — резюмирует Денис. Я согласно хмыкаю, ведь так оно и есть. — Ну, ты не расстраивайся. Покипит, побухтит, потом отойдет, знаешь же ее.

Сын утешающе хлопает меня по руке. Получается жутко некультяписто, но вместе с тем до слез трогательно, и я вновь притягиваю его к себе, чтобы обнять, пряча в вороте его толстовки слезы.

Мне так жаль, что приходится обманывать моего мальчика, ведь он единственный, кто выслушал меня и проявил понимание, но я не переживу, если он тоже отвернется. Я просто не выдержу.

— Мам, ну ты что опять? — укоризненно тянет сын, поняв, что я вновь расклеилась.

— Прости, сыночек! Уже прекращаю, — отстранившись, заверяю с улыбкой, поспешно утирая лицо.

— Давай. Нормально все будет. Смотри, вон кто пришел, — он указывает на притопавшую к нам сонную малышку и, улыбнувшись, спешит к ней. Я же выдыхаю с облегчением, глядя, как он сюсюкается с щенком, сводя опасную тему на «нет».

— Может, все-таки оставим ее себе? — спрашивает он в очередной раз.

С тех пор, как я привезла малышку, этот вопрос стабильно задавался каждый божий день, пока я все решалась отвезти ее обратно в питомник и никак не могла. Прикипела. Да и что греха таить, надеялась, что возможно, еще получится подарить, как собиралась.

— И кто же будет ей заниматься? — повторяю тот же вопрос, что задаю из раза в раз. — Собаку нужно выгуливать вовремя, кормить, возить к ветеринару, купать, обучать, да куча всего! А ты даже постель за собой заправить не в состоянии.

— Ну, мам. У нас есть Мари, — продолжает Денис канючить, прижимая малютку к своей щеке.

— Мари, если надо будет, сама заведет себе собаку.

— Как будто в питомнике малышке будет лучше.

— Ей будет лучше, если она будет четко понимать, кто ее хозяин. Животное — это не игрушка, сынок. Если у тебя нет времени и желания нести ответственность, то и нечего пытаться, а тем более, перекладывать ее на кого-то другого, в конце концов, зачем тогда она тебе?

Денис с ответом не находится, но еще некоторое время пытается меня разжалобить, однако, поняв, что бесполезно, обиженно сдается, шутливо обозвав черствой и жестокой. К счастью, пицца примиряет его с немилосердной действительностью, ведь такое я позволяю крайне редко, а уж себе и вовсе никогда.

— Я сплю или это какой-то баг? — удивленно таращится сын, когда я беру кусок из коробки. От ответа меня избавляет звонок в дверь.

Сказать, что я удивлена — не сказать ничего. Я никого не ждала, отчего внутри моментально холодеет, и аппетита, как не бывало.

Кто это может быть, боюсь даже представить. Что, если брат или мать? Что, если они сейчас устроят сцену перед Денисом и все вывалят на него?

Господи, ну, почему я забыла сказать охране, чтобы больше не пускали их?! Дура, дура, дура!

Дрожащей рукой кладу треугольник пиццы обратно в коробку и тяжело сглатываю подступившую тошноту напополам с паникой.

— Мам, ты чего? — удивленно смотрит на меня Дениска.

— Ничего, просто задумалась, сиди, я схожу открою, — растягиваю губы в подобие улыбки и на деревянных ногах иду к двери, молясь всем богам, чтобы родне не взбрело в голову попытать удачу и заодно меня снова.

Несколько минут я пытаюсь высмотреть в окно, кого там принесло, но ни черта не видно, кроме какой-то непонятной машины. Взяв телефон, готовлюсь в ту же секунду вызвать охрану, как только пойму, что это кто-то из родни.

Честно, сюр какой-то. Ощущение, будто я снова бегу по трассе в морозную зиму с ребенком на руках и не знаю, что хуже: сесть к кому-то в машину или остаться на улице. Рывком открываю дверь с долбящим по ушам стуком сердца и натыкаюсь взглядом на яркий, как летний день букет фрезий. В нос ударяет запах ландышей, голова идет кругом, и я просто выпадаю из реальности.

Мне что-то говорят, вручают букет, а я хлопаю ресницами и ни черта не понимаю. У меня шок, инсульт или истерика?

Смотрю на курьера, киваю болванчиком, потом на букет и начинаю хохотать, как припадочная.

Господи-боже, до чего я дошла?!

Судя по тому, как начинаю медленно отъезжать, не иначе, как до нервного срыва и истощения ресурсов своего организма.

Но чему удивляться? После Нового года я жила, будто на последнем издыхании, а уж про прошедшие сутки и вовсе говорить нечего. Удивительно, что в больницу отвезли мать, а не меня, хотя, возможно, все еще впереди, ибо я совершенно не помню, как прощалась с курьером, закрывала дверь и оказалась сидящей на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж.

Привалившись к балясине, пытаюсь отдышаться, но только смеюсь громче и, кажется, плачу, когда пробегаюсь глазами по карточке.

«У огоньков все еще не сезон, а эти выглядят интересно. Плюс — мне сказали, что на языке цветов означают «новое начало». Хз, я в этой херне не секу. На моем все цветы этого мира для тебя будут звучать: «Люблю, хочу, ты — единственная!». С Днем Рождения, дроля! Прости, что с опозданием. Надеюсь, все в порядке? Позвони, как сможешь. Твой… сегодня готов побыть даже щенком)»

Оказывается, может быть непередаваемо хорошо и невыносимо плохо. Что из этого сильнее, я сама не понимаю. Улыбаюсь, дрожу каждой клеткой своего ослабшего тела, плачу сквозь смех, не зная, как остановить эту истерику и диву даюсь.

Это же надо себя так накрутить, измочалить, довести!

От мысли, что вместе со мной все это проживает ребенок внутри, становится совсем хреново. Я даже в молодости не была такой невротичкой, хотя ни денег, ни образования, ни поддержки не имела. Что там родится под таким эмоциональным прессингом? А главное — когда мысль, что ребенок вообще родится, стала восприниматься мной, как само собой разумеющееся?

Сил на поиски каких бы то ни было ответов у меня нет. Встать бы.

Кое-как поднявшись к себе, валюсь на кровать вместе с букетом. Пахнет от него настолько одуряюще сладко, что впору бежать обниматься с унитазом, но все на что хватает, отодвинуть цветы подальше от себя. Благо, Денис вскоре приходит отпроситься на ночевку к друзьям и убирает от меня источник моей радости и тошноты.

Созвонившись с родителями друга, у которого планировались посиделки, убеждаюсь, что все будет под их контролем и даю сыну добро.

Наедине с собой дышится легче, особенно, когда приходит осознание, что больше не нужно держать на лице маску, а язык — за зубами.

Проскакивает мысль, что правильнее было бы все-таки позвонить невестке, узнать о состоянии матери, да и просто как-то объясниться, но я тут же гоню от себя это чертово «правильно».

Не хочу! Не для того я выдержала эти бои без правил, чтобы все вернулось на круги своя. В себя бы прийти и сделать, наконец, гребанный тест, но это же надо будет принимать какое-то решение.

Как представлю…

Вот, как его принять? Мы ведь даже не встречались толком и вообще…

Боже, ну почему все вечно через какую-то жопу?!

Перевернувшись на спину, прикрываю глаза и страдальчески мычу. Кладу ладонь на живот и мне даже кажется, что он слегка увеличился. Бред, конечно, но, если вдуматься, срок уже где-то месяца два.

«Надо, поторопиться с решением», — сказала я себе и благополучно уснула.

Проснулась же, точнее — подскочила от яростного стука в дверь и раздраженно-трезвонящего звонка, который явно жмут со всей силы.

Сонная, вернее сказать — совершенно не проснувшаяся несусь на первый этаж, не думая, кто, зачем, почему и открыв, проваливаюсь в горящий, бушующий яростью и беспокойством взгляд Богдана.

25. Лариса

— Какого черта ты не отвечаешь на звонки?

— Что ты здесь делаешь? — обрушиваемся друг на друга одновременно.

Несколько долгих секунд на «подумать, оценить ситуацию, выдохнуть», и мы вновь синхронно улыбаемся.

— Где твой телефон? Я звонил весь вечер.

— Не знаю, я уснула, ничего не слышала. А ты… как ты вообще…

— Позвонил Денису и узнал, что он ночует у друга, а остальные разъехались, — поняв мое заторможенное бормотание, предупреждает он вопрос. — Ты как?

— Нормально, — и это почти правда. Сон пошел мне на пользу.

— Пустишь?

Кивнув, приоткрываю дверь шире и в следующее мгновение оказываюсь к ней прижата его крепким, пышущим дикой энергией и силой молодого мужика, телом. Меня размазывает его терпким запахом и ведет от прикосновения наглых, горячих рук, сразу же бесцеремонно лезущих под подол шелковой сорочки.

— Я соскучился, — Богдан грубовато сжимает мои ягодицы, заставляя встать на носочки, и пришпиливает к себе так крепко, что я едва могу дышать.

Чувствую себя невесомой, крошечной, поглощенной им, его неконтролируемым вожделением и напором.

По телу пробегает сладкая дрожь, а между ног становиться горячо от предвкушения, но блин, я только проснулась…

— Милый, подожди, я…

В последний момент уворачиваюсь от жадного поцелуя, Богдан мажет губами по щеке и, не останавливаясь, следом проводит языком по усыпанной его метками шее, снова прикусывая ее и втягивая с шумом мой запах.

— Что опять? — обжигает мятным дыханием, вызывая табун мурашек и в то же время прилив стыдливой неловкости.

— Я еще не умывалась, — лепечу смущенно, — и вообще выгляжу, как…

— Детка, мне похуй, как ты выглядишь, я целый день тебя не видел и два месяца не трахал. Мне мало одной ночи, — шепчет он и продолжает выцеловывать мою шею. Жадно, голодно, мокро.

У меня плывет перед глазами и ноги сами собой разъезжаются, когда он ныряет ладонью между ними, поглаживая меня через трусики, которые уже в следующее мгновение сдвигает и начинает ласкать. И боже, наслаждением, словно током пронзает. Чувствительные в последнее время соски твердеют и начинают зудеть от соприкосновения с шелком и твердыми, как камень грудными мышцами Красавина. Я теку сразу, моментально. Причем так, словно с компенсацией за ночь, когда он брал меня практически на сухую, отчего теперь неприятно щиплет, но я все равно хочу его. И мне неловко за это и за то, что вытворяла ночью.

Город просыпается — просыпаются и комплексы.

— Подожди, — пытаюсь все же настоять на своем и увернуться от его алчных поцелуев. Это требует огромной силы воли, ибо с ним я напрочь теряю голову и превращаюсь в какую осатаневшую нимфоманку. Никогда в жизни не хотела так мужчину, но если вчера меня это устраивало, то сегодня невыносимо стыдно за свою раскованность на грани распущенности.

— Блядь, дроля… — стонет Богдан мне в щеку, совершенно невменяемо потираясь об нее носом, а об мой живот эрекцией. — Я сдохну, понимаешь?

Понимаю. И мне это безумно льстит, но черт возьми, я сама еще чуть-чуть и сдохну!

Растрепанная, заспанная, голодная, обессиленная и с вероятностью в сто процентов беременная от него, я еле стою на ногах и, если еще их раздвину…

— Детка, ну не стесняйся. Ты же хочешь, течешь вся, — приговаривает он, размазывая смазку и проникая в меня двумя пальцами. И да, там все, вопреки моему общему состоянию, течет, пульсирует и ждет, когда он заполнит собой. И я не выдерживаю этого натиска, особенно, когда он склоняется к моей груди и всасывает через шелк сосок.

— Ну, давай, детка, позволь своему щеночку вылизать тебя, — нежно, но настойчиво просит Богдан, и я не знаю, как отказать.

Позволяю. И не только потому что хочу, но и вкупе с извечным страхом оказаться недостаточной, слишком проблемной, несексуальной, больной, возрастной.

И пусть мне хорошо, когда он вылизывает меня, поставив в коленно-локтевую на диване в гостиной, а после трахает в той же позе, кончить не получается.

— Почему ты не сказала, что тебе плохо? — допытывается Богдан после того, как помог мне принять душ.

Включив светильник и обнаружив меня бледную, дрожащую вовсе не от оргазма, у него просто глаза на лоб полезли. Оно и понятно, выглядела я наверняка, как жертва нападения.

— Ну, ты же чуть не «сдох», — пытаюсь шутит и не слишком стучать зубами от озноба, кутаясь в одеяло и ловя разноцветные мушки на потолке.

— Лар, ты нормальная вообще? — не оценив юмора, смотрит на меня Богдан так, будто никак не поймет, почему мое имя до сих пор не использовано, как подтверждение факта прорыва в медицине. Невероятный же случай: умудриться прожить сорок лет с полным отсутствием мозга. — Ты видела себя? — продолжает мой боксерик негодовать, а я доводить его до белого каления.

— Ну, я ведь говорила, что выгляжу…

— Да, блядь, я не про это тебе! Ты специально выводишь меня? — повышает он голос, отбрасывая полотенце на софу. — Что у тебя вообще в голове? В чем проблема сказать, что тебе хреново, и секс сейчас не в кассу?

Резонный вопрос, ответ же из разряда махровых, совковых установок: «главное — чтобы мужику было хорошо».

— Я говорила, — огрызаюсь, застыдившись своей дремучести. А ведь считала, что изжила это дерьмо из своей головы. Но посмотрите, стоило только влюбиться, и снова полезло. Жертвенное, терпеливое, готовое на все… И что с ним делать?

— Серьезно? Вот эти твои «ой-ой-ой, я не умылась и лохматая, но теку, как шлюшка» я должен был расценить, как «нет»? — прилетает мне вполне справедливое и вместе с тем смущающе- грубое. Если бы могла, покраснела бы, как маков цвет, но мое тело перестало тратить ресурсы на всякую ерунду.

— Окей, я виновата, прости! — не в силах продолжать этот разговор, открещиваюсь и устало прикрываю глаза, зарываясь с головой в одеяло. Я может и не покраснела в кои-то веки, но чувствовать себя смущенной не перестала.

— Да причем здесь виновата ты или нет?! — чуть ли не стонет Богдан страдальчески, что вызывает у меня, как ни странно, веселье. Задолбался мой мальчик.

— Да я просто не знаю, что сказать. Не злись, — отзываюсь с примирительной улыбкой и преодолевая слабость, протягиваю к нему руку.

Богдан с шумом втягивает воздух, но берет ее в свою и садится на кровать.

— Давай договоримся, что ты будешь говорить все, как есть. Словами через рот, а не посылать какие-то невербальные знаки и прочую хуергу. Раньше у тебя вроде неплохо получалось.

«Раньше я не была в тебя по уши», — хочется мне хмыкнуть, но это слишком жирный козырь. Зачем им разбрасываться раньше времени?

— Хорошо, постараюсь, — соглашаюсь покорно, ибо претензий и упреков на сегодняшние сутки с меня более, чем достаточно. Да и просто не хочется тратить такую редкую возможность побыть вдвоем на очередное выяснение отношений.

— Да уж постарайся. Я не умею читать мысли, и не хочу в следующий раз гадать, ловишь ли ты со мной кайф или откинешься через минуту.

— Я не настолько старая, — отзываюсь со смешком, ластясь к его ладони.

— Я заметил. По степени дурости так вообще малолетка, — хмыкает, за что я прикусываю его палец. — Эй, полегче!

Он трынькает мне по губам, а я, сжав зубы напоследок сильнее, целую отпечатки от них и устало прошу:

— Хватит уже читать мне нотации. Только от матери избавилась, еще папочки не хватало.

— Ты без «папочки» совсем себя не бережешь, — ласково проводит Богдан укушенным пальцем по моей щеке. — Как самочувствие сейчас? У тебя болит что-то? Сможешь доехать до больницы или вызвать врача?

О, вот только этого не хватало! Нет, мне, конечно, стоит заняться своим здоровьем, но я сделаю это самостоятельно и уж точно не сейчас. Тем более, что вся проблема лишь в том, что не мешало бы поесть для начала. О чем и говорю Богдану.

И все, приплыли. Режим «папочка» обрушивается на меня в полном масштабе вместе с тирадой на тему моих пищевых загонов, дальше следует лекция о том, какую роль питание играет в здоровье человека, по окончанию которой Богдан безапелляционно заявляет, что наймёт мне персонал, который будет следить за моим питанием, пока я не наберу нормальный вес.

Все это говорится строгим тоном, не терпящим возражений, а я все равно лыблюсь, как дура. Приятно, когда о тебе заботятся даже в столь маниакальной форме.

— Думаешь, я шучу? — расценив по-своему мою улыбку, вкрадчиво интересуется Богдан.

— Думаю, ты будешь строгим, занудным папашей, — дразню его, правда ответ звучит не очень обнадеживающе.

— Упаси бог!

Богдан поднимается с кровати и, бросив, что принесет мне поесть, уходит на кухню, а я лежу и пытаюсь понять, как расценивать это его «упаси бог».

26. Лариса

Он не хочет быть таким отцом или просто отцом или отцом сейчас?

Конечно, грузиться рановато, сама ведь еще ничего не решила, но все же как-то оно отзывается не очень…

— Ты взяла щенка? — вернувшись с подносом, полным всего, что осталось с вечеринки, спрашивает Богдан, не скрывая восторга.

— Да вроде уже давно, — стреляя в него насмешливым взглядом, усаживаюсь кое-как в кровати, пока он ставит передо мной столик-поднос.

— Сегодня прощаю, но в дальнейшем сучьи шутки платные.

— Сучьи? — давлюсь возмущенным смешком, пока мне вручают сладкий чай в дрожащие от слабости руки.

— Ну, раз я — щенок, ты тогда кто? — недвусмысленно поясняет он с наглой ухмылкой, за что получает веточкой петрушки по лицу.

— Фу, ну и дрянь, — морщусь, делая глоток. — Чай с сахаром — это извращение.

— Ничего, иногда нужно быть открытой к экспериментам, — отрезает Богдан и помогает мне удержать кружку. — Пей, тебе надо повысить уровень глюкозы, мандражопит всю.

— Ты все-таки будешь фрик-контрольным папочкой.

— Ну, если мамочка будет подавать детям дурной пример, то, похоже, придется, — он говорит это будничным тоном, но вместе с тем пристально следит за реакцией.

И реакция есть. Сильная, заставляющая сглотнуть острый ком в горле и опустить задрожавшую еще больше кружку на столик.

— Странные у тебя шутки, — отзываюсь охрипшим голосом. Я бы не стала докапываться и выяснять, сказал он это для красного словца или действительно хочет от меня детей, не будь эта тема такой животрепещущей.

— А похоже, что я шучу? — приподнимает он бровь, глядя мне в глаза, отчего я смущенно опускаю взгляд.

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — Ты десять минут назад сказал: «упаси бог».

Богдан цокает и закатывает глаза.

— Я имел в виду, упаси Бог от вредных детей.

— А-аа, — вырывается у меня облегченный смешок, — я просто подумала, что ты не хочешь никаких вовсе.

— Дроля, — снисходительно тянет он с улыбкой, — я трахаю тебя без резинки уже который раз. Само собой, я готов к последствиям.

Что ж, вот теперь самое время выдохнуть и возможно даже сказать, что последствия не заставили себя ждать, но это, пожалуй, слишком смело для такой трусихи, как я. Да и не к месту. Хотелось бы осознанно подойти к этому вопросу, а не под влиянием момента.

— Ну, многим так просто больше нравится, — привожу вполне дельный аргумент.

— Я не многие. На моих глазах человек загибался от СПИДа, поэтому я прекрасно знаю цену минутному кайфу и не рискую лишний раз.

— Это… мм… похвально, — резюмирую, не зная, что еще сказать. Хочется спросить про этого человека со СПИДом, но Богдану явно не по себе, и он меняет тему.

— Так откуда щенок?

— Это подарок.

— От кого? — вздергивает он удивленно бровь и, намазав тост сливочным маслом и красной икрой, подносит его к моим губам. — Давай, кусай.

— Кому, — поправляю с хитрой улыбкой и послушно откусываю, само собой, обляпавшись. Но Богдан, будто каждый день только этим и занимается, совершенно невозмутимо стирает крошки с уголков моих губ и облизав большой палец, кусает бутерброд следом.

— И кому? — уточняет, жуя с аппетитом, пока я жмурюсь от подступивших слез умиления, тронутая тем, что он возиться со мной, как с маленькой.

Никто никогда не уделял мне столько внимания и не проявлял по отношению ко мне столько нежности.

— Одному придурку, который предпочел лапать какую-то полуголую шлюшку, а не эту гипоаллергенную малышку.

С удовольствием наблюдаю, как застывает лицо Красавина, и он перестает жевать. Откусив еще один кусочек из его рук, самодовольно улыбаюсь.

А что? Я не забыла.

— Она гипоаллергенная? — отмерев, наконец, выдает Богдан.

— Это все, что ты услышал? — в очередной раз дивлюсь мужскому таланту не замечать неудобных им вещей.

— А что еще надо? Всякие придурки и шлюхи мне не интересны, — бросает он нахально и уклоняется, когда я в очередной раз бросаю в него зелень.

Остаток нашего ночного перекуса мы дурачимся. Богдан следит, чтобы я поела, как следует и каждую минуту спрашивает, стало ли мне получше. И мне действительно лучше. Тошнит немного, но в целом, я давно не чувствовала себя такой умиротворенной и довольной, глядя, как он восторженно возиться с щенком, словно ребенок. Придумывая малышке разные имена.

— Как перестать тискать ее каждую секунду? — спрашивает он, когда мы укладываемся спать, и он кладет новоявленную Шпуньку, что после «дроли» уже не кажется странным, себе на живот, а меня прижимает к боку. Я устраиваю голову у него на груди и с улыбкой пожимаю плечом, радуясь, что подарок пришелся ему более, чем по душе. — Кажется, я начинаю понимать, почему эти курицы носят своих пустолаек в сумочках.

— Тоже собираешься?

— Конечно. Как я оставлю теперь свою малышку? Куплю ей бриллиантовый ошейник, всякие розовые приблуды и буду везде таскать подмышкой.

— Из вас получится бесподобный тандем, — смеюсь, представив себе его — такого брутального, опасного, в тотал-блэке с гламурной собачкой в руке.

— Даже не сомневайся.

— Тебе правда нравится?

— А почему должно «не»?

— Ну, просто это не совсем то, что тебе соответствует, но среди гипоаллергенных пород не такой уж и большой выбор, и…

— Детка, опять эти твои «соответствия» и клише! — морщится он, тяжело вздыхая. — То, что я — спортсмен не значит, что у меня непременно должно быть по поводку со стаффордом и доберманом в каждой руке. Я мечтал о собаке, ты исполнила мою мечту, остальное — неважно, тем более, что она — прелесть. Сам бы я, конечно, никогда не додумался посмотреть в сторону маленьких собачек. Признаю, считал их кринжатиной, но посмотри на меня — не могу отлипнуть, — он весело подмигивает и чешет животик Шпуньке, а у меня ощущение, будто речь не о ней вовсе, а обо мне. По сути, ведь все то же самое.

— Ну, хорошо тогда, — усмехнувшись самой себе, заключаю, прижимаясь к нему еще крепче.

Полночи мы разговариваем. Богдан рассказывает, что его мама вернулась из диспансера и теперь у Веры Варламовны хватает забот. Также посвящает меня в тонкости подготовки к очередному бою и истерик дяди Сэми. Я же делюсь событиями последних суток. Снова накатывает обида, боль и страх, что дочь так и не простит, а сыну придется несладко, если о нашем романе станет известно широкой общественности.

— Пообещай, что никто не узнает о нас, пока он не будет готов, — прошу тихо, любуясь его по-мужски красивыми руками, переплетая наши пальцы в замок.

— Не волнуйся, никто не узнает. Все будет хорошо, — рокочет он также тихо и целует меня в макушку. — Давай поспим немного.

Я, молча, киваю и в это мгновение полностью вверяю себя ему, его горячим, пусть и еще совсем молодым, но уже самым надежным в моей жизни объятиям.

Утро врывается заполошно звонком Дениса: он забыл какую-то тетрадь, которую ему срочно надо сдать на первом уроке. Стоит ли описывать, что было после?

Богдан в два счета оделся, подхватил собаку и, поцеловав меня на прощание, прыгнул в свою тачку и умчался аккурат за пару минут до приезда Дениса.

Надеясь, что сын не заметил его по дороге, я вручила ему тетрадь, а после пошла приводить себя в порядок перед рабочим днем.

Двадцатишаговая бьюти-рутина придает мне немного бодрости, а прошедшая ночь спокойствия и уверенности, поэтому, когда взгляд падает на коробочку с тестом, наконец, решаю, что пора.

В ожидании результата внутренности скручивает от волнения и страха. Я не знаю, чего боюсь больше, но, увидев спустя положенные минуты одну полоску, меня накрывает разочарованием, а по коже пробегает неприятный холодок недоумения.

И что это значит?

27. Богдан

— Плечо приподними! Опять открылся. И центр тяжести не переноси на одну ногу, иначе с одного удара улетишь в нокаут. Пятку подкручивай. Давай, пошел. Раз-раз. Раз- раз. Раз- раз. Да, вот так. Чувствуешь разницу?

Денис, раскрасневшись, запыхано кивает и смотрит с явной надеждой, что вот сейчас все.

Сегодня он вообще не в форме. И судя по бляхе на шее, все эти двое суток, что мы с дролей провели вместе, слетав, наконец, на остров, малыш куролесил с пылесосом, а не резался в приставку с друзьями, как свято верила его мать. Видимо, придется заказать поминальную службу ее наивной вере, если, конечно, пацан убедительно не затрет какую-нибудь лихую дичь про гигантского комара.

Хмыкнув себе под нос, продолжаю гонять Дениса и в хвост, и в гриву, чтоб жизнь медом не казалась. Я, конечно, все понимаю — бабское межножье затмевает весь мир на определенном этапе жизни, но тем не менее, чтоб оно обламывалось, мужику надо пахать, пахать и еще раз пахать, а не теряться в нем с головой.

И да, можно поржать, ибо база от того, кто уже почти полгода, как потерян, выглядит так себе... Но в свое оправдание скажу, что хотя бы продолжаю держать уровень и ишачу с той же отдачей, что и всегда, если не с большей, сам не зная, откуда черпаю энергию и силы после того, как сорок восемь часов драл свою детку во все дырочки с перерывом на редкий сон. Видимо, из нее и черпаю.

Денис такой выносливостью явно похвастаться не может, хотя в его почти пятнадцать я мог не спать, не жрать и тренироваться после подработки без особого напряга. В который раз за эти три недели наших тренировок офигеваю, как же в клубе с ними сюсюкаются — выдержки вообще ноль. Если бы я, два раза махнув руками, заканчивал отрабатывать удары, меня бы в первом же раунде вынесли с ринга вперед ногами.

Впрочем, я и дролин сын — не одно и то же, и по сути ему не так уж важен высокий результат, хотя он очень старается и горит нашими тренировками, поставив себе цель ушатать того придурка, что вечно задирал его. Пусть сейчас с этим уже проблем нет, но Денису явно нужна сатисфакция, что вполне понятно, поэтому, несмотря на усталость, он не ноет и не спорит, сцепив зубы продолжает отрабатывать, хоть и руки у него заметно подрагивают, а ноги еле-еле двигаются. Вообще скорость и динамит в перчатках у него не наблюдаются даже в лучшие его моменты, но чего не отнять — так это чувство дистанции, что уже хлеб, на котором можно выстраивать собственный стиль боя. Однако, сегодня пацана остается только пожалеть.

— Ладно, все, делай заминку, в душ и хавать, — сжалившись, заканчиваю экзекуцию, хлопнув его по спине.

Денис с облегчением выдыхает и, не строя из себя супермена, валится на пол. Еще пару тренировок назад он себе такого позволить не мог, расшаркиваясь передо мной и излишне парясь, чтобы не ударить в грязь лицом. К счастью, много усилий, чтобы он перестал робеть и вел себя естественно в моем присутствии, прикладывать не пришлось. Впрочем, с нормальными пацанами не составляет особого труда наладить контакт, было бы желание, а у меня оно было и есть. Правда, я все чаще задумываюсь, во что это выльется, когда правда вскроется.

За эти недели я в достаточной мере погрузился в жизнь Дёньки, его проблемы и быт, чтобы прикипеть, и теперь переживал, что он сочтет меня чмырем, который проявлял фальшивое участие, преследуя свои цели.

Если по чеснаку, так оно в общем-то и есть. Не будь у меня личного интереса, ни с кем я бы возиться не стал. Однако, участие отнюдь не фальшивое, из чего следует — не "обман", а "тактика" между которыми есть тонкая грань, которую Денис мог бы понять. Эмоциональный интеллект у него развит, но оно же как? Пока нас не касается, мы все понимающие и принимающие, а как коснется — так пиздец, поэтому я не обольщаюсь.

Будь моя воля, поговорил бы с пацаном по-мужски, признался честно, что люблю его мать и обсудил бы варианты нашего взаимодействия друг с другом, и с общественностью, чем, как настаивает дроля, ходил на цырлах, сдувая пылинки, по сути делая из него чужака и дурачка, но это не мой ребенок, чтобы совать свой нос в такие вопросы. Свое мнение я, конечно, высказал, а настаивать и разосраться с дролей еще на пару месяцев — сорян, но нет. Приоритеты у меня вполне себе четкие.

— Малышка! — таращится во все глаза Денис, войдя после душа в кухню, где я, развалившись за барной стойкой, листаю сообщения в ожидании, когда Рики — новый повар, нанятый дролей, так как предыдущий смотрела на нее по-хамски, — сварганит нам перекус.

Заозиравшись, обнаруживаю притаившуюся под стулом Шпуньку, грызущую какое-то лакомство. Мысленно выругавшись, ибо палево лютое, натягиваю маску недоумения, когда Денис, подскочив, восторженно хватает ее на руки и уже начинает сюсюкаться, но тут же опомнившись, что это вроде, как не круто, потрепав сдержанно по пухленькому тельцу, опускает обратно на пол и садится на соседний стул.

— Как она у тебя оказалась? — обращает он на меня такой же недоуменный взгляд, какой я пытаюсь разыграть.

Бляха-муха, надо же было так лохануться! До этого как-то удавалось успешно прятать мою шерстяную дочуню, а сегодня в суматохе дел совсем забылся.

— В смысле? — продолжаю корчить из себя актера погорелого театра.

Денис пускается в рассказ, как мать взяла на передержку щенка своей знакомой, пока та переезжает и, что щенок тот был точь-в-точь, как моя Шпуня.

Послав пламенный привет дроле и психологу Дениса, считающего, что пацана нужно постепенно готовить к новости о наших отношениях, с шумом втягиваю воздух и, скрипя зубами, пожимаю плечами, мол, моя хата с краю, знать ничего не знаю, с твоей матерью дел никаких не имею.

— Ну, хз, что там и как, это подарок моей… девушки, — отвечаю обтекаемо, но правдиво, помня, что правду Денис однажды все-таки узнает.

Рики сочувственно косится на меня, поджав подрагивающие от смеха губы. За время своей недолгой работы на меня, он уже успел разобраться, что к чему. Меня это не особо парит, со рабскими контрактами для персонала от дяди Сэми могу себе позволить в собственном доме хоть розгами пороть обслугу, крича «челядь!», никто не пикнет. Но поскольку предпочитаю быть на свойской, короткой ноге с людьми, которые следят за моим бытом, собственно, вот и результат.

Как можно незаметнее показываю Рики средний палец, когда он ставит перед нами тарелки с сэндвичами из цельнозернового хлеба с тунцом и свежими овощами. На что он весело усмехается.

— У тебя есть девушка? — выдает меж тем удивленно Денис, поблагодарив Рики.

— А что, не должно быть? — не утруждая себя манерами, спрашиваю, одновременно жуя и кивая Рикардо в знак благодарности, ибо сэндвич — топ. Сочный, хрустящий и нежирный — все, как я люблю.

— Извини, — стушевавшись, краснеет Денис, видимо, поняв, что слегка так перешел привычную грань общения, но тем не менее, продолжает. — Я просто думал, что ты… ну… короче, в свободном… э… плавание.

Я хмыкаю и откусываю огромный кусок сэндвича, чтобы не заржать. Денькино «свободное плавание» звучит, как «запойное блядство», что в общем-то неудивительно, статус предполагает определенный образ жизни, и он таким и был до дроли, но поскольку я планирую выстраивать с пацаном отношения отчим — пасынок, знать ему об этом не обязательно, во всяком случае от меня.

— Я не любитель выставлять свою личную жизнь напоказ, если это не идет на пользу моей карьере, — отделываюсь общими фразами, имея в виду свои договорные романы. До меня не сразу доходит, как оно может прозвучать для подростка, не знающего закулисье шоу-бизнеса и что договорняки — нормальная практика.

Твою же мать! И как теперь выкручиваться?

Потом ведь, если вспомнит, подумает, что я стыжусь его мать. Но, если начну разжевывать, наверняка покажусь ебанутым, поэтому просто перевожу стрелки. Разберемся, как говорится, по ходу пьесы.

— Раз такая пьянка. Не хочешь рассказать, что за зверюга тебя пометила, — шучу, кивая на его кошмарный засос.

Честно, даже я никогда таких не видел. Девочка, видимо, жрать очень хотела или решила поиграть в вампиршу, в любом случае зашквар лютый.

Денис тут же прикрывает его ладонью и краснеет так, что мне кажется, еще чуть-чуть и мальчишку удар хватит. Они с дролей такие румяшки.

— Это… не то, что ты думаешь, — отнекивается он, подтягивая лонгслив.

— Да, я вообще ничего не думаю, просто беспокоюсь, как бы тебя не сожрали однажды, — не могу не угорнуть.

— Да, блин, все не так, — заулыбавшись, толкает Денис меня локтем в бок. — Мы просто играли в правду или действие, и она… эта девчонка... ну...

— Увлеклась? — подсказываю насмешливо, за что получаю еще один тычок.

— Отвянь, это просто на спор, — буркает он себе под нос.

— Понял, спор — так спор. Главное — в следующий не забудь про резинки.

— Да, блин, вы достали! — стонет Денька, роняя горящее лицо в ладони.

— Да шуткую я, не парься так.

— Ты шуткуешь, а мама уже по всем карманам насовала презиков, батя со своими разговорами про трипак и гонорею, в школе лекции эти. Задолбало!

— Ну, сорян, друг, — развожу руками, стараясь не слишком уж ржать. — Просто нам тоже было по пятнадцать, и мы знаем, чем заканчиваются такие блямбы.

— Ничем они не заканчиваются, мне эта девчонка даже не нравится.

— А если бы нравилась?

Ответить Денис не успевает, за спиной раздается голос дяди Сэми, какого-то черта приперевшегося раньше времени.

— Приятного. Какая у нас компания, — хмыкает он, усаживаясь на стул рядом с Денисом и, глядя на него въедливо, елейно спрашивает, видимо, хапнув где-то эликсир бессмертия. — Как мама поживает?

28. Богдан

— Какого хрена? — врываюсь в гостиную, отправив озадаченного Дениса с водителем домой.

После вопроса дяди Сэми и недоуменного Денькиного «нормально», мне пришлось срочняком менять тему, переводя все в какую-то нелепую шутку, а после спешно выпроваживать пацана, пока мой менеджер-гондон не выдал еще что-то провокационное. Дядя Сэми вполне мог, только вот цель мне до сих пор пока не ясна.

— А что я такого сказал? — разыгрывает он святую простоту. — Я думал, конфиденциальность касается исключительно общественности, а мальчишка в курсе и поэтому ты, собственно, с ним и возишься. Откуда мне было знать, что все настолько запущено?

— Да не пизди ты, — отмахиваюсь, поморщившись. Нашел дурака. — Думаешь, я не понимаю, что тут у каждой щели твои глаза и уши? Чего ты добиваешься?

Дядя Сэми цокает и, вальяжно сделав глоток капучино, блядски медленно ставит чашку на столик, явно проверяя мои нервы на прочность. Сука!

— Просто пытаюсь понять, что с тобой происходит, — сцепив свои пальцы-сосиски в замок, ничего не отрицая, заявляет он. — Тебя ломал отец, ломала улица, ломал спорт, ломала эта спидозная тварь, я пытался, но ты ни в какую. Всегда гнул свою линию. Дикий, свободолюбивый пацан, идущий к своей цели, но не забывающий про принципы. Ты впечатлял даже таких непрошибаемых скептиков, как я. Я всегда восхищался твоим характером. Но вот появляется эта… и загоняет тебя под свой каблук, ставя в такое положение, что тебе приходится изгаляться ужом перед каким-то сопляком. Тебе — спортсмену с мировым именем! Что это вообще такое?

Сглатываю тяжелый ком, раздирая горло, но скалюсь с невозмутимой рожей.

— Любовь, дядя Сэми. Лю-бо-вь, — делаю вид, что не задело, что не пробрало, хотя в грудаке клокочет ужаленная гордость.

Что ни говори, Ли Рой мастерски владеет психологией и знает, на какие точки нужно давить, чтобы всколыхнуть всю ту муть, что против воли оседает где-то пусть и глубоко, но все же. И хотя я понимаю, что он пытается сделать, закладывая в меня эти гнилые мыслишки, легче не становится. Ведь в какой-то степени он все же прав и, зная об этом, продолжает давить.

— Это все, конечно, прекрасно, и я бы порадовался, если бы тебе не приходилось ползать на брюхе ради этой женщины. Видел бы ты себя со стороны на кухне, — качает он головой с таким видом, будто ему даже физически больно от увиденного.

Втягиваю с шумом воздух, чтобы унять вспыхнувший дискомфорт на грани стыда. Стискиваю зубы и прохожу вглубь комнаты.

— Слушай, давай без этого. Мы оба прекрасно знаем, что ты пытаешься сделать, ковыряя мое самолюбие, — скривившись, сажусь в кресло напротив и резюмирую. — Не получится, я уже прошел все эти гребанные стадии принятия, так что не трать время и давай по существу. Тебя и твою работу это вообще каким боком, чтобы ты тут распылялся?

— Каким боком? — едко хмыкает дядя Сэми, отбросив маску заботливого друга. У него гневно поджимаются губы, а крылья широкого носа начинают раздуваться, как у дракона. — А кто, простите, свинтил посреди рекламной съемки пару дней назад на этот гребанный остров, потому что, понимаешь ли, у твоей бабы появилось время?!

— Она тебе не баба — это раз, — чеканю угрожающе холодным тоном. — А съемку я провел — это два. То, что фотограф обдолбался в зюзю, и ему в башку полезли какие-то галюны в виде творческих идей для банальной, сука, съемки спортивных штанов — не мои проблемы! Я не собираюсь из-за какого-то ужаленного долбаната жариться в софитах до второго пришествия.

— А что ты собираешься? — багровеет дядя Сэми от бешенства. — Что за выкрутасы? Как будто первый раз! Ты прекрасно знаешь, как работает этот бизнес! Тебе платят хренову тучу денег не только за то, что ты такой красивый и знаменитый, а в том числе, чтобы ты поддерживал принятый в шоу-бизнесе порядок! Тут все долбят, все галюнят, и что теперь? Ты хочешь потерять контракты? Хочешь, чтобы пошел слух, что ты срываешь съемки и с тобой невозможно работать? На что ты тогда собираешься катать и одаривать островами свою миллиардершу?

— Я — спортсмен, а не глянцевый мальчик! Моя первостепенная задача — побеждать, а не светить ебалом при каждом случае! — цежу сквозь зубы, хоть и понимаю, что дядя Сэми прав.

Да, я психанул. Но фотограф с таким азартом катался по белым дорогам каждые полчаса, что приходилось постоянно прерываться на час, а то и два. То у придурка приход, то отход, то еще какая-нибудь херня. Меня это достало. Я, конечно, всяких торчков видел, но этот — конченный. Удивительно, как его еще не поперли из индустрии. Запойные в обойме долго не держатся. Но бесит, что при всем при этом съемку сорвал я.

— Как мы заговорили, однако, — издевательски хмыкает дядя Сэми, подходя к окну. — Помнится, еще недавно ты пел по-другому. Хотел зарабатывать, хотел быть на слуху, чуть ли не именем нарицательным, как Тайсон, а не очередным чемпионом, которого вспоминать будут только в узких, боксерских кругах. Куда это все делось? Разве сейчас тебе не надо стараться еще больше, чтобы соответствовать своей ба... женщине? В конце концов, твое состояние против ее — пшик.

Дядя Сэми оборачивается и издевательски приподнимает бровь, мол, попробуй возрази. А мне нечего, более того, я бы ему поаплодировал. Ведь он же сука в открытую давит на мои слабые точки и не стремается. И то, что я все это считываю, ничуть не помогает не вестись.

Ведусь, еще как, особенно, когда он продолжает дожимать.

— Нет, если тебя устраивает быть пшиком, вопросов нет, плыви по течению, получи за титул чемпиона миллионов двадцать, а то и меньше. У тех, у кого ноль медийности и ценник соответствующий…

— Что ты от меня хочешь? — перебиваю его, устав слушать этот поток манипуляций.

— Как минимум, чтобы ты посещал мероприятия, которые я рекомендую. Сегодня, например, было бы неплохо съездить на день рождение Линдси Кёртис. Там будут все, твои друзья в том числе. И кстати, Линдси рассталась со своим рокером-абьюзером, и ей сейчас хочется утереть ему нос. Ее менеджер намекнул, что ты ей симпатичен…

— Ты угораешь? Или у тебя внезапная деменция? — в который раз поражаюсь непробиваемости этого чела. — Я в отношениях.

— Да, в отношениях, которые скрываются почище секретных документов Пентагона.

— И что?

Нет, я, конечно, понимаю, куда он клонит, но камон! Даже ему должно быть предельно ясно, что Лариса такое не потерпит.

— И то! — продолжает он свою шарманку, не видя проблемы, точнее не придавая ей значение. — Это отличная возможность. В конце концов, какая твоей Ларе разница, с кем ты будешь на людях? В сорок лет она должна понимать, что большинство отношений в Голливуде — не более, чем инфоповод. Да сотни пар состоят в таких, встречаясь при этом совершенно с другими людьми и ничего!

— Это исключено, — отрезаю, не видя смысла что-либо объяснять. Бесполезно. У дяди Сэми вес имеют только те аргументы, которые можно выгодно продать.

— А что такого? Объяснишь ей, как это работает и…

— Я же сказал — нет! — повышаю голос, выходя — таки из себя. — Я не буду ставить ее в такое положение!

— Прекрасно, — чуть ли не рычит дядя Сэми, рухнув обратно в кресло с видом, будто я только что спустил коту под хвост все пять лет его труда. — Вот опять ты подстраиваешься, думаешь о ее душевном спокойствии, тогда, как она о тебе не слишком-то печется. До меня тут дошли кое-какие новости…

— Какие еще новости? — едва не вырывается у меня страдальческий стон. Новостей мне только не хватало.

— Она ведь снова копает под тебя, — огорошивает дядя Сэми, не скрывая довольной ухмылки выкладывая свой, видимо, специально приберегаемый козырь. — На сей раз, конечно, не так топорно, как тогда, более того, за дело взялся детектив.

— С чего ты взял, что это она? — стараюсь говорить как можно невозмутимее, а у самого внутренности скручиваются в какой-то заковыристый узел. Я не то, чтобы верю, но…

— А кто?

— Да хоть бы и Монтойя, — озаряет вдруг, стоит вспомнить действующего чемпиона, с которым мне предстоит бой. — Он всегда копает на соперников дичь, чтобы потом использовать в трэш-токе.

— Не думаю, что он стал бы так заморачиваться и нанимать русского детектива, чтобы просто слегка тебя подразнить перед боем.

— Он любит устраивать шоу.

— Да, но…

— Слушай, заканчивай этот гнилой базар. Это не она!

— Ну, если тебе так проще… — снисходительно тянет дядя Сэми. — Но я бы призадумался…

Я ухмыляюсь, как будто у меня теперь есть возможность отмахнуться, а он прекрасно это зная, ехидно колет напоследок:

— Так ты поедешь на вечеринку или тебе нужно спросить разрешение у своей любимой?

— Именно, — парирую в том же тоне.

А что мне остается, в конце концов? Дать ему в бубен? Хочется, конечно, но с другой стороны — его понять тоже можно: человек выполняет свою работу. Ублюдскую по большей части, но кто-то и ее должен делать.

29. Богдан

— Я не буду тебя трахать, даже не думай, — предупреждаю в который раз.

— И не надо. Не хочу разочароваться, — подмигнув, насмешливо парирует Агриппина и, сделав затяжку, выдыхает. — Пока ты недосягаем — ты идеален.

— Думаешь, я поведусь на эту херню и брошусь доказывать обратное?

— Ну что ты, радость? Если бы ты был настолько примитивен, я бы действительно разочаровалась.

— То есть тебя очаровывает, что я ебу всех, кроме тебя? — усмехнувшись, бросаю с особым удовольствием, зная, что ей будет больно, хоть она и скроет это за философским:

— Страдания — лучший источник вдохновения. Да и вообще эмоции — жизнь, поэтому ни в чем себе не отказывай.

— Ты опять под чем-то?

— Под чарами моего жестокого волченыша, очевидно, — дразнит с совершенно невменяемой улыбкой, заставляя втянуть с шумом воздух, чтобы не послать.

— Конченая, — цежу с отвращением, глядя, как она трёт свой наверняка изгвазданный нос. — Знаешь, как меня от тебя воротит?

— Знаю, радость. У тебя лицо с субтитрами. Но ты такой сексуальный, когда бесишься. Откинь чуть голову назад и посмотри свысока, будто я грязь под твоими ногами и жутко тебя утомила…

— Ты и так меня утомила.

— Потерпи, ещё пара кадров, — сделав последнюю затяжку, бросает сигарету в бокал с мартини, а после делает серию снимков с разных ракурсов и улетает в свою, понятную только ей вселенную, тихонько бормоча. — Невероятный… Мой мальчик. Да, вот так. Агрессивнее, жёстче. Отли-ично… Хорош. Заматереешь, будешь одним взглядом с баб трусы снимать. Языком толкнись в щёку, будто...

— Короче, я сваливаю. Позвонишь, как перекумаришь! — психнув, вырываюсь из жара софитов и на ходу натягиваю олимпийку.

В жопу эту обдолбанную херь! Лучше снова на стройку пойти ебашить.

— Ну, прости, радость, просто у тебя такой рот — грех не…

— Подрочи на него, когда уйду, а смотреть на эту угашенную течку я не собираюсь! Все, давай.

— Ну, не уходи! Не оставляй меня, радость, я не буду больше. Ну, пожалуйста! Мне так хреново…

Вслед мне несется еще какая-то невменяемая дичь на грани истерики, но я плевать хотел, пусть хоть вскроется, задолбала!

Морщусь, вспоминая почему-то именно этот — один из наименее мерзких эпизодов наших с Агриппиной странных отношений. Наверное, тот гребанный фотограф навеял, да и дядя Сэми, будь он не ладен, таки разворошил осиное гнездо, не могу теперь не думать, не вспоминать и не чувствовать эту жалящую изнутри нервозность и досаду.

Что, если копает все-таки дроля?

Я не хочу вновь сомневаться в ней и в том, что между нами. А еще не хочу, чтобы она узнала, каким я был. Пусть мое прошлое ее не касается, я все еще не могу отделаться от этого проклятого, пацанского стыда и страха, что кто-то узнает, и не так поймет. Точнее поймет так, как это понимал в свои восемнадцать я.

Для меня тогдашнего взрослая баба, пускающая слюни на молодого пацана — зашквар лютый, хоть и по-своему льстило, конечно: экий я — охуенный, что даже мамочки текут.

Так приходилось бравировать перед ржущими надо мной друзьями, когда Агриппина всячески домогалась до меня, то встречая на своей крутой тачке после тренировки, то возле школы, то еще где-то. Я стремался ее дико, злился и слал по известному маршруту.

— Да я бы с удовольствием, радость, но подождем, пока ты подрастешь, — ничуть не обижаясь, смеялась она, чем выводила еще больше.

Для нее все это было развлечением и какой-то прикольной игрой, для меня — конкретный такой стресс. Я хоть и делал вид, что клал на мнение окружающих, но это мнение проросло в меня самого.

Пацанов, которых содержит баба и уж тем более покупает, я считал последним фуфлом. В системе моих рейтингов они стояли даже ниже пидрил.

Само собой, когда нищета и ответственность за бабушку, маму и наш быт, толкнула меня однажды-таки прикусить свой язык и сесть в гребанную тачку Агриппины Минзер, я чувствовал себя так погано, как не чувствовал никогда.

Назвав меня принципиальным, Дядя Сэми очень мне польстил. Понятия у меня, безусловно, были, но все они разбились о суровую реальность тех голодных лет.

Мои принципы Агриппина с потрохами купила за МРОТ. Потом, конечно, к этому добавилось много, чего еще, и я вроде, как не прогадал, но изначально согласился сам, не зная на что, за ебучую продуктовую корзину.

Эта мысль постоянно жгла меня раскаленным железом, вызывая такое бешенство и злость, что я ненавидел весь мир, а Агриппину в особенности.

В восемнадцать максимализм и некая наивность неизбежны даже, если ты — продукт улиц, поэтому я презирал Минзер за то, что она пользовалась моим хреновым положением и делала вид, что все нормально. Вменять ей мой собственный выбор было куда проще, чем признать, что я сам продался — заткнул гордость, выбрав сытую жизнь и возможность заниматься боксом, вместо честного труда на какой-нибудь стройке, где вряд ли могли гарантировать стабильность, но штиль в голове и душе — однозначно.

Впрочем, у Агриппины поначалу тоже было более-менее приемлемо, я даже удивился. Настроился ведь уже, что придется трахать тетю, а тут привезли в Сколково и сказали промыть гараж от сажи, где стоял бойлер для печного отопления. Агриппина заплатила мне заранее и, потешаясь над моим офигевшим лицом, села на веранде с сигаретой и бокалом вина, и стала следить, как я работаю.

Я был слишком зеленым, чтобы понимать ее игры, чувствовал себя идиотом и в то же время стрипушником, ибо инстинкты не обманешь, а то, что тетка на меня облизывалась, я не сомневался.

Но она была хитрой сукой и приручала постепенно, понимая, что голова у меня горячая, дурная — вполне могу сорваться с цепи.

Сначала работа во дворе, потом работа по дому, затем приглашение попозировать ей. Агриппина была довольно известным скульптором, иногда баловалась фотографией, у нее была своя арт-галерея, подаренная кем-то.

Тогда пошли первые разговоры, что у меня невероятная фактура, стать, что я хорошо сложен и отлично подойду для модельного бизнеса.

Никакой моделью я быть не собирался, у меня чемпионат России маячил на горизонте, светиться на всяких непонятных фотках казалось позорным, поэтому я отказался.

Все изменилось после того, как меня с подачи папаши засудили на том самом чемпионате. Я был в таком раздрае, что в конечном счете Агриппина вытянула из меня суть проблемы и в два счета решила ее с помощью своих связей. И вот тут наши отношения перешли на новый уровень, где я обязан и должен. Во всяком случае я это так ощущал, поэтому, скрипя зубами, согласился позировать. И понеслось…

Агриппина с каждым разом все меньше скрывала свой интерес: дразнила, флиртовала, провоцировала.

Совру, если скажу, что не реагировал и оставался равнодушен. Кого в моем возрасте не будоражила бы подобная херня. Агриппина была загадочной, светской, очень творческой и совершенно чокнутой. Меня не влекло к ней физически, но на психологическом уровне в этих играх что-то было.

Какое-то непродолжительное время преисполненный благодарностью за то, что Минзер дала толчок моей карьере и оплатила хорошее лечение маме, я даже восхищался ей, но очарование быстро прошло.

Агриппина, как оказалось, плотно сидела на веществах, причем разных: работала на коксе, им же убирала сонливость, снимала таблетками тревожность, засыпала на травке, шлифовала все алкоголем, и потом ее нехило несло.

Истерики, невменяемые признания, угрозы вперемежку с мольбами подрочить ей на лицо или трахнуть какую-нибудь шлюху на ее глазах, куча всякой другой, непотребной дичи, от которой у меня в мои не слишком искушенные годы был непроходящий шок.

Осознание, в какую жопу я встрял, пришло с омерзением и кипящей в венах злостью. Само собой, я тут же решил послать все к чертовой матери, но тем же вечером мне доходчиво объяснили, что неблагодарность плохо заканчивается.

Я притих, размышляя, как быть дальше, Агриппина же на чувстве вины ударилась в трезвость и всячески старалась исправить «ошибку». Покупала мне какие-то подарки, лезла в глаза бабушке и загнала к нам бригаду рабочих перекрыть прохудившуюся крышу, стала выводить меня в «свет» и знакомить с важными для моего продвижения людьми, она готова была на все, только бы я оттаял и не смотрел на нее волком. Я же считывал ее неадекватный страх потерять меня, и офигевал, не веря, что женщина в сорок с лишним лет может словить на пацане такой гиперфикс.

Ни тогда, ни сейчас причины мне непонятны. Ничего особенного во мне, кроме красивой морды и хорошей, спортивной фигуры на тот момент не было. Вполне вероятно, что из-за зависимости и вечно измененного сознания, Агриппина приписывала мне черты, которыми я не обладал, но пользоваться этим в юности мне ничто не мешало.

Стоило только осознать в полной мере, насколько Минзер на мне повернута, как я начал борзеть, и моя злость, и желание отыграться расцвели во всей красе. Я гулял напропалую, измывался над ней психологически, как мне только подсказывало мое ущемленное эго: манипулировал, унижал, доводил до истерик, срывов и унизительных коленопреклоненных просьб, что вызывало у меня еще большее омерзение и к себе, и к Агриппине. Впрочем, приходя в себя, она не оставалась в долгу и напоминала у кого поводок, а у кого — ошейник. Я впадал в бешенство, и все начиналось по кругу.

Наши отношения, абсолютно лишенные физического контакта, тем не менее, были грязными, извращенными и больными. Конечно же, я задавался вопросом, почему они не перешли в горизонтальную плоскость, почему Минзер не воспользовалась возможностью, пока она у нее была. Ведь в период моей наивной благодарности ей достаточно было чуть-чуть надавить, и я бы пусть и через «не хочу», но трахнул ее.

Ответ пришел, когда прилетел из Лондона ее обеспокоенный наследством сын, до которого дошли слухи обо мне.

Мы не позиционировали себя парой, которой никогда и не являлись, но в тусовке считали иначе. Агриппина могла на волне своих приходов демонстративно подогнать мне какой-нибудь Макларен, который я, конечно же, возвращал ей обратно, как только она трезвела, но сплетникам это уже было неважно. Естественно, сынок не мог не обеспокоиться. Его отец был каким-то журналюгой, тогда, как мать — золотой жилой. Делиться, конечно же, не хотелось.

Как назло, я тогда тоже заехал к Агриппине, и стал свидетелем грандиозного скандала. То, что ее сына воспитал бывший муж, с которым она развелась еще лет десять назад — было известно всем, а вот из-за чего — заставило охренеть и ужаснуться.

30. Богдан

СПИД в обывательском сознании — что-то на мерзотно-страшном и вместе с тем далеком. Я, как и большинство людей несмотря на то, что у меня под боком наркоманка со стажем и репутацией гулящей по беспределу тетки, не думал, что это может даже косвенно коснуться меня. Причем настолько близко коснуться, что волосы встанут дыбом от логичного «а что если бы…?».

Забавно, попадая в серьезные передряги, где меня вполне могли пришить, не моргнув глазом, я не очковал, а тут моментальный ахуй напополам с паничкой.

Честно, стыдно вспоминать, что я наговорил и как себя повел, узнав о проблемах Агриппины со здоровьем. Она после моего спича отправилась прямиком в больницу, а я… Я был слишком молод и не думал, каково больному человеку получить от объекта своей страсти столько отвращения и злости. В тот момент меня накрыло лютейшим шоком, и единственное, что заботило — не заразила ли Минзер меня через какую-нибудь гребаную ложку или полотенце, а то и воздушно-капельно.

Да, мое знание темы оставляло желать лучшего.

В тот же день я поехал сдавать анализы в нескольких клиниках, чтобы наверняка исключить все риски, а получив результат о том, что «здоров», решил — с меня хватит, я рот топтал такие мувики. Пусть хоть убивают, но находиться с такой заразой в радиусе даже одного города, ни за что не стану.

Конечно, огромную роль в моей решительности сыграло полученное буквально за пару дней до скандала приглашение тренироваться в Лос-Анджелесе и знакомство с дядей Сэми, который потирал ручки, готовый взяться за мое продвижение.

Не знаю, пришлось бы мне прорываться в Америку также с боем, поведи я себя адекватно по отношению к Агриппине и ее диагнозу, но по итогу это заняло больше полугода.

Полгода бесконечных проблем с документами, различных подлянок, скандалов и угроз мне и моим близким со стороны Минзер, и пожеланиями вскрыться и сдохнуть уже, наконец — с моей.

Мы расставались на «прекрасной» ноте. Спасибо дяде Сэми — подтянул свои связи. Правда, следующие полгода приходилось ходить и оглядываться, наняв охрану и себе, и бабушке с мамой. Мало того, Дядя Сэми постоянно проверял ассистентов на предмет слежки, я менял адреса, номера телефонов, но Агриппина все равно по каким-то своим каналам узнавала их и доводила меня до паранойи смсками, каким-то уродскими подарками, которые я мог обнаружить в гардеробной или в спальне на кровати.

Мне предлагали обратиться в суд, но я не хотел поднимать шумиху, наивно надеясь, что оно как-нибудь само утрясется со временем. Не могла же она быть настолько долбанутой, в самом деле?!

Могла и была! После моего отъезда у нее совсем кукуха отлетела, долбила она, как не в себя, и ее несло: она писала мне письма, смс, звонила. То угрожала, то умоляла, то рыдала, то грозилась убить меня, то себя. На что я, само собой, заявлял — валяй, сопровождая это «валяй» красочными описаниями. Настолько меня все достало!

В какой-то момент я даже переехал в отель, потому что не мог спать в съемных квартирах, а если спал, то мне снилась какая-то херня, в которой Агриппина делает мне какой-то укол тем же шприцом, что и себе, и хохочет, как злодейка из сказки. Я просыпался в холодном поту и чувствовал себя изможденным. Постоянный стресс, страх за бабушку с мамой, которых я не мог перевезти к себе и объяснить суть проблемы, чтобы не навредить их здоровью, лавина турниров и интенсивные тренировки просто ушатывали мою психику в ноль.

Меня захлестывала тревожность, агрессия, и я часто срывался.

Моим соперникам приходилось туго. Несмотря на то, что я постоянно ошибался и много пропускал, все равно пер к чемпионскому титулу, как бульдозер на своей злости, нервозности и понимании, что, если продую, дядя Сэми помашет ручкой, и тогда придется несладко.

Со мной работали спортивные психологи и координаторы, выписывали кучу всякой успокаивающей ерунды, но, когда кровь на постоянке сворачивают, ни хрена не помогает.

Видя это, дядя Сэми предложил «убрать спидозную тварь», я подумал, что он так шутит и выдал такое же шутливое «было бы неплохо», а через несколько недель Агриппина покончила жизнь самоубийством, оставив мне свое имущество в наследство и неизживающее чувство вины. Ведь какой бы ни была причина: дядя Сэми ли, клявшийся чуть ли не на Библии, что это не его рук дело, Гриппино нежелание жить с такой болячкой или очередной приход, от которого Минзер понесло в петлю, я все равно так или иначе до конца своих дней буду жить и думать, а могло ли быть по-другому, прояви я хотя бы толику сочувствия к женщине, что так или иначе, но дала мне путевку в лучшую жизнь?

— Эй, Бо, ты чего сидишь тут, как отшельник? — выдергивает меня из мрачных вод моих воспоминаний Коди — приятель и та еще заноза в заднице.

Не помню, как мы познакомились, вроде бы на очередной тусовке, но тем не менее, это переросло во вполне себе дружбу: когда можно и поугорать вместе, и побазарить за жизнь, и поделиться чем-то или порешать что-то, если надо. В свое время, благодаря Коди я влился в звездную тусовку и полностью ассимилировал в Элей, обзаведясь своей компанией, к которой мы, собственно, и направлялись теперь.

— О, наш потерянный объявился!

— Ну, наконец-то! Где шкерился, мудак? Я тебе звонил.

— Бро! — посыпалось со всех сторон, пока я отбивал приветствия.

— Да норм все, че заголосили?! Занят был, — отмахнулся, падая к ним в кружок у бассейна и потянулся к бутылке воды, которую привез с собой, зная, что на таких вечеринках коктейли обязательно с какой-нибудь синтетической лажей.

— Да ладно, знаем мы, как ты там занят был, — тянет насмешливо все тот же Коди.

Хочу показать фак, но тут со спины наваливается какая-то девица, и стоит мне обернуться, смачно пытается меня чмокнуть в губы, но я в последний момент уворачиваюсь и, силиконовый свисток мажет по щеке.

— Малыш, ты мне не рад? — с наигранной обидой хлопает ресницами Айра.

Я же едва сдерживаю страдальческих вздох. Так и знал, кто-нибудь привяжется. Мое счастье, что это Айра, с которой у нас был договорняк на время ее отношений с каким-то политиком, и удобный секс без каких-либо обязательств, если приспичило. Мы были надежной запаской друг для друга на случай, если лень кого-то искать, а потрахаться очень надо.

— Привет, не узнал тебя, — улыбаюсь вполне искренне. Я рад ее видеть, у нас хорошие отношения. Однако, стоит ей попытаться усесться на меня верхом, как аккуратно, но настойчиво отодвигаю ее. — Прости, крошка, занят.

Неоспоримое достоинство Айры — ее легкость. Она не разыгрывает драму, не дует свою свистулю, просто вздыхает с досадой.

— Ну, бли-ин… Вы сговорились что ли? Мой пузырик тоже стал вдруг за семейные ценности топить, вернулся к жене. У тебя реально все серьезно?

— Серьезней некуда.

— Попадос, — морщит она носик и, тяжело вздохнув, резюмирует. — Ладно, позвони, как будешь свободен, я ужасно скучаю.

Она наклоняется, чтобы все-таки поцеловать на прощание, но я вновь торможу ее.

— Не нарывайся на грубость, — предупреждаю мягко, на что Айра всего лишь закатывает глаза, и маханув на меня рукой, бросает:

— Надеюсь, она стоит того, чтобы отказывать богине.

Не дожидаясь ответа, богиня гордо растворяется в толпе, а мои друзья начинают ржать, как придурки и гудеть всей толпой.

— Ууу, значит слухи не врут. Нашего плейбоя охомутали.

— Отвалите! — морщусь, показывая — таки фак.

— Не-не-не, не спрыгивай. Я слышал, что ей сорокет, — огорошивает Коди.

— Че, реально? — таращат на меня глаза остальные, я же, напряженно замерев на мгновение, подношу бутылку ко рту и жадно пью, лихорадочно обдумывая, от кого поползли слухи.

31. Богдан

Это хреново, очень хреново. Я ведь обещал дроле, что никакой огласки не будет, пока она не порешает вопрос с Денисом, да и в целом не приготовится к последствиям. Но, если пошли звоночки, то заставить их утихнуть будет не так-то просто.

— И от кого слышал? — спрашиваю, как будто невзначай, но, всем, конечно же, сразу понятно, что ни хрена оно не «невзначай».

— Так значит, это не фейк? — уточняет Анвар — двадцатилетняя шкафина из Лос-Анджелес Лейкерс, — с таким лицом, словно у меня выросли рога на голове. Он еще совсем зеленый, плюс менталитет дает о себе знать, поэтому для него, если баба старше — это что-то на извращенном, хотя вопреки вере и воспитанию, отжигает наш малыш, порой так, что выносите святых.

— Так откуда ветер? — не обращая на него внимания, перевожу взгляд на Коди.

— Да тот нига мелкий с твоего клубешника нагнал мути. Подходил ко мне после игры, поздравлял с победой, ну, и про тебя обмолвился.

Я задумчиво хмыкаю, думая, что надо будет серьезно перетереть с Джаредом. Чувак он в общем-то неплохой, но болтливый.

— И че, как оно? — прилетает тем временем от Джей-Джея — бас-гитариста одной известной панк-рок группы, на любви к котором мы, собственно, и сошлись.

Не догоняя, погруженный в свои мысли, приподнимаю бровь.

— Шпилить милфу? — поясняет со смешком этот озабоченный кретин, озвучивая явно общий интерес.

Не знал бы придурков, проредил бы каждому отбеленные под унитаз клыки. Но так уж у нас повелось — без табу и расшаркиваний. Обсуждали и телок, и секс, и все, что взбредет в голову. Поэтому винить некого, но обозначить границы стоит.

— Иди на хуй! — отзываюсь спокойно, но с вполне читаемым предупреждением. И мои друзья на то и друзья — сразу же считывают настрой.

— Лады, понял — принял, — примирительно поднимает руки Джей-Джей с зажатой в пальцах зажигалкой и сигой.

— Че, по серьёзке что ли? — медленно затягиваясь кальяном, уточняет удивленно Хью: продюсер, сонграйтер, рэпер, мой лучший друг и просто капля здравомыслия в нашей компашке отбитых.

— Ну сказал же.

— Да я хз, может, ты от Айры гасишься.

— Ни от кого я не гашусь, отъебитесь уже! — отрезаю раздраженно, хоть и понимаю, что бесполезно.

— Не ну подожди… — насмешливо тянет гад Коди, явно припоминая мне все стебы, пока он был безнадежным оладухом влюблен в свою первую жену. — Такое событие — Красавчика Бо окрутили!

— И че, тебя впирает со взрослой бабой? — продолжает Анвар таращить глаза с видом, будто я на его глазах трахнул труп, а не завел отношения со взрослой женщиной.

— А че нет-то? — вставляет свои пять копеек Джей-Джей, закуривая.

— Ну, блин, я бы не смог, — открещивается Анвар.

— В смысле не смог? Ты че импотент? Присунуть милфе — это же влажная мечта каждого пацана, — подает голос наш вечно откисающий молчун Джонни: актер, певец, модель и просто заебавшийся от жизни чувак с вечно недовольной физиономией. Если бы бичфейс был человеком, то Джонни стал бы его воплощением.

— Не, ну одно дело, когда тебе пятнадцать и ты на двадцати пятилетнюю дрочишь, а другое — на сорокалетнюю, — распаляясь, стоит Анвар на своем, отставив бокал на столик. — Она же старая. И вообще сколько через нее мужиков прошло, там же это… ну раздолбанное все.

Он морщится, а мы с пацанами начинаем ржать над этой дремучестью.

— Малыш, не хочу тебя расстраивать, но твои крошки из эскорта к своим девятнадцати перевидали больше членов, чем ты в мужских раздевалках, и ничего же твой хуй не болтается там, как в ведре. Или у тебя в штанах все настолько печально? — дразнит его Джей-Джей, вызывая у нас новый взрыв смеха.

— Идите в жопу, придурки! Порядок у меня в штанах. А вот у милф, если еще и рожала, точно нет!

— Не, милфы — классные зажигалки. У меня как-то был роман. Такого куража я ни с одной девкой не ловил. Мы отрывались в Лас-Вегасе, как в последний раз, — делится Джонни, удивляя нас всех. Обычно, он про свою личную жизнь не любит распространяться.

— Ну, и чего же все закончилось, раз она такая классная? — язвит Анвар, не привыкший сдаваться, как и всякий спортсмен его уровня.

— Я сказал, что она была классной зажигалкой, а не классной. Закончилось все буквально через пару дней, как только мы прилетели в Элей. Нас по дороге из аэропорта перехватил ее муженек — какой-то мафиози из Мексики. Я думал, все, пиздец, меня убьют. В итоге он прямо на трассе начал разборки: кричал, как припадочный, размахивал пушкой, пару раз даже попытался врезать мне, а потом разрыдался, как пацан, повторяя, как одержимый: «puta, puta, puta». Вы б его видели, мужик реально там чуть не отъехал, хватался за волосы и натурально рыдал. Так ему хреново было.

— Пиздец! — резюмировал Коди, мы все согласно поморщились, но не столько от отвращения, сколько от ужаса оказаться на месте того мужика. — И чем кончилось?

— Да ничем, мы как-то добазарились и поехали бухать в бар, а сука эта свинтила еще до того, как начался махач. Что там у них дальше было я хз, но короче, баба была огонь, я к этому.

— Ну, окей, это она в сорок еще огонь. А лет так через пятнадцать? Тебе сколько и твоей бабуле? Что с ней делать, в домино играть? — никак не угомонится Анвар.

— Слушай, чувак, если с кем-то можно прожить пятнадцать лет и не сдрыснуть при первой же возможности, то это уже охеренно, особенно, имея наши бабки. Мне все мои телки остахуели еще в первые полгода, — вносит свою лепту Хью. — И вообще красота, молодость в долгосрочной перспективе отношений играют не самую главную роль. Уже через пару месяцев пофиг, как кто выглядит. Тот, кто прожил двадцатку, а потом куда-то метнулся — это не потому, что вдруг заметил, что у бабы отвисла жопа или поплыла носогубка, а просто заебало и захотелось новых впечатлений. Мы же люди так устроены, нам все быстро надоедает: и красота, и талант, и молодость, и даже счастье. Все однажды превращается в скуку. И тут уж кто как ее развеивает: кто-то просто забивает болт и живет семейной жизнью, забурившись в воспитание детей, быт и свои интересы, кто-то ищет развлечений на стороне, кто-то — разводится, а кто-то — работает над отношениями, собой, чтобы оставаться интересным партнеру. Так что, если людям хорошо вместе на определенном этапе жизни, то пусть будут и не грузятся, насколько гипотетически возможно в их случае сохранить это «хорошо». Надолго не получится в любом, все равно придется через «не хочу», хоть там разница в возрасте, хоть мисс Мира.

— Звучит, как тост, — резюмирует с усмешкой Джонни.

— Ну, епт, не хер с горы тут тебе за жизнь затирает. Два платиновых альбома так-то и третья строчка в Билборд сто, — самодовольно хмыкает Хью.

— Ай, на хер вас! Я все равно считаю, что вы — придурки и извращенцы, — отмахивается Анвар.

— Сказал чел, который на днях драл вместе со мной одну девку, — закатывает глаза Коди, на что получает тычок в плечо от своего закадычного дружка по траху.

— Вы не понимаете, это другое! — стебет его Джей-Джей, мы снова ржем, Анвар вновь нас посылает и что-то бурчит, но я уже не слушаю, пытаясь достать из блядски-тесных чиносов завибрировавший телефон, матерясь на создателей этих идиотских штанов и стилиста, который мне их навялил.

«Привет, милый! Занят?» — пишет дроля, мгновенно вызывая у меня улыбку и что-то такое до смешного щенячье от мысли, что она сама проявила инициативу.

Да, меня все еще это разматывает, как школьника, на которого взглянула самая крутая старшеклассница.

«Ты же знаешь, детка, для тебя я всегда свободен» — отвечаю в ту же нано, блядь, секунду.

«Я хотела приехать. Ты не против?»

Она еще спрашивает?!

«А по-твоему, зачем я дал тебе ключи?»

«Откуда мне знать? Но в любом случае, я не хочу наглеть, нарушая твое личное пространство.»

Боже, эта женщина сведет меня с ума своими простите-извините. Похоже, она до сих пор не догоняет, что перевези она ко мне свои вещи, сына и даже свою ебанутую мать, я буду счастлив.

«Поздновато хватилась. Думать надо было еще полгода назад»

«О, ну простите, пожалуйста! Я не специально))»

Хмыкаю и, видимо, расплываюсь в идиотской улыбке, потому что пацаны начинают стебать меня. Не глядя, показываю им очередной фак и печатаю дроле, чтобы приезжала.

«Я тоже скоро подъеду. Если что, чувствуй себя, как дома, окей?»

«А ты где?» — прилетает, наконец, вопрос, которого я не то, чтобы боялся, но отвечать на который хотел меньше всего. Скрывать мне нечего, но зная дролю, мой ответ может вызвать у нее беспокойство, сомнения и куча всякой ненужной лажи, но и врать — тоже полный бред.

«Торчу по работе, скоро буду» — пишу и морщусь.

Черт, вот это точно полная лажа!

Дождавшись, когда вынесут торт, и пообещав Коди приехать на день рождение его сына, наконец, покидаю эту гребанную вечеринку, засветив перед прессой свою морду и кроссовки от Найк, которые по контракту теперь обязан снимать только, когда ложусь спать и то не факт.

Дядя Сэми здорово постарался, урвав столь жирный контракт, так что приходится отрабатывать. Получится ли объяснить это Ларисе — вопрос. Но я не теряю надежд, хотя с смс вышло тупо, конечно.

Всю дорогу до дома я думаю о теме, которую разогнал Анвар. Доказывать что-то не имею ни малейшего желания, мне хватает дроли с ее бесконечными сомнениями, чтобы еще распыляться по пустякам.

Каждому свое, как говорится. В любом случае, загадывать, что там лет через пятнадцать-двадцать будет нет никакого смысла. Понятно, что есть статистика, опыт поколений и прочая душная хуерга, но соль в том, что жизнь — она здесь и сейчас, и каждая судьба, как ни крути, уникальна в своем роде, а если обобщать и приравнивать к очередной статистической единице, то лучше и вовсе не жить.

Донести эту простейшую мысль до дроли — задача со звездочкой, но на то я и профессиональный спортсмен, чтобы не сдаваться.

Приехав домой за полночь, обнаруживаю Ларису у бассейна, сосредоточенно-читающей какие-то документы или что-то в этом роде, судя по формату А4.

Подкрадываюсь, как можно тише и обнимаю мою колючку со спины, отчего Лариса, ахнув, едва не подскакивает на месте, но вместо этого неосознанно, как-то по-детски прячет от меня свои распечатки и моментально краснеет, видимо, от осознания нелепости своей выходки.

32. Богдан

— Ты меня напугал, — озвучивает она очевидное, сглатывая тяжело и все еще испуганно бегая взглядом по моему лицу, словно что-то пытаясь понять.

— Мг, — соглашаюсь с улыбкой и, чмокнув ее в губы, присаживаясь на корточки у ее ног. — Что читаешь?

Да, провоцирую. Но не пались она столь очевидно, я бы и внимания не обратил.

— Это… по работе, — топорно врет, вызывая у меня понимающую усмешку.

Какие мы, однако с ней «работники», прямо ударники труда. Словно, почувствовав какое направление приняли мои мысли, Лариса демонстративно оглядывает мой прикид и уже не так напряженно спрашивает:

— А ты где «работал» такой красивый?

Что ж, этого следовало ожидать. Мне, конечно, не хочется, чтобы она грузилась и придумывала лишнего, но ей нужно понять, что вечеринки — часть моей работы, поэтому отвечаю, как есть, на что дроля понимающе кивает и, собственно, все.

Никаких вопросов, уточнений и прочей женской паранойи под видом шутливых подколов. Чувствую себя, если честно, идиотом, который дул на воду.

Не сразу замечаю, что мыслями дроля и не здесь вовсе. Смотрит расфокусировано в никуда и прижимает к животу свои «документы по работе», будто все еще боится, что загляну в них. До меня же только начинает доходить, что внезапные визиты — не ее фишка, учитывая сколько дней мы провели на острове.

Неужели эти листы — то, что я думаю, и копала под меня все-таки дроля?

— Что-то случилось? — выдавливаю из себя, борясь с заклокотавшей в горле злостью.

Если все-таки рылась в моем прошлом вместо того, чтобы просто, блядь, спросить, я за себя не ручаюсь.

— Скажем так, мир не идеален, в сутках мало часов, — вымучивает она какое-то подобие улыбки, призванное меня, видимо, успокоить, но обеспокоившее лишь сильнее.

Приподнимаю бровь, давая понять, что шутка не удалась. Лариса тяжело вздыхает и, сдавшись, словно сломавшись под огромным грузом тянется ко мне, чтобы обнять, явно нуждаясь в поддержке. Придвинувшись, прижимаю ее к себе, зарываясь носом в пахнущие дорогим, тяжелым парфюмом волосы.

— Ты меня пугаешь.

— Все в порядке, не бери в голову, просто… немного разочарована, — отзывается она сдавленно.

Звучит, конечно, очень «обнадеживающе», особенно, в свете новостей о детективе. Но это все фигня в сравнении с тем, что делает со мной ее голос на грани слез.

— Детка…

— Пойдем в дом, там поговорим, я немного замерзла и выпила бы чего-нибудь горячего, — отстранившись, стирает она слезы, от которых у меня внутри все начинает свербеть.

Я чувствую себя совершенно беспомощным, когда она плачет, и не знаю, что делать. Особенно, когда совершенно не понимаю корень проблемы. В эту минуту уже даже становится плевать, копала она под меня или нет, главное — чтобы не расстраивалась и не плакала. Хотя сомневаюсь, что она стала бы из-за того, что нарыл бы ей детектив.

Тогда какого хрена?

— Ты голоден? Я могла бы приготовить что-нибудь легкое, — предлагает дроля, доставая кружки и чай из шкафчиков, пока я набираю воду в чайник.

— Да, давай, — соглашаюсь, просто, чтобы посмотреть, как она хозяйничает у меня на кухне. Если ради чего и стоит нарушать спортивный режим, то именно ради того, чтобы полюбоваться, как любимая женщина готовит ужин, свободно порхая от шкафчика к шкафчику, уже зная, где что лежит.

Мне нравится, что с каждым днём дроля всё свободнее ощущает себя на моей территории, но вот, что мне не нравится — так это ее немного дерганные телодвижения и то, как она украдкой следит за своими распечатками, которые положила неподалеку от себя и конечно же, информацией вниз.

Что там, блин, такое, в конце концов? Список Эпштейна или все-таки мои «заслуги»?

— Пойду переоденусь, а то я заебался в этой сбруе, — чувствуя, что еще чуть-чуть и взорвусь от напряжения, решаю немного остыть, да и дроле дать время собраться с мыслями.

— Тебе очень идет классика, а уж в этом оттенке… Кобальт невероятно подчеркнул синеву твоих глаз, — бросает она неожиданно мне вслед.

— Я так понимаю, стилисту надо выписать премию? — не зная, что еще сказать, уточняю насмешливо, ибо чувствую себя неловко, так и не научившись принимать комплименты, как что-то нормальное, а не одержимо-пошлое.

— Конечно, даже не представляю, чего ей-бедной стоило уговорить тебя, сменить вечный траур.

Я хмыкаю, едва не выдав пошлую шутку.

Раздеваясь на ходу, иду в гардеробную. По возвращению в кухню меня ожидает салат с крабом, травяной чай, аромат которого заполняет все пространство, окончательно взявшая себя в руки дроля, и исчезнувшие из поля зрения листы с чем-то, что Лариса явно не хочет мне показывать.

Класс!

— А себе? Тебе же врач сказал набирать вес, — замечаю, когда она ставит тарелку только передо мной.

— Ну, не на ночь же. Это вредно. Тебе, между прочим, тоже. Когда там взвешивание?

— Детка, я до взвешивания успею еще десять раз набрать, согнать и снова набрать. Не заговаривай мне зубы, открывай рот, — подношу вилку с наколотым кусочком краба к сложенным уточкой, капризным губам.

— Сказала же — не хочу, — воротит дроля нос.

— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Рот открыла и съела, — смотрю настойчивым взглядом аля «строгий папаша». Лара тяжело вздыхает и, закатив глаза, таки-сдается.

— Умница. Так бы сразу, — киваю одобрительно и следующую порцию салата отправляю уже себе в рот.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда я наберу килограмм двадцать, — грозится она, выглядя при этом так очаровательно мило с этими растрепанными волосами и немного сонной мордашкой.

— Отлично, наберешь, наконец, норму для своего роста, и я буду любить тебя на двадцать килограмм больше. А теперь давай, за «папочку», — подмигнув, дразню ее, игриво поглядывая на ее рот, за что тут же получаю по голени. — Ауч.

— Хочешь испортить мне аппетит? — приподнимает Лариса бровь, будто и не она только что лягнула меня.

— Так он все-таки у тебя есть?

— Отстань, — отмахивается и сама тянется к вилке, а после демонстративно жует, пока я с улыбкой смотрю на нее, отчего она смущается. — Не смотри так.

— Как? — наклонившись, выдыхаю ей в щеку и касаюсь ее губами, медленно спускаясь к шее.

— Ай, прекрати, — взвизгнув, шарахается она от меня, но я тут же ее перехватываю и начинаю щекотать еще сильнее.

Некоторое время мы дурачимся, хохоча на весь дом. Дроля расслабляется и перестаёт выглядеть подавленной, но я все равно не могу не спросить о причинах.

— Расскажешь, что тебя так расстроило? Дома что-то или на работе? Или твоя мать чудит?

— Нет, — качает Лара головой и, замолчав, вновь отводит взгляд. Я уже думаю, что ответа не дождусь, но в итоге дроля признается. — С Надей сегодня ужинала и… не то, чтобы мы поругались, просто… в общем, удивила она меня. Неприятно удивила.

Лариса морщится и, соскользнув с барного стула, выливает остывший чай в раковину. — Тебе налить новый?

— Нет, на фиг эту травяную жижу. Давай лучше с облепихой сделаем. Помнится, ты хотела.

— А у тебя есть?

— Конечно, — подхожу к холодильнику, чтобы найти искомое. — Бабуля считает, что ягода с ее сада, отправленная частным джетом, дешевле и полезнее, чем всякие «нитраты» с фермерств, — со смешком ставлю перед дролей контейнер с замороженной облепихой.

— Ну, зато всегда под рукой и действительно без нитратов, — подмигнув, улыбается дроля и, достав из шкафчика новый заварник, делает чай с облепихой, имбирем, мёдом и лимоном.

— Похоже на горячий компот, — резюмирую, делая глоток по дороге из кухни в гостиную.

— Ну вкусно же, — забравшись с ногами на мой огромный диван, садится дроля по-турецки и обхватывает кружку обеими ладонями, втягивая разносящийся чуть ли не по всему дому аромат.

— Вкусно, — соглашаюсь и, включив встроенный во всю стену камин, ложусь рядом. — Так, что там с твоей подругой?

— Да если бы я знала, — пожимает дроля плечами и шутливо добавляет. — Наверное, секс с Анри ее настолько не впечатлил, что у нее испортилось настроение.

— Бедная женщина. В каком же надо быть отчаянии, — стебусь, вызывая у дроли улыбку и само собой возражения.

— Эй, вообще — то он очень даже…

— Нет-нет, в моем доме никаких лягушатников! Это чисто русская территория, так что тебе лучше прикрыть ротик, — предупреждаю с шутливой угрозой.

— То открой, то прикрой… вам не угодишь, мистер.

— А ты хочешь мне угодить? — мурчу провокационно и, отставив кружку на журнальный столик, целую ее колено, а после веду губами вверх по бедру до самого краешка белых шорт.

У дроли по коже бегут мурашки, и она с шумом втягивает воздух, зарываясь пальчиками мне в волосы на затылке, отчего мурашить начинает уже меня, а в паху тяжелеет от желания. Но я понимаю, что для него пока не время. Сначала надо дать дроле выговориться, а потом уже трахнуть ее, как следует, чтобы она забыла обо всем на свете. Поэтому, чмокнув ее напоследок в коленочку с обещанием скоро вернуться, укладываю голову на худенькие ножки и чувствую, что нашел для себя идеальное место в этом мире.

Снизу вид на мелькающую в вороте слегка расстегнутой, голубой рубашки грудь тоже весьма увлекательный, так что мне есть на что полюбоваться, пока дроля рассказывает, что ее подружка вдруг переобулась и начала топить за «здравый смысл», стоило ей только услышать про остров, и что мы начали там строительство виллы, да и вообще просто строить далеко идущие планы.

Завистливая курица.

33. Богдан

— Нет, она никогда не завидовала. Наоборот, всегда подталкивала что-то поменять в жизни. Почему я и удивилась. Я думала она поддержит меня, порадуется, а в итоге — смотрела, как на дурочку, мол, я же не думала, что ты вместо того, чтобы просто развлечься начнешь воспринимать все настолько серьезно. Знаешь, что она мне выдала? «Если бы я знала, что ты настолько впутаешься в эту историю, я бы не подталкивала тебя в этом направлении». И таким ещё покровительственным тоном… С ума сойти!

Лариса, будто все еще неверяще качает головой и невесело усмехается. Видно, что она сильно расстроена по этому поводу, отчего внутри у меня все кипит от злости, хочется найти ее долбанную подружку, и заставить сожрать обратно свой яд.

А ведь казалась вполне себе норм теткой.

— Эй, детка, не расстраивайся, ладно? Возможно, она правда просто встала не с той ноги, — пытаюсь успокоить ее, но мы оба понимаем, что это чушь собачья.

— Я просто думала, что мы с ней про умение поддерживать друг друга и в радости, и в горе, а в итоге получается она готова быть рядом и гладить по головке, приговаривая какая я бедная и несчастная, когда у меня все плохо, но радоваться за меня — это для нее уже сверхзадача.

Я не знаю, что на это сказать, кроме банального: «Да, детка, и так бывает.»

Не всегда люди проверяются бедой, иногда еще и счастьем. Пока за твой счет можно самоутверждаться, корча из себя пиздодельного, щедрого, знающего, как жить и что делать — все прекрасно, а стоит только выйти за привычные рамки, как сразу — извините, но вы что-то офигели малость, верните-ка обратно того лошка с соплями наперевес.

Я много думал об этом и пришел к выводу, что, наверное, это все-таки нормально. Люди разные и не всегда могут отвечать всем запросам, и потребностям. С кем-то хорошо погудеть, кому-то поныть в жилетку, с кем-то затереть про жизнь, кому-то похвастаться успехами. Главное — распределить людей по задачам и категориям, и тогда ожидания будут оправдываться.

— Никогда не думала о дружбе в таком ключе, — озадаченно отзывается дроля на мой спич. — Мне всегда казалось, что она включает в себя все разом.

— Слишком много хочешь от одного человека.

— Думаешь?

— Думаю, что не все люди способны на дружбу в том самом смысле. Это не значит, что они плохие и не умеют дружить вовсе, просто не надо навешивать на них лишнего.

— Резонно, наверное.

— Эй, детка, — поднявшись, забираю стакан и, как и свой, отправляю на журнальный столик, а после кладу ладонь дроле на щеку и ловлю ее взгляд. — Не грузись, ладно? Может, у твоей Надюхи правда был плохой день, а тут ты со своими островами, планами и охуенным мужиком.

Дроля смеется и согласно кивает, я же, подмигнув, наклоняюсь к ней и целую поначалу легонечко, нежно, но постепенно углубляя поцелуй, который вскоре перерастает во что-то жадное, бешеное.

Усаживаю детку на себя верхом и утыкаюсь лицом в манящую меня весь вечер грудь. Сжимаю ее, покусываю напряженные соски через тонкий лифчик и рубашку, пока выдергиваю ее полы из шорт.

Дроля шумно дышит, ерзает на моем члене уже вовсю стоящим на нее. В тусклом декоративном свете от спотов в коридоре она выглядит пиздецки горячо: растрепанная, зацелованная и возбужденная не меньше моего.

— Хочу тебя снять, — озвучиваю вдруг пришедшее в голову желание.

— В смысле? — уплывая от кайфа, растерянно хлопает Лара ресницами, и я понимаю, вероятность уговорить ничтожная, но все равно не могу не попытаться.

— У меня заканчивается тренировочный лагерь, будет много перелетов, интервью и всякой промоутерской херни. Одинокими ночами в номере отеля хочу иметь возможность посмотреть на тебя.

— Нет, это исключено, — как и предполагал, открещивается она сразу же.

— Почему? Не доверяешь мне? Думаешь, я куда-то солью? — шепчу, покрывая ее шею поцелуями.

— Не думаю, но просто… Зачем?

— Я же объяснил.

— Да, но… Я не думаю, что я в той форме, чтобы участвовать в чем-то подобном.

О, полезло мое любимое. Усмехаюсь и целую ее с еще большим напором, настойчиво притираясь к ней, удерживая за шею, чтобы как следует прочувствовала всю несостоятельность своих сомнений.

— Детка, твоя форма поднимает двадцати четырехлетний член, какие тебе еще нужны аргументы?

Она хмыкает, зардевшись, как девчонка.

— Не знаю… Я никогда не занималась таким, — дает трещину ее категоричность, что вызывает у меня плотоядную улыбку. Осталось нежно дожать, что я и делаю. Выцеловывая ее шею и грудь, продолжаю тереться между ее ног своим стояком.

— Давай, детка. У меня ведь скоро день рождения, сделай мне подарочек.

— Я собиралась подарить тебе вертолет вообще-то, — начинает она торговаться, что не может не радовать. Значит, до принятия уже недолго.

— Зачем мне вертолет, если у меня будет возможность от души кайфануть, вздрочнув на тебя?

— Ты такой пошляк, — хлопнув меня по плечам, смеется она. — Учти, это будет стоить тебе вертолета.

— Если вопрос в цене, то ты явно просчиталась, любимая, — мурчу самодовольно и целую ее, понимая, что она сдалась.

И да, вскоре включаю камеру и настраиваю зум, чтобы все выглядело эстетично, а не просто домашним поревом. Можно было, конечно, не заморачиваться и установить камеру куда-нибудь, чтобы видно было общую картинку, а на монтаже акцентировать нужные моменты, но я хочу не просто смотреть на нас со стороны, я хочу при просмотре быть внутри всего происходящего, поэтому от первого лица — то, что нужно.

Дроля, конечно, смущается: сжавшись на кровати, закрывает лицо ладонями и скрестив свои красивые ножки, подтягивает острые колени к груди, но так вид не менее сочный, чтобы на него от души подрочить.

Приближаю фокус, соскальзывая ниже с тонкой ниточки ее трусиков на тазовой косточке, заполняя кадр краешком задней поверхности худенького, но упругого бедра, обсыпанного рыжевато-коричневыми веснушками настолько щедро, словно радиоактивный гад не смог остановиться на поцелуях и жадно вылизал каждый миллиметр под ягодицами дроли. И я, как никто, понимаю его.

Такая миниатюрная, худенькая, словно девочка, но все равно манкая, ладная и блядски прелестная в своем смущении. Ее хотелось смутить еще больше, испачкать с ног до головы, грязно пометить, заполнить, залить изнутри и снаружи снова и снова, и снова, чтобы пропахла мной, пропиталась, как течная сука кобелем, и каждый был в курсе, чья она.

От этой зашкварщины член дергается оживленно типа «о, да, сюда эти губки» и встает по стойке, но ни хрена не «смирно». Нетерпеливо, алчно, требуя без всяких расшаркиваний, по-быстрому засадить дроле в ее тугую, как у целки, аккуратненькую киску.

Сглатываю, вспоминая ее пряный вкус и поправив в боксерах, чтобы не так сильно давили, подхожу вплотную к кровати.

— Не зажимайся, ты охуенно красивая, — шепчу хрипло, завороженно пялясь на нее через камеру оголодавшим придурком.

А ведь у меня было до хрена всякого секса, некоторого даже лучше, если бы не было. Одно время я трахался нон-стопом, не видя никаких берегов и границ в рамках, конечно же, своих гетеросексуальных предпочтений и, честно, после всего блядства и разврата, казалось, я пережрал, если не до тошноты, то до умеренного штиля при виде даже самой ебабельной девки.

И что в итоге? Мажет, как сопливого девственника от одного взгляда на дролю.

Приворожила, не иначе — сказала бы бабуля. А мне уже плевать на причины, хочу ее зверски, сколько бы не трахал. Какой-то ебаный гон.

Провожу ладонью по изящным коленкам, подталкивая развести ноги. И моя дроля, как хорошая, послушная девочка, разводит, открывая шикарный вид на свой взволнованно подрагивающий животик и дразняще просвечивающееся сквозь сетку трусиков сладкое межножье. Шоколадное кружево на позолоченной загаром и веснушками коже смотрится охуительно вкусно.

— Погладь себя через трусики.

Дроля мотает головой, все еще стыдливо прикрывая лицо, но я-то знаю, что она завелась еще, когда мы только целовались.

— Давай, детка, не обламывай, — ласково давлю и, обхватив ее тонкую лодыжку, направляю ногу, чтобы прижать носочком к своему стояку. — Чувствуешь? Чувствуешь, какая ты у меня соска… такая горячая… Подрочишь мне?

Не дожидаясь ответа, начинаю водить ее ступней по паху, зная, что она в итоге включится в процесс. Она ведь у меня умница: прилежная дролечка, исполнительная, выросшая в парадигме, где мужику не отказывают в его желаниях. И я, конечно, как последний мудень этим пользуюсь, но только, чтобы расслабить ее, раскрепостить. Всякий фут-джоб и прочая поебень мне не намотались, хотя между сисечек, особенно, таких, как у дроли, потереться со смазкой иной раз очень даже впирает. Но сейчас куда важнее, чтобы Лара была просто занята делом и меньше загонялась о всякой ерунде типа, как выглядит, сколько ей лет, и далее по ее уже привычному списку.

Порой, хочется как в тех фильмах поменяться хотя бы на секунду телами с ней, чтобы она увидела себя моими глазами и поняла, какая же она пиздатая телка на самом деле.

И да, именно «телка» в том чисто мужском смысле, который мы вкладываем, когда трем между собой за баб. Без негатива, только с вполне однозначным «я бы ее выебал». И да, я бы выебал ее даже тогда, когда отпирался, что она — не мой типаж. Хотя сейчас смешно с этого становиться, ибо все в ней — мое, как мне надо, как я хочу.

Дроля, наконец, отмирает и начинает поглаживать член, подключая вторую ножку.

Мычу не столько от удовольствия, сколько, чтобы подбодрить ее и толкаюсь навстречу холодным как лёд ступням. Хорошо, что на мне штаны и трусы.

Прикусываю губу, чтоб сдержать смешок, а то дроля зажмется и прощай настрой. Замороченная она у меня, но мне даже в кайф с ней возиться, что в общем-то неудивительно даже на примитивном уровне. Взгреть ледышку до блядского скулежа и фонтана — это же классика, чтобы потешить свое эго — экий я ебарь.

— Умница, — закидываю ее ногу себе на плечо и начинаю медленно покрывать поцелуями. — Посмотри на меня.

Она с шумом вдыхает, и я дожимаю.

— Давай, детка, не ломайся. Ты же хочешь, у тебя соски так призывно напрашиваются ко мне в рот.

— Боже, перестань, — стонет она, но сдается: убирает ладони с раскрасневшегося лица и прикусив нижнюю губу, которую мне тут же захотелось куснуть тоже, поднимает на меня взгляд. — Доволен?

— Руку между ног опусти — тогда буду, — отдаю распоряжение и, глядя ей в глаза, провожу языком от косточки лодыжки до колена, оставляя влажный след на ее загорелой коже, отчего у нее перехватывает дыхание и, возбужденно облизнувшись, она выполняет требуемое.

34. Богдан

Мельком смотрю в объектив и мурча «погладь себя, детка», жадно впитываю через экран камеры, как она проводит тонкими, изящными пальчика с нюдовыми ноготками по своей киске.

— Вот так, умница, ласкай себя, — приговариваю, заводясь от того, как ее потихонечку начинает отпускать из тисков неловкости и скованности: конфетно-минетный ротик приоткрывается, словно хочет, чтобы его наполнили, грудь вздымается чаще, взгляд плывет, а рука ускоряет темп. Потекла моя дролечка.

— Трусики отодвинь.

Она беспрекословно выполняет, а там, как я и думал. Все налитое, блестящее от смазки, зовущее, выпрашивающее мой язык или член.

Сглатываю тяжело и, стиснув крепче холодную стопу на моем изнывающем стояке, начинаю его стимулировать, едва сдерживая страдальческий стон.

Хочется послать все к такой-то матери и объездить мою детку без лишних разговоров, тем более что меня более, чем впирает с ней секс без всяких изысков, лишь бы просто с ней. Что ни говори, есть в ее замороченности какой-то изюм. Трахаешь ее и такой кайф ловишь на психологическом уровне, что смог довести эту зажатую колючку до состояния просящей шлюшки. Стопудово, от титула чемпиона меня меньше вставит, чем от ее сквирта.

— Ножки шире раздвинь и поиграй с собой, — уложив ее ноги на кровать, беру в фокус миниатюрную, как и она вся, киску, и когда дроля начинает гладить себя, понимаю, что сдохну, если продолжу просто смотреть.

Пока снимаю, как тонкие пальчики скользят между истекающих соком набухших губок, забираюсь к ней на кровать и, встав на колени сбоку от ее головы, сдергиваю штаны с боксерами.

— Язычком поработай, — приставляю головку члена к ее губам, которые она тут же провокационно облизывает и, глядя мне в глаза, начинает ласкать меня: лизать, словно конфету, посасывать, позволяя водить ей по губам, по лицу, вставлять в рот и тут же вытаскивать, размазывая слюни по щекам. — Умница, охуенный ротик. Про себя только не забывай: вставь пальчики и трахай. Давай.

По члену вибрацией проходится ее стон, стоит ей выполнить требование, и я ей вторю, завороженный происходящим и возбужденный настолько, что башка отъезжает.

Свободной рукой сдвигаю чашку лифчика под грудь и сжимаю напряженный, стоящий торчком сосок, но тут же понимаю, что так не тот эффект. Сплюнув на пальцы, возвращаюсь к ее божественным сиськам, которые мне пиздец, как хочется облизать. Но я всего лишь поглаживаю влажными подушечками ореолы и слегка пощипываю.

И да, вот теперь дролю пробирает: выгибается дугой и мычит от наслаждения, я же проскальзываю глубже ей в горло, но она сосет только усерднее, заглатывая почти полностью, пока не давится.

— Тихо, детка, не жадничай, он весь твой, — стираю слезы с уголков ее глаз и дав ей пару секунд восстановить дыхание, возвращаюсь в ее сладкий, горячий ротик, от которого меня просто разматывает.

Забываю про съемку, смотрю на дролю, совершенно готовую для меня, и мир исчезает, остается только влажный, обволакивающий жар ее рта, вибрации стонов и растекающееся патокой под кожей наслаждение.

Дроля, судя по хлюпающим звукам, течет безбожно и вот-вот кончит. Кое-как выплываю из собственного кайфа и, бросив камеру куда-то, торопливо сдвигаюсь.

Лара непонимающе смотрит на меня, лишенная своей игрушки, но я не даю ей опомниться, накрываю ее растраханный рот своим и глубоко вталкиваю язык, просто вылизывая после себя, параллельно подталкивая встать и оседлать меня.

Она недовольно мычит, явно обломавшись у самого края, но я лишь хмыкаю.

— Сейчас догонишься, — обещаю, обрывая потянувшуюся ниточку слюны между нами и едва не трясясь дорвавшимся щенком, приставляю головку к ее мокренькой вхлам дырочке. В пару мазков притираюсь и грубо натягиваю дролю на себя, едва не кончая от удовольствия, током прокатившегося от члена вдоль позвоночника к затылку.

Такая она узкая, горячая, обволакивающая.

Стонем в унисон и замираем на мгновение. Уткнувшись в ложбинку ее божественных сисек, приподнятых сдернутым бюстиком, дышу, как загнанный и чувствую себя угашенным в ноль. Пульс шарашит, как бешеный, перед глазами мушки от кайфа.

Сжимаю упругие, тренированные ягодицы, втягивая с шумом горьковато- сладкий запах парфюма и касаюсь кончиками пальцев места, где дроля плотно обхватывает мой член, растянутая им, влажная, пульсирующая. Она дергается и тут же стонет от стимуляции, а я отвешиваю крепкий шлепок ее попке.

— Давай, любимая, трахни «папочку», как следует, — выдыхаю насмешливо севшим от возбуждения голосом, на что Лара закатывает глаза.

— Заткнись, — шепчет томно, приподнимаясь на мне и снова опускаясь, и прежде, чем я успеваю придумать ответ, целует меня, затыкая рот и ощутимо проводит ногтями по затылку, чтоб не расслаблялся.

Мычу не столько от боли, сколько от кайфа, но дроля лишь по-сучьи улыбается и ускоряет темп, но уже буквально через пару скачков кончает.

Выгибается дугой, стонет и влажно сокращается вокруг члена, добавляя мне кайфа и нетерпения. Обхватываю ее задницу и, приподняв, с силой насаживаю на себя и так снова, и снова, трахая через оргазм. Она кричит в голос, дрожит, извивается, царапает мои плечи, скуля о том, что больше не может.

— Можешь, детка, можешь, — приговариваю, въезжая в нее, как бешеный на одних упоротых инстинктах — глубже, сильнее, чтобы точно оставить в ней свое даже вопреки здравому смыслу. Меня разрывает от желания, чтобы она родила мне ребенка. И от этой дичёвой мысли, пряного запаха нашего секса, его вкуса, того, как дроля течет ручьем мне на яйца и как гипнотически трясется ее пышная грудь перед моим лицом, просто зверею.

Так охуенно мне не было еще ни разу. Высовываю язык и лижу уже порядком истерзанные, алые соски моей детки. Кровь набатом стучит в ушах, дышать тяжело, ибо жарко, как в аду, кровать бьется истерикой об стену, сопровождаясь нашими стонами и шлепками тел.

Красные, потные, смотрим друг другу в глаза, плывя от кайфа и играем языками, дыша рот в рот.

— Ласкай себя, я щас кончу, — шепчу, чувствуя подступающий оргазм. — Давай, детка, чтобы вместе. Или вылизать тебя?

Дроля мотает головой, но ничего не предпринимает. Обняв меня за шею, прижимается крепче и целует глубоко. Пару фрикций, и меня срывает в пропасть наслаждения. Засадив поглубже, кончаю в нее, как в последний раз, но стиснув зубы, заставляю себя двигаться дальше, долблю на чистом упрямстве, чувствуя, что ей осталось совсем чуть-чуть. Меня трясет, как припадочного, пот застилает глаза, рык от чрезмерной стимуляции рвет глотку, но я не сдаюсь, возвращаю должок. И да, дролю, наконец, накрывает и она бурно с криком и слезами кончает, сжимая меня так, что стону и дрожу, как сучка, вместе с ней, давая, наконец, себе волю кайфануть.

Приход такой, что на мгновение вообще выпадаю из реальности. В глазах темнеет, а в голове долбит набатом: «Охренеть — не встать!».

— Ты в норме? — отдышавшись, сползаю вместе с дролей всем телом на кровать и тянусь, чтобы выключить камеру.

— Угу, — распластавшись на мне, едва слышно выдыхает она.

— В душ пойдем?

— Только, если ты понесешь.

— Лентяйка, — отвешиваю ей легкий шлепок по ягодице, на что она абсолютно индифферентно бросает

— Доживи до моих лет.

— Кажется, я говорил, что шутки про возраст платные.

— Какие шутки, мальчик?!

— О, кажется кто-то нарывается.

— Упаси бог. Душ и спать.

После душа дроля действительно моментально засыпает, вызывая у меня улыбку, а я, как и всегда после секса, полный сил иду искать никотиновый пластырь, ибо курить хочется пиздец как, но надо соблюдать спортивный режим, чтоб его.

Вместе с пластырем на кухне обнаруживаю и сумку дроли из которой так маняще торчат те самые листы.

Я не из тех, кто сует свой нос, куда не просят, и лезет в личное пространство, но с дролей по-другому никак. Если о ней не позаботишься, то сама она не сподобится.

Она, черт возьми, к врачу пошла с десятого пинка. То у неё важная встреча с каким-то сенатором, которого нельзя упустить, то срочно нужно разобраться с какими-то документами, которые надо было подписать еще вчера, то ещё что-то. Она умудрилась даже не состыковаться по времени с врачом, которого я отправил ей на дом. Не будь у меня тренировочного лагеря и жесткого режима, я бы отвел ее за ручку, но у меня на носу бой и за каждым моим вздохом следит команда специалистов. Мне на наш остров то удалось вырваться только за счет этой идиотской рекламной кампании, а так каждая секунда расписана, поэтому к черту!

Достаю папку и с ходу получаю подтверждение того, что все делаю правильно, ибо это визит к врачу от сегодняшнего числа, который должен был случиться еще неделю назад.

Просто хренею с этой женщины! Хочется пойти, разбудить и устроить ей хорошую взбучку.

А ведь как пела — недобор веса, надо набирать, пить витамины, но анализы в целом в норме.

Ну-ну… Я понятие не имею в норме они или нет, тут пока ничего толком нет, кроме обнаруженного на следующей странице снимка узи и отправившего меня в нокаут «Беременность».

35. Лариса

— Бо, у тебя семь минут! Команда уже здесь, ждут тебя, — слышу, будто сквозь вату.

— Выйди, я встану через минуту, — басит мой мальчик спросонья сильнее обычного.

— Учти, я буду за дверью, если ты не…

— Да, боже, съеби уже! — укрывая меня одеялом, шипит Богдан. Я же, только почувствовав прохладу шелка, осознаю, что лежу абсолютно голая. Благо, на животе, а то чудесная бы картина открылась. Впрочем, дядя Сэмми, похоже, не привыкать.

— Пробежка через одиннадцать минут, — рапортует он. — Тебе еще надо выпить…

В ответ раздается какой-то грохот.

— Молодец, теперь понадобится новый телефон, — резюмирует дядя Сэмми по-прежнему абсолютно невозмутимо.

— А тебе новые зубы, если ты через секунду не выйдешь из комнаты.

— Одна минута, Богдан!

Слышится щелчок двери и раздраженный вздох моего мальчика. Это могло бы быть смешным, если бы не было ужасно неловким. К такому присутствию совершенно посторонних, а главное — не самых приятных людей в своем личном пространстве, я абсолютно не привыкла, и привыкать, если честно, не очень хотела. Однако, такова жизнь селебрити, и от нее, похоже, не скроешься даже в собственной спальне.

— Милый… — не в силах продрать глаза, подаю голос, чтобы хотя бы попрощаться.

— Привет, детка. Разбудили тебя? — прильнув ко мне со спины, целует меня Богдан в плечо и скользит горячей ладонью по талии, пока не укладывает ее на низ живота.

— Ваши препирательства не разбудили бы только мертвого, — зевнув, отзываюсь шутливо.

Богдан смеётся, продолжая поглаживать мой живот.

— Прости. Сейчас жаркая пора.

— Сколько время?

— Поспи, еще рано, пяти даже нет.

— Кошмар, а не график, — резюмирую, не в силах даже представить себя сейчас не то, что на тренировке, а просто с открытыми глазами. Бедный мой мальчик. Не надо было все-таки приезжать и сбивать ему режим, о чем и сокрушаюсь, переплетая наши пальцы и зарываясь сильнее лицом в подушку.

— Не говори ерунды, у меня еще дневной сон. Высплюсь и…

— Богдан, время! — прерывает его окрик дяди Сэмми за дверью.

Мы одновременно тяжело вздыхаем.

— Мне пора, детка, иначе у него случится припадок.

Я согласно хмыкаю и нехотя отпускаю его руку.

— Угу, я тоже сейчас буду вставать, надо ещё заехать переодеться перед работой, — не столько озвучиваю свои планы, сколько пытаюсь себя на них уговорить, ибо в моем состоянии полнейшей разбитости это кажется чем-то космическим.

Хорошо все-таки, что Богдану нужно идти, а то очередные танцы с бубном вокруг моего состояния я бы не выдержала.

— Поспи еще, успеешь и переодеться, и все остальное, — слышу, как сквозь толщу воды, снова уплывая в сон, но раздраженный голос дяди Сэмми тут же бодрит.

— Богдан, черт возьми!

— Иду! — выдыхает Богдан мне в ухо и, чмокнув в щеку, шепчет. — Детка, забрось камеру в сейф. Я побежал. Скажу Рики, чтобы приготовил тебе завтрак, обязательно съешь, иначе охрана тебя не выпустит.

— Угу, — сделав над собой невероятное усилие, открываю один глаз и, повернувшись, смотрю, как Богдаша натягивает трусы на свою накаченную, узкую задницу. Вроде бы уже привычная картина, а я все равно не могу не поражаться тому, насколько он красив, даже невыспавшийся и раздраженный. Я вот вряд ли могу похвастаться сейчас мало-мальски приличным видом. Наверняка посерела и отекла. Представив, как выгляжу, натягиваю одеяло до самой макушки и очень вовремя, потому что в комнату вновь заходит дядя Сэмми.

— Бо!

— Выйди, я иду.

— Ты уже десять раз это сказал, а время тикает. Мы ведь договаривались, на период тренировочного лагеря никаких баб…

— Блядь, как же ты меня заебал!

— Скажешь мне это, когда выиграешь чемпионский титул, если конечно выиграешь с таким подходом: режим похерен, осталось еще плюнуть на тренировки и вообще зашибись!

— Да иду я, мать твою, иду! Не ной, — отрезает Богдан. — Детка, люблю тебя. Не забудь позавтракать.

— Пока, милый, — высунув руку из-под одеяла, машу, сгорая от неловкости и чувства вины. Все-таки к столь открытым проявлениям чувств я не привыкла, как и к тому, чтобы быть яблоком раздора тоже.

Мне не стоило приезжать и накалять обстановку, тем более, перед боем, но я была в таком раздрае после визита к врачу и встречи с Надей, что не знала, что мне делать.

Сначала хотела все сказать, как есть, что беременна и мне страшно. А потом в голове стал всплывать разговор с Надей, и не смогла.

Когда врач огорошил меня новостью о беременности, я была просто в шоке. Ведь уже похоронила эту мысль, а тут…

Срок в четыре недели расставил все по своим местам и в то же время спутал карты. Получается, забеременела я после дня рождения, но что тогда со мной было до?

На это, судя по количеству анализов, которые у меня взяли, только предстоит ответить.

Из больницы я вышла, будто по голове стукнутая. Иррациональная радость вкупе со страхом вводили меня в ступор.

Именно поэтому я позвонила Наде. Мне нужна была ее поддержка, ее смелость и легкость. Я хотела разделить с ней свою радость и забыть о страхах, здравом смысле, но Монастырская вдруг не позволила, раскачав лодку моей неуверенности лишь сильнее.

— И зачем тебе это? — нахмурившись, выдала она первую реакцию, а у меня внутри все ухнуло, ибо ответа не было, кроме до смешного глупого «люблю».

Я отвела взгляд на грани слез, а Монастырская, конечно же, все поняла без слов и тяжело вздохнула:

— Ох, Лар, ничему тебя жизнь не учит. Все на те же грабли.

— А разве не ты меня на них толкала? — вспыхивает во мне злость.

— Я тебя толкала к свободе, к тому, чтобы ты почувствовала себя немного уверенней, а не связала по рукам и ногам историей с быстрым сроком годности. Ты же все сама понимаешь, — она смотрела со снисходительным сожалением и выносила приговор, который я и так знала. — Ваш максимум — лет пять.

— А как же «не надо думать о будущем, надо жить здесь и сейчас»? — все равно упрямо язвила я, сглатывая горечь.

— И не надо было, но ты подумала, вместо того, чтобы просто наслаждаться настоящим. Дети — это будущее, Лар. Но оно будет таким же, как с Долговым, учитывая разницу в возрасте. Ты хочешь снова также? Я вот для тебя не хочу.

И вроде все по факту, как я сама это и видела, когда меня не захлестывало чувствами, но в то же время я ощутила себя какой-то обманутой.

Совершенно дезориентированная, разочарованная я позвонила Богдану, забыв, что у него режим. Мне необходимо было его увидеть, почувствовать и убедиться, что я не придумала себе, будто нужна ему. И конечно же, я убедилась, но вопрос — надолго ли, так и останется, похоже, вечным страхом.

В этой связи надо решать, готова ли я в очередной раз воспитывать ребенка без отца? Готова ли снова пройти этот путь? Или может, стоит-таки послушать здравый смысл в лице подруги?

Такие вопросы в пять утра — верный способ пойти обняться с унитазом. В который раз радуюсь, что Богдан уже ушел.

После душа на меня вновь накатывает слабость, и я решаю немного полежать. Ко мне приползает Шпуня, и как-то незаметно, глядя в потолок, мы с ней благополучно засыпаем в обнимку.

Второе пробуждение похоже на паническую атаку, ибо звонит моя помощница и напоминает о совещании через полтора часа. Само собой, скорости, с которой я собралась позавидовали бы даже спринтеры. Вот только мой разгон тормозят буквально на выходе из дома и отправляют завтракать. Столько я, наверное, еще никогда не материлась, а уж застав на кухне дядю Сэмми и вовсе.

— Ты все еще здесь? — спрашиваю, не церемонясь.

— Тот же вопрос, — возвращают мне. Я хмыкаю и сажусь за барную стойку. — Доброе утро, Рики!

— Доброе, cara mia! — улыбается он мне. — Как насчет яйца-пашот на французском багете и сырников?

— Было бы супер, — улыбаюсь в ответ, надеясь, что смогу удержать это все в своем желудке, хотя под недовольным взглядом Ли Роя сомневаюсь, что вообще получится что-то проглотить.

— Как там продвигается твое расследование? — выдает он вдруг в своей ехидной манере. — Мне уже готовить координаторов и психологов к тому, что ты выбьешь его из колеи перед боем или в кои-то веки не будешь эгоисткой и подумаешь о том, что он шел к этому моменту с четырнадцати лет?

36. Лариса

— Что ты несешь? — смотрю на него, как на придурка, коим он в принципе и является.

— Ах, неужто это не ты? — язвит, чуть ли не хватаясь за сердце, но всмотревшись, видимо, что-то своим изворотливым умишком начинает понимать и поджимает с сожалением губы. — Жаль, если честно. Я рассчитывал… ну да ладно. Обсудим тогда вот такой момент, раз уж ты не горишь желанием афишировать ваши отношения, то почему бы тогда Бо не завести пиар-роман?

Хорошо, что я в этот момент ничего не пила, а то бы пошло носом. Я все, конечно, понимаю — человек делает свою работу, но какого черта он лезет с такими разговорами в обход Богдана? А я уверена, что в обход.

— Сейчас ему надо всеми силами привлекать внимание к своей персоне, к бою, — продолжает Ли Рой распыляться, давая отчетливо понять, что он чхать хотел на какую-либо приватность личной жизни и границы. — Это был бы хороший ход, тем более, что есть отличное предложение. Конечно, Богдан тебе о нем не скажет, он ведь такой…

Этот придурок закатывает глаза, а я мысленно усмехаюсь, ибо, да, мой мужчина такой в отличие от этой свиньи, которая все никак не заткнется.

— Но я считаю, тебе самой было бы куда приятнее встречаться со звездой первого эшелона, нежели просто со спортсменом. А в увеличении медийности спортсмена помимо достижений, вес имеют ещё и громкие романы, так что…

— Я, по-твоему, похожа на бренд-факера? — приподнимаю снисходительно бровь, не понимая, зачем вообще слушаю этого кретина.

— Ты? — демонстративно оглядывает он меня. — Хочешь знать, на кого я считаю похожей сорокалетнюю миллиардершу, трахающую молодого, известного спортсмена?

— Ах, неужели мы — ханжа? — возвращаю ему его потуги в театральщину, но он и ухом не ведет. Непробиваемая, циничная тварь.

— Ну, что ты?! — скалится елейно. — Всего лишь выражаю популярное мнение. И знаешь, в этой связи стоит даже, наверное, поблагодарить тебя.

Я недоуменно смотрю на него, пока Рикки ставит передо мной завтрак. Запах свежих овощей и хлеба бьет по рецепторам, вызывая, как ни странно, аппетит. Впрочем, ничего удивительного — мой малыш натерпелся со мной, а прошлой ночью так и вовсе.

От воспоминаний бросает в жар. Незаметно кладу ладонь на живот, мысленно прося прощение у крошки, и принимаюсь за еду.

— Хорошо, что вы решили сохранить ваши отношения в тайне, — продолжает меж тем Ли Рой. — Вам обоим это на пользу. Богдану особенно.

— В каком это смысле «особенно»?

— Ну, как бы тебе объяснить… — тянет он с наигранной задумчивостью. — Видишь ли, люди мыслят стереотипами и шаблонами. Крутой чемпион в обывательском представлении должен быть эдаким самцом в окружении молодых, красивых девочек, а не взрослой тетеньки, иначе у людей начинаются вопросы и сомнения. А все ли с этим парнем в порядке? А если с ним не все в порядке, то разве он может побеждать? Если коротко, ты портишь его имидж здорового, конкурентоспособного, сильного бойца и мужика в целом, подвергая его мужественность сомнениям.

Я хмыкаю и невозмутимо ем, делая вид, что меня не задевают его вполне успешные попытки надавить мне на больное.

— Я думала, мужественность — это умение отстаивать свой выбор и чхать на чужое мнение.

— Да, но люди в большинстве своем мыслят по-другому. В их глазах ты — его изъян, а любимец публики не может быть с изъяном, так что, еще раз повторюсь, хорошо, что вы не афишируете, хотя бы на этом спасибо. Но ты все-таки подумай над пиар-романом. В этом нет ничего странного в нашей среде. Уверен, Богдан не перекинется на другую женщину, держа ее за руку раз в неделю на каком-нибудь мероприятии, так что тебе нечего бояться, — он говорит это с гадкой насмешкой и вполне читаемой манипуляцией.

Аппетит пропадает, хочется поскорее уйти, но я упрямо жую, стараясь не повторять отзывающееся ноющей болью «ты — его изъян». Но оно все равно так или иначе всплывает позже.

Пока еду домой переодеться, пока сижу на совещании и слушаю предложения маркетингового отдела, пока иду на ланч с юристами, и когда подписываю срочные документы. Благо, звонит телефон и отвлекает от этого гребанного сплина. Правда, стоит увидеть имя бывшего мужа, я начинаю сомневаться, что это меньшее из зол.

— Чем обязана? — спрашиваю без предисловий.

— О, как! — сваливается еще один театрал на мою голову. — А я думал, молодой любовник способствует хорошему настроению и приветливости у женщины.

— А я думала, годы делают мужчину тактичнее и умнее, но нет, как был беспардонным дураком — так и помрешь.

— Один — один, — смеется Долгов, а потом и вовсе изумляет. — Удивительно, но наша грызня после развода стала какой-то очаровательной, ты не находишь?

— Я нахожу твое хорошее настроение — раздражающим. По какому поводу веселье?

— А вот как раз по тому самому, касающемуся твоего «хорошего настроения», — чуть ли не довольно напевая, насмешливо тянет мой бывший муженек, заставляя меня напряженно застыть, отложив ручку, которой я до этого нервно постукивала.

— И что это значит? — спрашиваю холодно, не в состоянии сейчас разводить хиханьки да хахоньки, тем более, с Долговым, тем более, на такую тему.

— Ну, в общем, я заехал к дочери, а у нее твоя мать, — огорошивает он, заставляя все внутри меня похолодеть. — Она провела расследование, наняла кого-то из старой кодлы Максимыча, и этот КГБ-шник много, чего нарыл на твоего молодца. История мутноватая, но без доказательств, просто слухи и догадки, однако меня попросили «вправить тебе мозги» — это дословно. Твоя мать была особенно настойчива, чуть ли не требовала взять тебя под опеку. Я пытался ей напомнить, что мы в разводе, но ты знаешь свою мать. Все, что я смог — выпроводить ее на родину подальше от нашего ребенка, а то не хватало, чтобы она еще и ей засрала мозги.

Сказать, что я в шоке — не сказать ничего. Такого унижения и стыда, мне кажется, я никогда не испытывала. А уж с моим опытом и насмотренностью, я — эксперт по этой части.

Честно, у меня в голове не укладывается. Господи, как они могли вообще? Ну, ладно мать, а дочь? Она что, вообще не понимает, в какое унизительное положение ставит меня и перед кем?

— И ты звонишь мне, чтобы… что? — сглотнув острый ком, делаю многозначительную паузу, пытаясь понять, мне слать Долгова прямо сейчас или все-таки подождать.

— О, не волнуйся, — продолжает он веселиться, пока у меня внутри все горит. — Всего лишь хочу, чтобы ты, наконец, признала, что твоя мамаша — ебанутая сука.

У меня вырывается истеричный смешок, ибо заиметь вдруг единодушие после развода — это по-настоящему смешно.

— Окей, признаю, — не видя смысла отнекиваться, как раньше. — Ты доволен?

— Более чем. Двадцать лет этого ждал и, знаешь, думаю, если бы ты признала это, когда она лоханула нас с квартирой, все могло быть…

— О, нет-нет, даже не пытайся, — торможу его, в который раз поражаясь этому таланту все переворачивать в свою сторону. — То, что моя мать — ебанутая сука, как ты говоришь, не исключает того, что ты — мудак и кобель.

— Да, но…

— Нет, никаких «но», Сережа.

— Окей, пусть так.

— Это все? — хочу побыстрее закончить этот унизительный в высшей степени разговор, ибо столько лет потратить, чтобы восстановить по крупицам свое достоинство и гордость, растоптанную этим человеком, чтобы дочь попросила его устроить мне проверку и взбучку, будто невменяемой и недееспособной... У меня нет слов.

— Да, но ты же понимаешь, что я не могу не проверить инфу по своим каналам? Все-таки Красавин контактирует с моим сыном, а обвинения в доведении до самоубийства — не пустой звук, тем более, что женщина оставила ему наследство. Ее сын потом судился целый год, но так и не выиграл суды. Сама понимаешь, я не могу это проигнорировать, хотя люди Максимыча толковые и им можно доверять.

— И что ты хочешь от меня услышать? — спрашиваю помертвевшим голосом, слишком шокированная, чтобы сохранять лицо.

— Просто ставлю в известность, чтобы ты не думала, что я лезу в твою личную жизнь, когда пришлю отчет, хотя думаю, на днях тебя ждет посылка от Оли. Она собиралась отправить в надежде, что ты задумаешься.

— О, я задумалась, — отзываюсь с усмешкой и наскоро прощаюсь, в самом деле задумываясь, глядя на расплывающуюся перед глазами панораму города: а кого я вообще воспитала? И знаю ли я человека, от которого забеременела?

37. Лариса

Посылка от Оли приехала аккурат на следующий день. Богдан улетел в Вегас на пресс-конференцию перед боем, так что я могла собраться с мыслями и посвятить свободное время изучению его досье, хотя, видит бог, это вызывало у меня сильнейшее отторжение.

Как ни крути, неправильно за его спиной проворачивать нечто подобное, тем более, что спросить лично ничто не мешает, но дядя Сэми ведь не зря беспокоился. Я не могу выбивать Богдана из колеи перед боем, поэтому новость о беременности и прочие разговоры откладываются на неделю. Вот только, как эту неделю прожить и не сойти с ума от закономерно-всплывающих вопросов и любопытства?

Увы, ответ так и не найден.

Весь вечер я кошусь на проклятую папку, пока разбираю отчеты и таки не выдерживаю: покончив с работой, беру досье и иду с ним на задний двор.

Попросив Мари о пледе и кружке зеленого чая, располагаюсь в садовом кресле, открывая увесистый талмуд, слишком большой, на мой взгляд, для двадцати четырех лет.

До семнадцати все совпадает с рассказом Богдана. Пока читаю про бесконечное насилие в его семье, судебные тяжбы с бабушкой и дедушкой, Богдашкины побеги из дома, драки, хулиганство и приводы в полицию в груди клокочет ярость. Ненавижу его папашу-абьюзера!

В который раз задаюсь вопросом, зачем некоторые мужики заводят семьи, если совершенно не готовы ни к роли мужа, ни к роли отца?

Но в том, наверное, и беда, что они сами не знают, а потом портят жизнь и психику всем вокруг. Гребанные эгоисты!

Отложив папку, тяжело вздыхаю и делаю глоток уже изрядно остывшего чая, глядя на цветущие жакаранды соседа, покрытые миллионами фиолетово-голубых цветков.

Красота неописуемая, правда, пахнет — на любителя, но пчелам очень нравится, что, конечно, не может не тревожить по временам, а уж когда это фиолетово-голубое конфетти начинает опадать, и вовсе не позавидуешь ни соседскому садовнику, ни людям, паркующимся на аллеях с жакарандами. Машину потом не отмоешь от липких цветов.

Тем не менее, несмотря на жалобы горожан, администрация, к счастью, не лишает город красоты. И слава богу, ибо это самое настоящее волшебство, способное встать в ряд с цветением сакуры в Японии или нашим маральником в Алтайских горах. Себе на территорию я, конечно, такую головную боль садить не рискую, да и зачем, когда можно полюбоваться соседской?

Хмыкнув, делаю еще один глоток чая и, поежившись, кутаюсь в плед. Весна в этом году хоть и очень теплая, а все же на холмах температура гораздо ниже, чем в других районах Лос-Анджелеса, плюс я — мерзлячка, что с моим весом, пожалуй, немудрено.

Надо перекусить — вспоминаю и очень вовремя: начинает звонить будильник- напоминалка, а после и Богдан.

— Привет, милый.

— Привет, детка. Ты помнишь, что у тебя перекус? — спрашивает он устало, отчего мне становится неловко, ибо моему мальчику будучи в таком состоянии и бешеном ритме, приходится беспокоится еще и обо мне.

— Помню, уже иду на кухню, — заверив, откладываю папку с его подноготной, за которую неловкость возводится в бесконечную степень и спешу на кухню. — Ты как? Голос измотанный. Достали тебя там? Ты уже дома?

— Нет, жду джет, полечу сейчас в Москву, — отзывается он хрипло и с шумом втягивает воздух, отчего у меня внутри все сжимается.

— Что случилось? С Верой Варламовной что-то?

— Да там со всеми, — вырывается у Богдаши обессиленный смешок. — У матери опять фляга свистит, напала с топором на Лали и... в общем, бабушке стало плохо…

— О, Господи! — замерев перед холодильником, забываю даже, зачем открыла его.

— Ага. Пиздец, — смеется мой мальчик вымучено, а я едва сдерживаю мат и желание сорваться к нему первым же рейсом. Стоит только представить его состояние с учетом давления последних дней перед боем и стопроцентную истерику дяди Сэми, как меня захлестывает злость на все его чертово окружение и на горе-мать в особенности.

Я понимаю, что она — больной человек и от нее мало, что зависит, но мне так жаль, что моему мальчику приходится нести на своих плечах такую ответственность.

— Хочешь, я поеду с тобой? Сейчас возьму билет и прилечу следом, — предлагаю на голых эмоциях.

— Нет, не беспокойся, я справлюсь, не впервой. Лучше позаботься о себе и… Да? Что? — отвлекается Богдан на чей-то голос, а после торопливо бросает. — Детка, мне пора. Поговорим, когда я вернусь, ладно? Береги себя, не заставляй меня переживать, окей?

— Ладно. Позвони, как долетишь.

— Хорошо, дролик, люблю тебя.

Он сбрасывает вызов и мое «и я тебя» тонет в тишине, в которой я сижу неизвестно сколько и сверлю одну точку на стене, парализованная беспокойством.

Как он там со всем справится, что вообще произошло и с каким настроем в этой связи вернется домой? До боя считанные дни...

Бедный мой! Еще и дядя Сэми наверняка рвет и мечет, трепет и без того натянутые нервы.

— О, ты здесь, — включив основной свет, заставляя меня зажмуриться, замирает Денис на пороге и, не зная, то ли ему уйти, то ли остаться, поспешно отводит взгляд и подходит-таки к холодильнику.

Я смотрю, как сын торопливо накладывает себе на тарелку все, что приготовила Мари, будто хочет побыстрее уйти, и ни черта не понимаю. В последние дни Денис постоянно демонстрирует отстраненность, и это не может не напрягать.

— Что-то случилось? Ты на что-то обижен? — спрашиваю, впрочем не слишком рассчитывая на откровенность.

И да, ответ вполне ожидаемый.

— Все норм, — буркнув себе под нос, все так же не глядя в мою сторону, уходит Денис с полной тарелкой в свою комнату, и мне ничего не остается, как, смирившись с очередными заскоками сына, перекусить в одиночестве, загрузившись еще больше.

Все-таки дети-подростки — та еще прелесть, никогда не знаешь, что тебя ждет.

— Да-а, зайка, тяжела наша доля: кругом одни проблемы и обиженки, — вздохнув, сетую, поглаживая живот. На нервах я слегка переела и теперь чувствовала небывалую тяжесть. На душе тоже погано, но помня о малыше, стараюсь не слишком накручивать.

Все будет хорошо! Я справлюсь! — повторяю мысленно, как мантру, пока принимаю ванну. Помогает слабо. Я все еще ни в чем не уверена, мне все еще дико страшно, но и сделать аборт…

Нет, не могу. Хочу родить ребенка от своего любимого мужчины, даже, если он все, что однажды, точнее — очень скоро, останется от нас.

С этой мыслью кручусь полночи. В итоге, не выдержав, возвращаюсь к чтению досье.

После встречи с Агриппиной Богдана не узнать, и хотела бы я сказать, что это все клевета и домыслы, однако приложенные газетные вырезки, документы, договора, справки и выписки — все подтверждает заявления очевидцев, по словам которых Агриппина Минзер — стала билетом Богдана в лучшую жизнь в целом и московскую тусовку в частности, который был очень расчетливо использован и безжалостно выкинут, когда билет стал бесполезным.

Пусть и не афишируя этого, встречались они где-то около четырех лет, в свете появляться начали на втором году отношений, на протяжении которых Богдан постоянно изменял Минзер и делал это настолько демонстративно, с размахом, что об этом судачили в определенных светских кругах, доводя и без того невротичную и зависимую Агриппину до срывов, после которых она грандиозно «извинялась» дорогими подарками и благополучно отправлялась в рехаб.

Читая обо всем этом и глядя на фотографии с разных вечеринок, где юный Богдан развлекается в окружении разных девушек, у меня глаза лезут на лоб. Я не узнаю своего мальчика, просто отказываюсь. К Минзер у меня тоже куча вопросов, на которые вскоре нахожу ответы.

Друзья и знакомые, среди которых немало известных людей подтверждают, что она была несколько одержима Богданом, тот же в свою очередь пользовался этим фактом по полной программе, обрастая полезными знакомствами и связями, которые в дальнейшем открыли ему дорогу в США.

Ни минуты не раздумывая, он сразу же переехал, несмотря на то, что примерно в это же время Агриппина попала в тяжелом состоянии в больницу. С чем конкретно неизвестно, написано только, что следующие полгода она очень сильно болела и много раз просила Богдана навестить ее, на что получала смс с пожеланиями поскорее сдохнуть и оставить его, наконец, в покое.

От распечаток этих сообщений у меня бегут мурашки по коже, а от новости, что Агриппина Минзер покончила с собой, отписав все свое имущество Богдану, и вовсе выпадаю в осадок. Но добивает то, что Богдан даже на похоронах не появился, однако от наследства не отказался и, когда сын Агриппины подал на него в суд, обвиняя в доведении до самоубийства, а также пытаясь оспорить завещание, нанял лучших адвокатов и бился до последнего, выиграв в итоге суд.

Перечитав этот триллер на несколько раз в поисках несостыковок и клеветы, я в прострации смотрю до самого рассвета на огни Лос-Анджелеса и не могу сопоставить моего заботливого, искреннего мужчину с этим, абсолютно лишенным эмпатии, рвачем. Понятно, что сухое изложение фактов никогда не передаст контекст и многое оставит за кадром, но у меня все равно не укладывается в голове, как можно было писать такие безжалостные сообщения больному человеку, не проще ли просто проигнорировать — это во-первых? А во-вторых, не приехать на похороны, а потом с остервенением биться целый год на судах за наследство женщины, которой желал поскорее сдохнуть — разве это не вершина цинизма?

В очередной раз пытаюсь срастить эти нелицеприятные факты с Богданом и не получается.

Ну, не мог он так! Не мог! А если и мог, то для этого наверняка должны были быть серьезные причины.

Да-да. Влюбленные в психопатов и маньяков дуры наверняка несут похожую чепуху, — смеюсь над собой голосом матери.

Возразить, увы, нечего, остается лишь признать, что я — та самая влюбленная дура, готовая поверить во что угодно, лишь бы оправдать своего мальчика.

И ведь действительно оправдываю: у него же был такой возраст, когда личность все еще формировалась и вполне вероятно, тогда он был ожесточенным мальчишкой, что с его детством и бэкграундом немудрено. А потом мальчишка повзрослел, изменился, пожалел и… И вот тут я спотыкаюсь о не менее жуткую мысль.

А что, если я напомнила ему эту Агриппину? Что, если он со мной из-за какой-нибудь психологической травмы или чувства вины? Может, наши отношения для него искупление, а вовсе не любовь? Что, если я — просто замена?

После бессонной ночи столь мрачные идеи более, чем находят отклик. Благо, туманное утро разрезает телефонный звонок и смещает фокус моего внимания. Вот только, когда меня просят приехать в клинику и обсудить результаты моего обследования и желательно, как можно скорее, понимаю, что с «благом» я, похоже, поторопилась.

38. Лариса

Когда мне установили срок беременности, я сразу поняла, что меня ждут какие-то проблемы, ибо симптомы появились гораздо раньше, и это не могло не тревожить. Отсутствие месячных, тошнота, слабость. Врач предварительно списал все на сильную потерю веса и стресс, и даже то, что УЗИ показало кисту яичника, его не смутило.

— Ничего страшного. Киста — довольно частое явление во время беременности. Будем наблюдать, и беременность пройдет отлично, — заверили меня.

Врачам такого уровня, а мои возможности открывают кабинеты лучших, я привыкла доверять, поэтому немного успокоилась, сменив вектор переживаний.

А теперь вот мчусь, точнее — ползу по гигантским пробкам в клинику, не зная, что и думать. Благо, после бессонной ночи мой мозг слегка подтормаживает, как и вся нервная система, иначе у меня бы начался какой-нибудь тик от неизвестности и нетерпения. Утренний трафик в Элей — это, конечно, особый вид мытарств.

Я опаздываю на восемь минут, но никто не заостряет на этом внимание, меня проводят в кабинет и оставляют с моим лечащим врачом наедине.

Первое, что замечаю — он не улыбается, как обычно, приветствуя меня и предлагая присесть. Губы поджаты, а взгляд все время убегает на листы в руках, и это начинает серьезно напрягать. Хочу сказать, чтобы не томил, но он и сам понимает, что пауза затянулась.

— Лариса, учитывая ваше положение, я не хотел беспокоить и заставлять волноваться раньше времени, поэтому не стал высказывать подозрения в прошлый раз. Однако, с учетом симптоматики и вполне вероятной возможности спутать кисту такого небольшого размера с новообразованием, я на всякий случай назначил вам анализы на онкомаркеры. С учетом беременности, конечно же, не только СА125, который вполне вероятно будет выше нормы, но и специфичный НЕ4 и, к сожалению, я вынужден, подключить к нашей с вами работе онкогинеколога и другого специалиста УЗИ, а также назначить еще обследования, чтобы точно установить диагноз…

— У меня что, рак? — хриплю не своим голосом, чувствуя, как от ужаса становится трудно дышать. Я ни черта не понимаю, но меня трясет, как припадочную. Рак всегда казался мне приговором, и сейчас именно так и ощущался.

Пусть я еще ничего не осознавала, не думала о будущем, о том, что меня ждет. Я просто чувствовала, что это конец и… Хотела бы сказать «все», но в этом случае уместнее «ничего».

— Мы пока не можем ничего утверждать, — спешит заверить меня доктор. — Однако, посоветовавшись с коллегами, я считаю, что есть риск. Поэтому для начала мы проведем МРТ, а после вместе с онкогинекологами и специалистами лучевой диагностики проведем консилиум и изучим новообразование, и тогда будет принято решение о пункции. И вот только после нее, еще раз подчеркну, только после нее мы сможем точно поставить вам диагноз. Поэтому прошу вас, сейчас отставить панику и волнение. Еще ничего не ясно и…

— Что будет с ребенком, если онкология подтвердиться? — пытаюсь взять себя в руки и отогнать мысли о худшем исходе, но в глубине души уже знаю, чувствую, что это оно… Оно изводит меня все эти месяцы и, как гиена, скаля зубы, готовится окончательно и бесповоротно сломать мне жизнь, ведь счастливая Лариса Прохода — аномалия.

— Давайте, не будем загадывать, — просит мистер Холландер. Обойдя стол, он подходит ко мне и берет мои руки в свои, говорит что-то, глядя мне в глаза, но я не слышу. В ушах стоит звон.

Наверное, это разбиваются мои мечты.

— Так что будет с ребенком, я смогу его сохранить? — вновь спрашиваю, обрывая моего врача на полуслове. Он тяжело вздыхает, а я добавляю едва слышно. — Хочу быть готовой ко всему.

— К сожалению, уже во время пункции есть огромный риск прерывания беременности. Однако, если все пройдет гладко, при подтвержденном диагнозе, вы, конечно, сможете сохранить ребенка, отложив лечение, но это потерянное время и большой риск для жизни. В онкологии все решает именно время, а рак яичника крайне агрессивен. Чем раньше начато лечение, тем больше вероятности, что мы сможем провести органосохраняющую операцию, и она пройдет успешно. Послушайте, онкология — это не приговор.

У меня вырывается истеричный смешок.

— Смотря для чего, — выдыхаю сквозь душащие меня слезы. Я пытаюсь их сдержать, кусаю остервенело губы, но это сильнее меня.

Этот ужас, этот страх, это отчаяние, накрывающее безжалостной, неотвратимой волной, они меня просто сжирают, сколько ни повторяю себе — еще есть надежда. Еще есть! Она, черт возьми, есть!

— Для всего! — горячо продолжает тем временем доктор Холландер. — Сколько женщин, вышедших победительницами из этой борьбы? Да миллионы! Более того, кто-то вновь стал матерью. Вариантов ведь куча. Если удается сохранить один яичник, то женщина естественным путем беременеет и рожает здорового малыша. Если под резекцию попали оба, но сохранены органы малого таза, то ЭКО нам в помощь. А если и того нет, то замороженные яйцеклетки и услуги суррогатной матери — не проблема.

Он еще что-то говорит, всячески подбадривает, обрисовывает варианты, приводит примеры. Я киваю болванчиком, не слыша и половины. В какой-то момент меня, будто парализует то ли шоком, то ли страхом, то ли всем сразу. И, наверное, это хорошо, хотя бы не трясет.

Следующие дни, проходя обследования, я провожу, будто в каком-то тумане. Не помню, как езжу в больницу, на работу, как разговариваю с сыном или Богданом. Все на каком-то автомате в полнейшей прострации. По ночам накатывает то надежда, то страх. Мне страшно, но я боюсь не смерти.

В конце концов, как можно бояться того, чего не осознаешь и не понимаешь?

Ну, не станет меня и что?

Боль — другое дело. Я представляю, как меня изнутри что-то жрет огромными, острыми клыками, и свернувшись калачиком, складываю похолодевшие ладони на живот, пытаясь прикрывать мою крошку, и впервые молюсь.

Вспоминаю «Отче наш», которую бабушка заставляла читать перед обедом, «Царю Небесный» и еще что-то из того, что слышала во время редких визитов в церковь, а потом просто прошу прощения за дурные мысли об аборте, о своих страхах, глупостях, злобе, обидах — обо всем.

Я не знаю, слышит ли меня кто-то, не знаю, насколько корыстно выглядит мой покаянный монолог. Мне просто очень хочется, очень надо верить, что там — Наверху есть Кто-то, и что у меня еще есть шанс что-то изменить, отмолить, вымолить, что у меня, у нас еще есть надежда. Она, черт возьми, есть!

Увы. Спустя два дня не остается ни ее, ни слез, ни слов, ни даже страха. Только приговор и абсолютное непонимание, что дальше.

39. Лариса

— Мам, ты чего тут? У тебя телефон разрывается, — протягивая мой сотовый, недоуменно смотрит Денис на меня, сидящую посреди гардеробной в ворохе вещей.

Я и сама недоуменно оглядываюсь на раскрытые чемоданы, и не помню, чего ради их вытащила. Кажется, хотела то ли сдать на благотворительность вещи, то ли сжечь.

Сама не знаю. Ничего теперь не знаю, кроме того, что мне это все уже не понадобится. Врачи наверняка сказали бы, что установка совершенно неправильная, но на другую не нахожу сил.

Сколько со мной ни говорили, не пытались вселить надежду, не расписывали планы лечения и вероятность его успеха, я все еще не могу осознать и поверить, что моя привычная жизнь вот так в одночасье рухнула, и все, что теперь имеет значение сводится к простому и вместе с тем невероятно сложному вопросу выживания.

Как существовать в этой парадигме? Я совершенно не понимаю, не принимаю и не хочу, не хочу, не хочу!

Трясу головой, прикусив задрожавшую губу, и не сразу осознаю, что от меня надо, когда Денис вновь выдергивает из транса безнадеги раздраженным:

— Мам, ты телефон будешь брать или нет?

— А… да, — спохватившись, не глядя, протягиваю руку и забираю пиликающий сотовый. Говорить с кем бы то ни было не хочу, поэтому просто отключаю. Денис вздергивает бровь.

— Ты в порядке? Что происходит? Улетаешь куда-то?

— Нет, все нормально, — выдыхаю едва слышно и смотрю на сына сквозь пелену слез.

Вот он — стимул, чтобы жить, бороться и зубами хвататься за эту жизнь, но я не могу не думать — а как же тот стимул, что пока еще у меня внутри?

Жить ради одного или рискнуть ради другого? Выбор, конечно же, очевиден для любого здравомыслящего человека, но от этого ничуть не легче. Да и здравомыслящей быть больше не хочется. Какой смысл? Вот я была всю жизнь, оглядывалась перед каждым словом и что?

А ничего. Ничего теперь не остается, как с горькой усмешкой признать банальную, избитую вдоль и поперек истину. Правда, смириться с ней не получается.

В груди клокочет отчаянное «почему?», и хоть все происходящее и есть ответ, я все равно не могу его принять, вопрошая, как заведенная: «Ну, почему, почему, почему? Почему вся моя жизнь через непосильный выбор, через невозможную боль, через потери? Почему я не могу просто быть счастливой?»

Ответ до смешного заурядный — в этом проклятом «не могу просто» вся суть. Только что теперь с ним делать? К чему его приложить, если вся жизнь утекает, будто песок сквозь пальцы, и с какой силой не жми ладонь, не удержишь. Единственное, что остается, это с разрывающим на куски сожалением и болью оглядываться назад, но опять же, что толку?

Что толку теперь отчаянно хотеть родить ребенка от любимого мужчины и биться головой от опоздавшего понимания, что все мои «но» — сплошной пшик? Куда это теперь, к чему?

Мистер Холландер и команда врачей, готовых взяться за меня, сказали бы — к борьбе.

Но, когда проигрываешь все битвы в своей жизни, сложно поверить, что на что-то еще способен.

Пока я даже не в состоянии взять себя в руки и осознать свою новую реальность. Реальность, в которой я перестаю быть женщиной, личностью, да кем угодно, кроме существа, борющегося за свое выживание. Эта мысль заполняет пустоту внутри меня гневом, хочется вдруг вскочить и крушить все вокруг, истерично крича от этой проклятой несправедливости, ставшей фундаментом моей жизни, но я даже не могу позволить себе заплакать, пока мой сын смотрит на меня.

Что я ему скажу? О таком не объявляют между делом, а сил подбирать слова нет. Я едва держусь, чтобы не сорваться и не заорать дурниной.

— Ты что, поругалась со своим… эм... мужиком? — додумывает вдруг Денис, проезжаясь по моим натянутым нервам щекоткой. Тень улыбки трещиной разрезает мое лицо. Почти искренняя, немного ироничная, ибо предположение сына звучит забавно и в свете всего происходящего, как мечта.

— Нет, сынок, все нормально.

Денис, смутившись, слегка краснеет и отводит взгляд.

— Ладно. Тогда это… я пойду, прогуляюсь с пацанами.

Киваю, сглатывая острый ком и смотрю сыну вслед, а потом на настенные часы. Каждая секунда, бегущей стрелкой вспарывает истрепанные, как старые нитки, нервы. Оставаться наедине с собой и с тем, что сидит во мне, страшно. Мысли, скалящиеся, жалящие ядом безысходности, отрывают, будто по куску, оставляя кровоточащие раны и пульсирующую нестерпимой болью неопределенность.

«Вам сейчас нужна поддержка близких людей» — вспоминаю напутствие онкопсихолога. И не могу сдержать надломленный смешок. Луна, заглядывающая в окно лимонной долькой, расплывается перед глазами.

Мои близкие люди… Точнее — человек.

Ему давно нужно позвонить, чтобы не волновался и, по правде говоря, мне самой очень хочется. Просто услышать его голос и хотя бы на мгновение представить, что все, как прежде, и секундная стрелка просто тикает, а не отсчитывает, сколько мне осталось.

Конечно, сообщать что-либо по телефону я не стану, да и время не то, но поговорить все-таки надо.

— Какого черта ты отключила телефон? — первое, что слышу, стоит набрать Богдана. — Ты, Лар, специально что ли? Я ведь просил не выносить мне мозг! Так сложно быть на связи? В чем проблема написать «занята»?

Что ж, лихо и бодряще, но крыть мне нечем, а объясняться нет сил. Каждый упрек по каплям дожал из меня остатки жизни, поэтому на одной воле хриплю:

— Прости, я… спала.

Богдан с шумом втягивает воздух, на несколько секунд повисает напряженная тишина, а потом он сокрушенно выдыхает:

— Нет, это ты прости, я тут просто сатанею.

— Ничего, милый, я понимаю. Как бабушка?

— Лучше, но и близко не хорошо. Она, конечно, рвется в бой, делает вид, что в норме, но в ее возрасте даже микроинфаркт серьезно сказывается. Я бы уже улетел домой, но не могу, пока она так слаба. Сиделка вроде ничего, но оставить бабушку полностью на попечение чужого человека, сама понимаешь…

— Да, конечно. Передавай ей привет, пусть поскорее выздоравливает. Все будет хорошо, она у тебя боец.

— Спасибо. Ты сама как? Соблюдала режим? Я сегодня не смог позвонить утром, проклятый джетлаг сбил все к чертям. Не могу тут ни спать, ни тренироваться нормально, просто какой-то пиздец, — устало признается он, отчего у меня в груди начинает свербеть. Зная, насколько он еще преуменьшил происходящее, даже боюсь представить, в каком он состоянии.

— Дядя Сэми рвет и мечет? — не столько спрашиваю, сколько заполняю паузу, чтобы не отвечать на вопросы о себе и не выдумывать ложь. Сейчас только меня до кучи не хватает. После боя поговорим, хотя я себе слабо, пока представляю этот диалог.

— Не то слово, припадки каждый час, — хмыкает Богдан невесело.

— Даже не знаю, чем тебе помочь, милый.

— Ты уже помогаешь. Без тебя я бы с ума тут сошел.

— Как мама?

— Да никак. Как овощ после препаратов.

— Мне так жаль…

— А мне нет, — признается он на эмоциях. — Знаешь, может, это ужасно звучит, но, когда она в психушке, мне спокойнее. Каждая ее ремиссия, как бомба замедленного действия — никогда не знаешь, в какой момент переклинит и на ком. И самое поганое — это тупо бег по кругу, из которого выход только один. Ей не становится лучше и не станет, наоборот — с каждым разом лишь хуже и хуже. Из-за препаратов она все меньше похожа на себя. Иногда глядя на нее, я понимаю, что в ней давно уже нет ничего от моей матери и, как бы это ни прозвучало, но я буквально давлю в себе желание, чтобы все, наконец, закончилось. Знаю, я — хуевый сын, но тащить ответственность за человека, любить лишь воспоминания о нем, не сожранном болезнью — это… Я устал. Ты не представляешь, как я устал, дроля…

Он замолкает, а вместе с ним замолкает мое загнанное от душащего меня отчаяния сердце, разбившееся на ошметки об острые ребра и понимание, что для меня значит это искреннее, полное бессилия «устал».

Смахнув текущие дорожками слезы, утешаю моего любимого мальчика, отдавая последние силы, чтобы только он не почувствовал в моем голосе ни единой горькой ноты и не догадался, какой ценой дается мне каждое слово.

Слово, которое я никогда не скажу.

В это мгновение вдруг понимаю самоубийц. Когда боль становится такой невыносимой, что не умещается в теле, ей ничего не остается, как стекать кровавой водой по акриловой стенке.

40. Лариса

«Буду через двадцать минут» — сообщение заставляющее меня подскочить на кровати и тут же пожалеть об этом. Голова моментально идет кругом, пока разноцветные мушки застилают глаза. Закрываю их и на мгновение проваливаюсь в спасительную темноту.

Мысль — вот бы из нее не возвращаться никогда, — острым осколком впивается в мозг уже не в первый раз за последние дни, которые я провела, тупо пялясь в потолок, лежа на кровати.

Как только Денис уехал на выходные к отцу, депрессия окончательно взяла бразды правления в свои костлявые, уродливые руки, высасывая из меня все силы и желание что-либо делать. Я забила на работу, на врачей, на себя, на жизнь. Только звонки Богдану поддерживали мою связь с реальностью, в остальном — полнейшая апатия и неопределенность.

Я не знала, что мне делать, не могла ни на что решиться, да и не хотела. Просто закрывала глаза, позволяла слезам стекать по вискам куда-то в волосы и пряталась, как маленькая девочка в своем домике из одеял. У меня не было ни гнева, как такового, ни торга, ни отрицания. Этот сучий диагноз не оставил мне ничего.

Прими или сдохни.

Последний вариант пока выглядел привлекательней всего, ибо лишал выбора, которого по сути и так нет.

Да и из чего тут выбирать? Оставить ребенка и таки отправиться на тот свет? Или бороться? Но за что?

За детей, которые знать меня не хотят, потому что не вписываюсь больше в удобные для них рамки? За жизнь, в которой не будет ни любимого мужчины, ни моих робких планов и мечт, которые я только-только шепотом начала себе позволять и так прикипела, что теперь не знаю, как пережить их крах? Или за что?

Все психологи мира наверняка сказали бы «за себя». Но что у меня от себя, для себя?

Увы, ответа не нахожу. Точнее он есть, но опять же психологи бы сказали, что неправильный.

Нельзя идентифицировать себя через чувства к другим людям: будь то родители, дети, друзья, партнеры. Однако я так и не научилась иначе. Не нашла себя, не обрела свою ценность вне любви и отношений.

Лариса-дочь, Лариса — мать, Лариса — жена, Лариса-возлюбленная, Лариса — друг — все это имело смысл, а просто Лариса… Что с ней делать?

Найти, понять, обрести? Наверное, стоило бы уже, наконец, может, именно поэтому по итогу ни с родителями, ни с детьми, ни даже с Надей у меня ничего не вышло, как впрочем и ни с кем из мужчин. Один Богдан меня горемычную сдюжил, но в этом, конечно же, нет ни грамма моей заслуги. Просто мой мальчик замечательный, и даже его сомнительное прошлое не убедит меня в обратном, тем больнее от него отказываться. Пусть у нас изначально не было будущего, учитывая разницу в возрасте, но у нас было время. Теперь нет и его. И от этого безысходность рвет на части.

Я вспоминаю, как много потеряла из-за своей неуверенности и загонов. Сколько эмоций упустила по собственной глупости, сколько улыбок, смеха, поцелуев, любви. А жизнь, оказывается, действительно очень-очень коротка. Моя, как женщины, догорала свои последние дни. И я не имела права тащить Богдана в надвигающийся ад, взваливать на него еще и себя, когда там мать, бабушка и такое прошлое.

Слишком много немощных женщин на одни плечи. Даже, если они сильные и готовые взгромоздить на себя еще одну ношу, я слишком люблю своего мальчика, чтобы вынуждать проходить через такой кошмар. А он бы прошел, не бросил. Поначалу из любви, потом из жалости, а после просто из чисто человеческого долга. Но я не хочу так, не смогу, не выдержу. Если не умру от проклятой болезни, то от непрошенной благотворительности с запахом разлюбленности — наверняка. Сердце разорвется, душа сгорит.

Забавно, всегда звала щенком его, но псина по итогу здесь только я: истинная сука, уходящая, чтобы сдохнуть в одиночестве.

Как там говорят: «если любишь — отпусти». Честно, раньше не понимала это выражение, а теперь… Теперь знаю, что оно, как раз, для таких случаев. Но боже, как же меня ломает, как же ломает! Я не могу… Во всяком случае, не сегодня.

С этой мыслью, цепляюсь за спинку кровати крючками дрожащих пальцев, стараясь заставить ватное тело встать и привести себя в порядок.

Позволить Богдану увидеть меня в таком состоянии — нет, я еще не настолько поехала крышей.

Кое-как свесив тощие ноги с кровати, сталкиваюсь со своим отражением в зеркале напротив, напоминающем о моем неизбежном угасании, и думаю, что нужно запретить зеркала в этом доме.

В ванной желание расколотить их становиться нестерпимым, ибо чем больше смотрю на себя, тем больше, кажется, что каждая моя заостренная черта так и кричит о смерти. И пусть душ, маска и сыворотки слегка спасают положение, с серостью кожи от двухдневного пребывания в четырех стенах и красными, заплаканными глазами, увы, сделать ничего не получается.

Знала бы, что Богдан все-таки по пути в Лас-Вегас заскочит домой, конечно, так бы себя не распустила. Но я была уверена, что он сразу отправится на взвешивание. И честно говоря, не особо понимаю теперь, с чего вдруг такая пертурбация планов, тем более, перед самым боем. У Дяди Сэми там не то, что припадок должен случиться, а апокалипсис.

У меня он самый, что ни на есть. Подготовиться к встрече с любимым мужчиной за двадцать минут, когда ты едва соскребаешь себя с кровати — задачка не то, что со звездочкой, а миссия из разряда невыполнимых. Однако, жизнь упрямо и решительно всеми способами делает из меня бойца. Осталось лишь остановиться на предпочтительном поле боя.

Но об этом я подумаю завтра.

А пока моя битва за минус хотя бы лет пять от моих потрепанных сорока приносит очередное поражение. Я успеваю только замазать синяки под глазами консилером, нанести тональный крем и накрасить ресницы, что картину совсем не улучшает, когда раздается трель звонка.

В халате с мокрой головой, но проклюнувшейся вдруг радостью от долгожданной встречи, мчусь, насколько это вообще возможно в моем состоянии, открывать дверь.

Стоит выпорхнуть за порог, как по-весеннему теплый воздух ударяет в лицо вместе с солнечный светом. После двухдневного царства тьмы он похож на лимонный сок, брызнувший случайно в глаза. Щурюсь, не успевая ничего рассмотреть, кроме ярко-оранжевого пятна, а в следующее мгновение меня отрывают от пола сильной рукой и начинают кружить.

Взвизгнув от неожиданности, цепляюсь за мускулистые плечи и зеркалю ослепительную, белозубую улыбку, а потом и вовсе заливаюсь смехом. Огонек восторга вспыхивает в груди, а голова кружится-кружится- кружится. За спиной что-то шуршит, судя по абрису, букет цветов. И это еще больше наполняет меня теплом, как и рычащий бубнеж на ухо.

— Ты совсем прозрачная стала. Опять ничего не ешь?

Богдан останавливается, занося меня в дом, а я, пытаясь справиться с накатившей тошнотой, сглатываю тяжело и утыкаюсь носом ему в шею.

— Ем, — шепчу едва слышно.

— Я чувствую, — не скрывая скепсиса, аккуратно проходится он пальцами по моим ребрам, вызывая щекотку. Вновь захожусь смехом, извиваясь ужом, но услышав шорох оберточной бумаги, замираю, чтобы не помять букет, пришпиленный к моей спине.

Богдан позволяет мне соскользнуть вниз. Коснувшись голыми ступнями нагретого на солнце пола, провожу руками по крепкой шее и, подняв взгляд, заключаю гладковыбритое, осунувшееся лицо в ладони.

Устал мой мальчик, измотался, извелся весь, а ведь у него послезавтра бой… Как он будет?

— Привет, — заглядывая ему в глаза, выдыхаю в его красивые, четко-очерченные губы и касаюсь их нежным поцелуем, который Богдан тут же углубляет, проводя языком по линии моего рта, прося раскрыться для него.

Мята и выпитый недавно кофе разливаются на рецепторах горько-сладким фраппе. Впитываю его в себя, пью жадными глотками. До дна, до головокружения, слизывая и запоминая каждую капельку, зная уже сейчас, что воспоминания потом выломают мне все кости.

Мысль отзывается горькой усмешкой и непрошенными слезами, выедающими слизистую.

Приди в себя! — даю себе ментальных пощечин, но стоит почувствовать родной, терпкий аромат моего мужчины, окунуться в него с головой, как меня размазывает от накатившей волны того, что я держала все эти дни в себе.

Боль, страх, беззащитность перед лицом неизвестности и мое бессилие отчаянно рвутся наружу, ибо все во мне знает и кричит, где мое крепкое плечо, где опора, защита и приют.

И да, в них — таких молодых, но таких безумно упрямых, сильных, надежных руках, к которым я доверчиво льну и ничего не могу с собой поделать, сколько ни повторяю.

Нельзя, нельзя, нельзя.

— Боже, это что… — оторвав себя с горем пополам, цепляюсь взглядом за пылающий пожаром букет и тут же ахаю, прикрывая рот по классике всех реакций на сюрпризы. Вот только в этом изумлении нет ни грамма фальши, сплошной шок. — Только не говори, что ты заскочил в Элей, чтобы подарить их мне? — шепчу ошарашенно.

— Не буду, — улыбается уголком своих красивых губ этот невыносимый и вручает мне букет огоньков, глядя на которые, кончаются все слова. Горло перехватывает спазм, и каждая клеточка моего тщедушного, больного тела начинает дрожать, переполненная любовью и благодарностью к этому невозможному мужчине.

Смотрю на любимые цветы, который мне ни разу так никто и не сподобился подарить до него, и сгораю до пепла в этом медовом пожарище, расплывающемся у меня перед глазами.

— Дролик, ну ты чего? — нахмурившись, сетует Богдан. А я не могу ни звука выдавить, качаю головой и льну к нему всей собой, заходясь в слезах.

Мой любимый, единственный, самый лучший… Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю, если бы ты только знал…

— Детка, я… — пытается он что-то сказать, но я не хочу, чтобы передо мной оправдывался лучший из всех мужчин, тем более, за самый прекрасный подарок в моей жизни. Накрываю его рот рукой и покрываю мужественное лицо солеными поцелуями, выдавливая, наконец:

— Спасибо, они невероятны! Мне никто никогда их не дарил, ты первый.

— Быть твоим первым — приятно, — подмигнув, выдыхает Богдан в ладонь и пронзительно глядя мне в глаза, целует мой шрам, перечеркнувший еще в самом начале наших отношений все, что было до.

Втягиваю судорожно воздух и тону в темно-синем море его глаз. Между нами вспыхивает наш привычный огонь, разнося лаву по венам. Но, если во мне что и откликается — так это только влюбленное до беспамятства сердце. Оно хочет, жаждет своего мужчину — быть с ним одним целым, урвать напоследок кусочек его нежности, страсти, любви, снова почувствовать его вкус, запах, его всего, однако мое тело и менталка съеживаются в комок при мысли о близости.

Я и раньше-то не считала себя особо привлекательной на фоне его ровесниц и бывших девушек, а теперь и вовсе диагноз уничтожил меня, как женщину. Чувствую себя неполноценной, с изъяном, даже каким-то уродством, об которое не хочется Богдана «пачкать», но и отказать не могу, потому что хочу и не хочу одновременно — такая вот биполярка.

Поэтому, когда Богдан, прильнув вновь к моим губам, вторгается в рот своим языком, я лишь обнимаю его крепче, отвечая на поцелуй, и позволяю, подхватив меня на руки, унести на второй этаж.

41. Лариса

Букет отправляется на комод, а я — на так и не заправленную постель, ставшую свидетельницей моего отчаяния. Холод простыни колет кожу мурашками, но Богдан не позволяет мне остыть, накрывает своим мощным, горячим телом и целует, целует, целует за все дни, что мы провели вдали друг от друга.

Телефонные звонки в сложившихся обстоятельствах были довольно сухими и исключительно по делу: узнать, как прошел день, какие планы, как здоровье, как настроение. Поэтому я понимаю голод моего мальчика, тем более что до вылета не так много времени, а потом Богдан наверняка еще дней на пять застрянет в Лас Вегасе. Однако, сама настроиться не могу. Наслаждаюсь тем, что вот он рядом, молодой, настоящий, искренний, красивый, самый лучший и весь мой.

Надолго ли? Этот вопрос лишь подстегивает дышать им глубже, смаковать его вкус, впиваться сильнее в его плечи ногтями и любить, любить, любить. Но тело, как струна от мысли, что там — внутри тикающая бомба. Я думаю, о том, как Богдан войдет в меня, и спазм сводит уже не только горло, но и низ живота.

— Сколько у тебя есть времени? — спрашиваю дрожащим голосом, когда он распахивает полы моего халат.

— Не больше двадцати минут, — бросает Богдан и, жадно облизывая меня взглядом, завороженно шепчет бархатистой хрипотцой. — Клянусь, твоя грудь — это что-то на божественном. У меня мозг отъезжает, когда вижу…

Он обхватывает ее своими горячими, мозолистыми от штанги ладонями, грубовато мнет, после ласкает кончиками пальцев сжавшиеся соски, лижет их, сосет, покусывает, шепча что-то пошлое, а я с ироничным смешком думаю, что грудь — это все, что от меня, как от женщины, скоро останется. Есть чему порадоваться, однако.

Богдан спускается ниже, трется об мой живот щекой, затем кончиком носа, целует с улыбкой, отчего в горле застревает очередной острый ком.

Как бы мне хотелось зарыться в его темно-русые кудри и признаться, что жду от него ребенка. Но зачем ему эти переживания, эта боль и потери?

Поэтому все, что могу — остановить его, когда он явно намеревается вылизать меня. Это я, однозначно, не вывезу. После диагноза у меня чувство, будто все, что ниже пупка не мое, чужое. И мысль, что Богдан коснется этого языком вызывает у меня жуткое отторжение. С членом, конечно, тоже непросто, но не настолько.

Слишком глубоко нырнув в мрачные воды собственных переживаний, примерно на глубину, где уже не видно ни дна, ни здравого смысла, не сразу замечаю, что Богдан останавливается и больше не ласкает меня.

— Детка, ты опять за свое? — обнаружив, что я совершенно сухая, спрашивает он досадливо. — Если не хочешь — надо просто сказать и…

— Я хочу, — заверяю со всей горячностью и цепляюсь за широкие плечи, чтобы не отстранился.

— Снова обманываешь, — журит он меня и-таки делает попытку перекатиться на соседнюю половину кровати. — Мы же договорились.

— Но я правда хочу, — не позволяю ему сдвинуться, — это просто стресс на работе, за тебя переживаю и… Я… Ну, так бывает.

Тараторю нервно, сама уже не понимая своих желаний.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает Богдан вдруг со странной усмешкой, от которой внутри все холодеет, а по диафрагме стучит паника «хей, давно не виделись!».

— Нет. Пока, — смотрю наверняка испуганными глазищами, а потом добавляю нелепо. — В тумбочке есть смазка.

Несколько секунд Богдан даже не мигает, пока не взрывается веселым смехом.

— Дроля, ты — кадр, — вгоняет он меня в лютый стыд, пока трясется всем телом, уткнувшись мне в шею.

Впрочем, в моей ситуации старый-добрый кринж явно лучше правды.

— Ладно «пока» так «пока», — приподнявшись на локтях, улыбается Богдан. — А что там насчет смазки? Кто-то развлекался, пока «папочки» не было?

— А не… — пытаюсь оправдаться, что купила ее после секса на пляже, умалчивая, конечно, что вместе с тестами на беременность, но мне не позволяют.

— Ш-ш, детка, я же не в укор, — погладив меня по щеке, проводит Богдан большим пальцем по моим губам. — Думала обо мне, когда ласкала себя?

— Я всегда о тебе думаю, — признаюсь искренне, загипнотизированная его вожделеющим, голодным взглядом.

— Точно хочешь по-быстрому? Или…

— Хочу.

Он кивает и, перекатившись на край кровати, лезет в указанную тумбочку.

Какую ошибку совершила понимаю только, когда Богдан выдвигает ящик и наталкивается взглядом на свои фото разных годов поверх досье.

У него каменеют плечи, а у меня сердце ухает с обрыва.

— Это… — пытаюсь что-то сказать, пока он явно соображает, что к чему.

— Помолчи, — отрезает вмиг похолодевшим голосом, доставая фото, распечатки и папку.

Несколько долгих минут он быстро просматривает их. Бледный, напряженный, будто посаженный на цепь. А потом поднимается и, молча, надевает спортивный костюм, берет папку, и идет к двери.

— Богдан, — вскочив с кровати, зову надтреснуто, совершенно не понимая, что дальше и как быть. — Ты…

— Я молчу и тебе советую, если не хочешь услышать кучу дерьма, — отзывается он мертвенно-спокойным голосом, даже не поворачиваясь ко мне.

Так и расстаемся. Молча. Я, истекая болью и страхом, он — разочарованием и едва сдерживаемым гневом.

Первый час мечусь, как припадочная, не зная, что мне делать, как отменить эту катастрофу. Ведь мой мальчик теперь решит, что я что-то за его спиной проворачивала, улыбаясь ему в лицо. Это даже, если не вдаваться в детали, ощущается мерзко, а если вспомнить все наши разговоры по душам, секс, совместно проведенное время, и вовсе таким лицемерным душком отдает, что хочется рычать от бессилия и собственной безалаберности.

Боже, вот надо же было так проколоться! До сих пор не верю. И смешно, и хоть плач.

Что Богдан сейчас чувствует, даже боюсь представить. Ставлю себя на его место, и на душе не то, что кошки скребут, там стая волков завывает отчаянием.

Я не хочу, чтобы он думал, будто было двойное дно, фальшь, и я ко всему подходила с подозрением, говорила не то, что думала и не брала в расчет его нежелание обсуждать на данном этапе прошлое.

Как теперь докажешь, что все было по-настоящему, когда это досье в раз обесценило то, что между нами за эти месяцы проросло хиленьким ростком: доверие, заботу, нежность, искренность? Но тут же встречный вопрос — а надо ли доказывать?

В свете сложившихся обстоятельств разве это не лучший выход? Если так подумать, то по сути даже не придется ничего выдумывать, чтобы не узнал о диагнозе и не остался из жалости тянуть в очередной раз непосильную лямку.

В конце концов, зачем это молодому, успешному парню, перед которым весь мир и столько возможностей? Время только зря тратить, а время — самая дорогая валюта, я сейчас, как никто, это осознаю и не хочу, чтобы мой любимый человек платил втридорога за то, что даже даром не окупится.

Поэтому пусть. Пусть решит, что проверяла, пусть злится, негодует, пошлет меня к черту и вычеркнет из своей жизни — все лучше, чем будет недоумевать, с чего вдруг меня переклинило и в силу своего упрямства докопается до сути. А он докопается, не отпустит так просто.

Теперь же повод, чтобы расстаться более, чем весомый, а если еще посильнее надавить на больное, ужалить самолюбие, то вопросов и вовсе не останется, только обида и злость. Но злость в остатке — это неплохо, она хорошо мотивирует и подстегивает двигаться дальше. И мой мальчик будет. Оставит проблемную бабу в моем лице позади, и будет. Он сильный, целеустремленный, амбициозный, упрямый, настойчивый. У него вся жизнь впереди, он справится, преодолеет все невзгоды, как уже ни раз делал.

Вот только перед боем не ясно, как аукнется эта ситуация. Можно, конечно, понадеяться, что пойдет в плюс, да только это не какие-то местечковые соревнования, а бой за титул чемпиона мира и противник — действующий чемпион, который свой пояс не за красивые глаза получил.

На таком уровне важна каждая мелочь: от количества сна до выпитой капли воды, не говоря уж про психологическое состояние спортсмена. На одной дури и злости не выиграешь.

Кто бы что ни думал и какие ярлыки не вешал на спортсменов, а первоклассные — это особая каста людей, у которых скорость мышления — способность молниеносно обрабатывать информацию и принимать тактические решения в условиях жесткого лимита времени и колоссальных физических нагрузок, — даст фору ученым, не говоря уже про среднестатистических людей, но для этого, конечно, должна быть холодная голова, чтобы не ошибиться, ибо один промах может стоить потери всех титулов. Конечно, всегда есть возможность взять реванш, но это снова месяцы, а то и годы тренировочного процесса — снова огромная работа над собой и подорванным проигрышем настроем на победу. А уж для Богдана, проделавшего этот путь дважды, испортить все в шаге от мечты — серьезный удар, который я себе никогда не прощу. Поэтому мечусь в поиске хоть какого-то решения, но, как говорится, Аннушка уже разлила масло. Чертов дядя Сэми, будто в воду глядел!

Может позвонить ему, чтобы как-то стабилизировал ситуацию вместе с координаторами и психологами? — приходит вдруг мысль и, хотя она вызывает у меня зубной скрежет, и желание перекреститься от греха подальше, я не могу так просто от нее отмахнуться, речь ведь сейчас не обо мне и моем комфорте, а о мечте Богдана.

Однако, требуется порядка полутора часов нерешительности и ломки прежде, чем я пересиливаю себя и звоню мерзкой сволочи, чей телефон выучила наизусть за время нашего побега с Богданом на остров. Названивал тогда Ли Рой просто истерично, чем изрядно подпортил нам спонтанный отпуск. Само собой, я ни разу не ответила и теперь, похоже, ловила закономерный бумеранг.

42. Лариса

Сверившись с часами, убеждаюсь, что самолет уже приземлился в Лас-Вегасе и настырно звоню снова и снова, и снова, пока меня, по всей видимости, не добавляют в черный список. Сукин сын!

С психу телефон летит через всю комнату, благо, падает на кровать, и у меня в качестве альтернативы остается еще возможность позвонить Богдану, но там ожидаемый игнор.

Остаток дня проходит на диком нервяке, мечусь из стороны в сторону, подумываю купить билет до Вегаса, но понимаю, что это совершенно провальная идея, от которой будет больше проблем, чем пользы, а я и без того уже накосячила дай бог.

Ночь провожу, разгребая бардак в гардеробной, который так и не удосужилась устранить даже руками клининга. Не было у меня сил что-либо и кому объяснять, куда что и зачем, поэтому сказала, чтобы не трогали. Видимо, как чувствовала, что пригодится — теперь хоть было, чем занять руки и голову.

Ближе к утру измотанная стрессом, своей притихшей депрессией и выжирающей по клеточке болезнью, прикорнув немного на пуфе, отрубаюсь прямо там же.

Будит меня Мари, приступившая к своим обязанностям после выходных.

— Сколько время? — едва не стону от того, как пульсирует в висках и затекла спина с шеей.

— Шестнадцать часов, — огорошивает меня Мари, заставляя подскочить, забыв про всякую боль.

Господи, это что уже и взвешивание прошло и день почти на исходе?!

На телефоне обнаруживаю кучу непринятых звонков от мистера Холландера, моей ассистентки Саши, Анри и даже, как ни странно, Нади.

Перезваниваю ей, потому что с другими объясняться пока нет особого желания, и первое, что слышу:

— Ну, твой и дал жару. Надеюсь, его не дисквалифицируют.

— Что? — ни черта не понимая, с ухнувшим, будто в обрыв сердцем, замираю ошарашенно.

— Ты что, не смотрела даже? — посерьезнев на мгновение, удивляется Надя, а потом вновь заходится смехом. — Господи, бедный пацан чуть карьеру не похерел, чтобы только этот говнюк Монтойя твое имя на треш-токе не назвал, а она даже смотреть не стала. Мать, ты прелесть!

— Я… я перезвоню, — накрывает меня неконтролируемой паникой от услышанного.

Обрываю звонок, даже не дослушав, и начинаю лихорадочно искать пульт, после — нужный канал с новостями, где на заставке стоит взбешенный Богдан, явно уже сделавший удар, и летящий на пол Монтойя. Трое ведущих горячо обсуждают происходящее, крутя на повторе потасовку. Звука нет, но он и не требуется, ведущие сопровождают кадры красочным спором, из которого становится понятна вся суть.

— Это было неспортивно, — высказывается один. — У Монтойи теперь, однозначно, сотрясение и неизвестно, что с челюстью.

— А по мне, он получил заслуженно. Насмехаться над больной матерью Красавина, а потом пытаться обнародовать частную жизнь женщины, не имеющей к публичности никакого отношения — это даже для трэш-тока перебор.

— Зато какой скандал и движуха?! — с веселым энтузиазмом восклицает третий. — Как в лучшие годы Железного Майка. Уверен, теперь многие, кто даже не был заинтересован, станут ждать, как конфликт разрешится на ринге. Стопроцентно, бой будет эпичным.

— Если Красавина не дисквалифицируют и не лишат всех титулов. WBC ведь еще не приняли решение.

— А им разве выгодно лишать мир такого зрелища? Сейчас же все всполошились, телекомпании наверняка уже вступили в смертельную схватку за право транслировать бой, рейтинг и узнаваемость Красавина возросли за последний час на триста процентов. Так что думаю, он отделается хорошеньким штрафом и переносом боя, если сумеют договориться с Монтойя.

Троица продолжает что-то обсуждать, а я оседаю на кровать шокированной кучей, повторяя, как заведенная.

Боже! Боже! Боже! Что же ты наделал, дурной?!

На меня опускается могильной плитой вина, и становится трудно дышать. Как представлю, что там сейчас происходит вокруг моего мальчик, так хочется не просыпаться. Это ведь все от начала до конца из — за меня!

Словно в подтверждение моих мыслей ближе к вечеру после бесплодных попыток дозвониться команде Богдана и ему самому, раздается долгожданный звонок.

Увидев, кто это, сразу же хватаю сотовый, но из-за накатившего моментально волнения никак не могу попасть по кнопке вызова. Никогда бы не подумала, что буду так рада дяде Сэмми.

— Ну, что ты названиваешь весь день? — обрушивается он на меня разъяренным цунами. — Мало тебе? Знаешь, я с удовольствием послал бы тебя на хер. И мне безумно хочется, потому что то, что пережил я и моя команда во главе с юристами за эти несколько часов, ты вряд ли можешь вообразить. А ведь я знал, что ты все испоганишь, еще когда он отказался от пиар- романа с Линдси. С Линдси, черт возьми, которая просто блюпринт сейчас, ходячий тренд! Они бы были самой горячей парой! Просто Наоми и Майк нулевых! Но нет, у нас же «женщина», точнее — заноза в заднице! Видит бог, я даже представить не мог, во что это выльется. До сих пор в голове не укладывается… Пять лет едва не пошли под откос и ради чего?! Чтобы имя какой-то никому не всравшейся бабы не полоскали в прессе, и она жила себе дальше тихо-мирно!

— Я тебе не баба. Ясно?! — огрызаюсь по инерции, сгорая меж тем от невыносимого чувства вины и унизительного понимания, что по сути этот ублюдок прав.

— Да плевать, ты у меня костью в горле! — кричит он, срываясь на визг.

— Тогда не трать ни мое, ни своё время, скажи, что происходит, как Богдан, и закончим этот бессмысленный обмен любезностями.

— Я бы показал тебе обмен любезностями, но, к счастью, всю работу за меня сделал твой чертов рак!

— Это угроза? — уточняю холодно, даже не удивляясь, что этот пронырливый сукин сын в курсе.

— Всего лишь любезное предупреждение. С настырными женщинами в жизни Богдана, как ты могла заметить, случаются непоправимые вещи, — цедит он холодно, вызывая у меня мороз по коже. — Бо, к нашей обоюдной радости, удачливый сукин сын. Вернулся с блеском в обойму после всех слухов и годового перерыва на суды, и сейчас, учинив мировой скандал, вместо лишения лицензии и отмены, стал народным любимцем и одной из самых обсуждаемых персон, как герой, который отстоял честь матери и своей женщины. Публика такое чествует и любит. К счастью, WBC рады заработать на этом.

— Просто он настоящий и у него есть принципы в отличии от вас всех, — отзываюсь глухо, все еще пытаясь переварить его варварский намек.

Эта сволочь действительно только что пообещала меня убрать или просто спекулирует на смерти Агриппины Минзер?

— Да, он великолепен! — соглашается дядя Сэми, как ни в чем не бывало. — И под стать ему должна быть девочка: молодая, популярная, здоровая, а не... Слушай, мне на самом деле чисто по-человечески жаль, что ты столкнулась с такой серьёзной проблемой. Просто я называю вещи своими именами.

Я едва сдерживаю желание расхохотаться. Ничего более фальшивого в жизни не слышала, но тем не менее, все равно чувствую зверскую, нечеловеческую боль. Ведь как бы там не было, а надежда умирает последней, да и такое безжалостное, циничное отношение просто поражает. Есть ли у этой скотины хоть что-то святое?

— Ты пойми, тебя будут мусолить все, кому ни лень и как им вздумается, когда пресса доберется до тебя, — продолжает он обрисовывать мне перспективы. — А она доберется! Его сейчас хотят все, хотят настолько, что даже Монтойя не стал ерепениться на правах чемпиона, а готов провести бой, как восстановится, потому что его команда прекрасно понимает, такого шанса закрепиться на мировой арене и заработать кучу бабла больше не будет. И это действительно так. Сейчас у Бо начинается прайм-тайм. И надо выжимать по максимуму, а не нянчиться с больной теткой. Конечно, уход за тобой и таскание по клиникам добавит очков его репутации, но этого инфоповода хватит максимум на неделю, а потом ваша борьба за твою жизнь начнет вызывать скуку, потому что никому не интересно наблюдать за звездой, которая заделалась сиделкой у постели умирающей.

Это цинично-снисходительное «умирающей» бьет наотмашь. Сволочь знает, как подобрать слова и надавить на больное, и в то же время вызвать какой-то протест и желание доказать обратное со словами «выкуси, мразь!», но я молча, слушаю дальше, ибо крыть пока, увы, нечем.

— Героем становятся на день-два, а быть звездой и поддерживать свою медийность нужно ежедневно. У Богдана сейчас есть все шансы стать самым узнаваемым спортсменом, если ты не станешь грузить его своей драмой. В конце концов, с твоим диагнозом зачем тебе молодой любовник?

Что? — лезут у меня глаза на лоб. Впрочем, чему я удивляюсь, он всегда видел во мне пантеру в поисках молодого мясца. Но боже, как же это мерзко слышать, будто он залез своими грязными, вонючими ручонками в наше сокровенное и опошлил, обгадил.

— Я не… — пытаюсь в очередной раз зачем-то что-то сказать в пику, раздавленная под гнетом неутешительных фактов.

— Да, ты! — взрывается он вдруг. — Ты, как чертова гиря на его ноге. Ты мешаешь! Мешаешь настолько, что я выживу тебя любыми, слышишь, любыми способами. Так что советую…

— Засунь себе свой совет в свою жирную жопу! Я без тебя знаю, что мне делать и как, — холодно обрываю очередную попытку меня застращать. Я девяностые прошла, чтобы бояться какого-то борова, поверившего в себя. — Сама уйду, можешь не распыляться тут.

— Что ж, это уже разговор по делу, — одобрительно резюмирует этот урод после недолгой паузы и тут же добавляет. — Надеюсь, ты не собираешься вываливать на него свой диагноз?

— Не волнуйся, — цежу сквозь зубы. Быть солидарной с такой мерзостью, как это животное — невыносимо.

— Отлично. С тобой даже приятно иметь дело, — отзывается он явно довольный собой.

— Зато с тобой ни капельки.

— И я этим горжусь.

— Ну, раз больше нечем, — бросаю напоследок и, оборвав вызов, откидываюсь на кровать, смотрю на открывающийся с балкона вид на голливудские холмы, слушаю клекот птиц и стрекотание насекомых.

Мир пел весну, а я умирала… и вовсе не от болезни, а от своей запоздалой любви, от разбитых надежд, от разлома, зная, что не срастется оно никогда, не заживет. Так и буду с дырой внутри, которую ни залатать, ни заполнить, ни излечить временем, ибо его у меня попросту нет.

43. Богдан

— Сынок, ну как же так? — сокрушается бабуля слабым от отдышки голосом, возводя мою досаду вместе с разочарованием в абсолют.

Делаю затяжку и смотрю сквозь выедающий глаза, горький дым на беззаботно сверкающий Лас-Вегас, будто насмехающийся над моим грузиловом.

Из панорамного окна пентхауса башни Октавиан вид хоть и не слишком кричащий, без чрезмерного шума Стрипа, но город грехов на то и город грехов. Покой здесь только снится, куда не забурись: хоть в удаленную башню легендарного Cesare palace, хоть в дешманский хостел на окраине. Огни казино, баров и борделей все равно тут как тут: мерцают, переливаются, слепят, создавая атмосферу праздника и безрассудства. Надо признать, действует безотказно, башню рвет каждому приехавшему. Я — не исключение, разве что безумие у меня свое собственное, привезенное. И хотелось бы сказать, что без понятия, как докатился до такого пиздеца, но увы.

Однако, бабушке, только начавшей приходить в себя, вряд ли стоит знать, что ее внук — сказочный долбаеб, не справившийся с эмоциями и едва не просравший за секунду свою десятилетнюю карьеру. Поэтому нелепо вру про договорняк, прогрев перед боем и тому подобную ахинею, в которую бабуля, конечно же, ни на йоту не верит.

— Хорошо, я поняла, сынок, — резюмирует она с тяжелым вздохом, заставляя меня в очередной раз поморщиться от досады. Врать столь топорно мне еще не доводилось, но и объяснять причины не было никакого желания.

К счастью, бабуля действительно, как всегда все понимает и следующим вопросом попадает прямиком в цель.

— Как там Лариса? Она с тобой?

Прикрыв глаза, вновь затягиваюсь до фильтра. Горло сводит спазмом и горечью.

— Нет, ей… в общем, не ее это, — выдыхаю дым, подбирая удобоваримое объяснение, почему любимая женщина не приехала поддержать меня, но, видимо, голос выдает больше, чем бы мне хотелось.

Бабуля вновь тяжело вздыхает и пытается сгладить бодрым:

— Ну, и правильно, ей сейчас ни к чему волноваться лишний раз.

Хмыкаю, не скрывая иронии, зная, что причина отнюдь не в этом. Просто дроле ее комфорт важнее, и она в любом случае палец о палец не ударила бы, даже не будь беременна.

И вроде бы ничего нового — стабильный расклад, на который я сам подписался оптимистично-настроенным на взаимность дурачком, уверенный, что со временем добьюсь от дролечки полной капитуляции, дожму… Теперь даже смешно над собственной тупостью, ведь последнее время казалось, что у меня получается.

Дроля начала оттаивать, открываться, потихонечку доверять, все меньше держать оборону, и позволять нам обоим все больше и больше. Такими темпами, думалось мне, скоро созреет, чтобы признаться в своих чувствах, рассказать о нас Денису, а там и всем остальным.

Короче, губу я раскатал конкретно и с размахом. Свадьба, дети, вся феерически-сказочная фигня. Вот только из сказочного по итогу оказался лишь я сам, а из феерического — облом по всем фронтам. Обнаруженное досье, как на какого-то притулившегося аферюгу, в момент привело меня в чувство. Чувство полного ахуя.

Таким болваном я себя никогда еще не ощущал. Смотрел на свои фотки пятилетней давности и не вдуплял, как вообще так? Я же, блядь, не блажной идиот или шизоид какой-то, чтобы себе другую реальность выдумать и видеть то, чего нет! Тем не менее, факты вещь упрямая, и как бы там Лариса не млела подо мной, какой бы искренней не казалась, а держать руку на пульсе ей это не мешало.

Не забывалась она в отличие от меня, не расслаблялась и не открывалась в полной мере. Разве что только в моих упоротых мечтах. И от этого дико стремно, будто лоханули по высшему разряду.

Само собой, в моменте меня накрыло лютой яростью. Хотелось, глядя в сучьи глазки-бэмби, рычать: «Что же ты за стерва такая двуличная?! Тебе реально нормально стонать подо мной, улыбаться мне, топить за доверие и честность, а потом рыться в моем грязном белье, как последней крысе? Чем ты тогда лучше презираемого тобой дяди Сэмми? Он-то, по крайней мере, не давит из себя искренность и признает, что беспринципная тварюга, а ты… Кто ты после этого?».

Ответ я так и не нашел, а ее и вовсе не спросил. Развернулся и убрался подальше, пока мой дурной, вспыльчивый нрав еще можно было контролировать. В конце концов, я хоть и долбанат, придумавший свою собственную реальность, но еще не потерявший с ней связь, чтобы быковать на свою беременную женщину.

Позже в самолете пришли разочарование и, конечно же, стыд. Читая про свою юность в сухих, лаконичных фактах, я представлял, что дроля теперь думает, и у меня едва получалось удержать себя на месте. Кидало из стороны в сторону от желания все объяснить и в то же время понимания, что мои жалкие попытки оправдаться никому на фиг не упали. Дроле в целом, похоже, ни хрена не упало касательно меня, кроме, пожалуй, моего члена.

Такая озлобленная, самоуничижительная херня крутилась в голове перед взвешиванием, хоть я и понимал, что гоню.

Хорошие девочки потребительски к людям не относятся. Они обязательно припудривают свое лицемерие красиво-этичной пудрой, в которую верят сами и заставляют поверить других. Особенно, тех, кто очень хочет.

Я вот хотел, так сильно хотел, что, стремясь к свету, уебался об фонарь. Таким и вышел к Монтойе — напрочь выбитым из колеи разочарованием и злостью на самого себя за лютый наивняк и вату в башке.

Эта злость душила меня, рвала на части напополам с пекущим за грудиной унижением.

Оказаться уязвимым в своем простодыром, как три рубля желании связать жизнь с женщиной, что по-прежнему считает тебя не более, чем приятным, но постыдным приключением — это… невыносимо. Так блядски невыносимо, что я не смог с этим справиться. Все думал и не понимал, как вообще обманулся? На что повелся опять, когда все до смешного прозрачно и без изменений?

Ее ведь вполне устраивал наш статус-кво в отношениях, и менять его она явно не стремилась. Ни разу даже не сказала, что у нее что-то ко мне есть, помимо банального «нравишься», не говоря уже о чем-то существенном — той же беременности.

Поначалу, учитывая обстоятельства, я решил, что это нормально: я уехал к бабушке и не по телефону же ей объявлять о таком, потом ее «пока нет» на мой совсем не тонкий намек звучало тоже вполне себе удобоваримо: женщинам ведь хочется, чтобы такие моменты были красиво обставлены, а не в кровати между сексом, — теперь же — хрен знает, что думать.

Последние сутки я только и делаю, что гоняю ситуацию так и сяк под истеричные вопли дяди Сэмми, наставления имиджмейкеров и беготню стаффа. Меня мотает от одного к другому, и я ни на чем не могу остановиться, ни к чему толком прийти.

Курю только безбожно, сверлю воспаленным от бессонницы взглядом пропущенные звонки от дроли и понимаю, что не готов пока выслушивать ее версию происходящего. Меня все еще колошматит от какого-то выедающего чувства предательства, хотя уже нет-нет, да проскакивает спасательная мысль, что, возможно, именно беременность стала причиной выяснить, кто я и что.

Порыв, конечно, малость так запоздалый и методы вызывают вопросы, но в целом, понять, наверное, можно. Легче от этого не становится. Я ведь едва не проебал будущее, которое построил своим потом и кровью ради женщины, держащей меня на расстоянии вытянутой руки, чтобы она просто оставалась в своей зоне комфорта. Осознавая сейчас, какую цену чуть не заплатил, чтобы тупо доказать ей, что я не тот беспринципный ублюдок, описанный в досье, что у меня есть «святое», и мое слово — не пустышка, чувствую лишь опустошение.

Я не жалею, хотя стоило бы. Столько лет потрачено ради этого момента, столько нечеловеческих усилий… и все слито без лишних раздумий, не осталось ничего, что я не кинул бы к ее ногам, только бы ей было хорошо и не в напряг.

Есть ли в этом какой-то смысл? Мне все еще хочется верить, что да. В конце концов, она ведь ждет от меня ребенка. Знаю, подоплека шаткая, но хоть что-то.

Дурак ли я, раз все еще цепляюсь за любой шанс? Дядя Сэми ответил бы троекратным согласием. Но дуракам, как известно, везет и то, что я вместе с командой после разговора с бабулей еду договариваться о новой дате боя за чемпионский титул, а не возглавляю заголовки газет, как дисквалифицированный лузер, доказывает это.

Никуда от меня дроля уже не денется, я ее банально, примитивно застолбил.

Да, ситуация неприятная, с душком. Но, если отбросить самолюбие и рефлексию, не фатальная. Прошлое у меня тоже далекое от чистоты, поэтому есть, что обсудить и в принципе давно пора. Засиделись мы на одном месте.

44. Богдан

— Богдан…? — раздается из динамика растерянно и неверяще, таким еще робким голоском — ну, просто обнять и сжимать, пока не задохнется от моего «умиления».

Меня начинает корежить. К чему сей цирк, будто не продуманка до мозга костей, а пугливая, невинная бэмби, не ясно.

Слегка притихший было вулкан злости вновь разгорается с новой силой, и я понимаю, что прилететь поторопился. Но теперь уж что?

— Где ты? — спрашиваю, как можно нейтральней и смотрю на вошедшего в салон джета начальника охраны, раздающего какие-то указания прилетевшей со мной команде.

— Бо, там толпа репортеров, — сообщает мне ассистент, на что остается только тяжело вздохнуть.

Не было печали, как говорится, а теперь я вдруг всем срочно понадобился. Приглашения посыпались рекой — только успевай уворачиваться. Дядя Сэми, конечно же, такой шанс упускать не собирался, и уже организовал целый тур по всяким шоу, подкастам, интервью и прочей херне. Рекламные контракты тоже не заставили себя ждать. Начиная от топовой спортивной экипировки и трусов Кальвин Кляйн до тачек, и прочего люкса. Так что следующие полгода до боя мне предстоит жаркая пора. Настолько, что я теперь не знаю, как свободно передвигаться без охраны.

— Я дома, — отвечает меж тем дроля, вызывая у меня удивление и в то же время какое-то неясное беспокойство. Обычно дома ее не застать, а тут уже какой раз…

— Ты нормально себя чувствуешь? — уточняю, зная впрочем, что бесполезная затея. Даже харкая кровью, Лариса будет говорить, что облилась вином.

— Да, все хорошо, — прилетает тихий ответ и следом сдавленное. — Как ты?

У меня неконтролируемо дергается мускул на щеке, и раздражение накатывает девятым валом.

— Будь дома, в течении часа подъеду, — цежу сквозь зубы, невероятным усилием воли сдерживая клокочущее в глотке желание высказать накипевшее за эти дни дерьмо.

Я не сомневаюсь, что Лариса сожалеет и чувствует себя виноватой, но лучше бы она беспокоилась, когда проворачивала свои делишки за моей спиной, а не сейчас, когда уже все случилось.

Не дожидаясь ее ответа, обрываю звонок. В это мгновение мне плевать даже, если Денис будет дома. Хватит с меня этих игр. Я не какой-то пиздюк и ноунейм, чтобы меня прятали за семью замками.

Натянув солнцезащитные очки, а следом капюшон черной толстовки, даю команде знак, что готов выдвигаться. Начальник охраны проводит быстрый инструктаж, как вести себя во время давки репортеров и фанатов.

Мне все еще с трудом верится, что произошедшее вызвало у общественности такой ажиотаж, однако, стоит миновать в окружении охраны, команды и сотрудников аэропорта расстояние до терминала, как на меня обрушивается гвалт вспышек, криков и такое количество людей, что осознать свою новую реальность приходится моментально.

Зажатый со всех сторон папарацци и совершенно невменяемыми лицами слетевших с катушек фанатов, я опускаю голову, как можно ниже и стараюсь размеренно дышать.

Такая давка, что мороз по шкуре, того и гляди клаустрофобию схватишь. Остается надеяться, что это безумие обойдется без жертв. Дурка полнейшая!

Я не первый день в индустрии, но одно дело дать автограф у дверей какого-нибудь клуба или пожать мимоходом руку фанату, пока бежишь до своей тачки, и совсем другое — когда тебя щемят со всех сторон, крича наперебой пожелания, скандируя дифирамбы и задавая тупые вопросы.

Мне пытаются впихнуть какие-то журналы на подпись, футболки, даже гребанные стринги, кто-то хватает за толстовку в надежде сорвать капюшон. Едва держусь, чтобы «не испортить имидж» и раздраженно не скинуть наглые грабли. К счастью, охрана оперативно вмешивается, после чего сильнее смыкается вокруг меня и действует грубее, расчищая путь. Мои бодигарды буквально отшвыривают людей с дороги, отчего те падают и их потом топчут.

Сказать, что я охреневаю со всего происходящего — не сказать ничего, но и повлиять на этот дурдом никак не могу, кроме как поскорее убраться, чтобы бедолагам так сильно не рвало башни.

Кое-как добравшись до машины, скидываю капюшон и с шумом выдыхаю, ошарашено глядя на все еще беснующуюся толпу, бегущую следом за машиной.

«Бо, женись на мне!», «Разъеби Монтойю, Красавчик!», «Люблю тебя!», «Это правда, что ваша мать лежит в психушке?» — летит со всех сторон, как мусор в ураганный ветер.

— Пиздец какой-то! — резюмируют мои ребята единогласно, с чем невозможно не согласиться.

Нет, мне, конечно, изначально было ясно, что как раньше уже не будет, и строка расходов на охрану, конфиденциальность и приватность заметно подрастет, но все равно такой бум — обухом по голове.

Заехав к себе, пересаживаюсь в свою тачку и по дороге до дома дроли думаю, как теперь выстраивать наши отношения с учетом всего происходящего. Бросать ее беременную под каток моей возросшей популярности не хочется, но и мотаться из дома в дом, встречаться где-то урывками — тоже херня какая-то. Конечно, сегодняшний разговор многое решит и расставит по своим местам, но, если по-чеснаку, ничего, в сущности, эта гребанная папка не меняет. Дроля, как была, так и остается осторожненькой, скрытной шкатулкой с двойным дном, а я — все тем же влюбленным в нее долбанатом, готовым проглотить очередную дичь и даже объясниться.

Криво ухмыльнувшись, вдавливаю педаль газа в пол, но яд злости разгоняется по венам лишь сильнее.

Спрашивается на хрена мне все это надо? Сколько можно биться в закрытую дверь?

Если раньше еще держался из чистого упрямства и на вере, что дролечка не такая, ее просто понять надо, отогреть, то теперь… Что теперь? Ребенок?

Да, причина весомая в контексте данного вопроса, но только потому, что ребенок от дроли. В противном случае фундаментом для отношений он бы не стал. Конечно, быть воскресным папой — хреново, но лучше, чем папой, который не понимает, какого черта забыл рядом с чужой ему женщиной.

Ларису, наверное, тоже можно было бы окрестить чужой, но я все еще тупо и упрямо хочу верить, что своя она: родная, моя.

Втягиваю вечерний воздух, наполнений запахом шалфея, бриза и чего-то древесно-терпкого, и постепенно сбрасываю скорость. Убиться на виражах холмов мне как-то совсем не улыбается, в конце концов, у меня скоро родиться ребенок. Мне нельзя.

Правда, как подумаю, что стану папашей, хочется обо что-нибудь хорошенько приложиться, чтобы поверить, что это не сон. Как-то за всей этой беготней и форс-мажорами осмыслить новость толком не получалось.

Само собой, она делала меня счастливым, я был до блажных, неуместных улыбок рад, но только поделившись с бабулей, понял, что справляться со всем обрушившимся пиздецом получается именно благодаря тому, что дома меня ждет моя женщина и мой, пусть еще нерожденный, но какая разница, если этот ребенок — уже свершившийся факт?

Мысль о нем наполняла силой, мотивацией и надеждой, которая и сейчас не позволяла деструктиву взять меня в оборот. Правда, исключительно до момента, как парадную дверь открыла домработница.

Глаза на лоб лезут с какой напыщенностью и официозом она провожает в кабинет дроли. От лютой претенциозности начинаю ощущать себя не иначе, как на аудиенции у королевы Елизаветы.

Дроля еще такая до пизды важная, закованная в свою броню из наглухо закрытой водолазки, пиджака и брюк с острыми, идеально-выглаженными стрелками — того и гляди обрежешься, как и об ледяной взгляд поверх очков, которые она тут же снимает, стоит двери за домработницей закрыться.

Несколько долгих секунд молча, таращимся друг на друга. Куда делась робкая бэмби, я вообще не вкуриваю и, честно говоря, меня это начинает бесить.

— Что, даже не поцелуешь? — спрашиваю не без иронии и, принимая негласные правила развернувшегося спектакля, усаживаюсь напротив.

Ну, хочется дролечке повыеживаться — пусть. Говорят, у беременных баб всякие причуды бывают, а поскольку моя и до беременности особой адекватностью не страдала, то, собственно, удивляться не приходиться.

Дроля шумно вздыхает, будто это ей надо настраивать себя на восемь месяцев ебанутых выходок и, откинувшись на спинку стула, кладет ногу на ногу, нервно сцепляя в замок тонкие пальчики с идеальным маникюром.

— Думаю, это лишнее, — заявляет она чопорным тоном своей мамаши, вызывая у меня непреодолимое желание перекреститься и помолиться заодно, чтоб выгнать явно вселившегося в нее за последние пару дней беса.

— М-м, — тяну, выпятив театрально губы. — И что вдруг? Вроде бы это мне положено корчить из себя униженного и оскорбленного. Или я что-то путаю?

— Нет. Ты в своем праве, — прилетает мне абсолютно индифферентный ответ, от которого моя выдержка начинает давать не просто трещину, а тектонический, блядь, разлом.

45. Богдан

Смотрю в собранное, ничего не выражающее лицо в обрамление идеально уложенных волос и ни хрена не понимаю. Чувствую какую-то неправильность в этом деловом, вылизанном образе, но не могу эту неправильность конкретизировать.

Вроде бы все, как всегда: породистый стронг фейс с выточенными, симметричными чертами — идеально-выпестованный фасад сдержанной элегантности, надменный взгляд, за которым дроля привыкла прятать свою уязвимость, вот только уже давно не рядом со мной. Так какого черта?

— Что за херню ты разводишь? — не выдержав, плюю на все эти «беременные причуды», больше похожие на типичные дролины заскоки, от большинства из которых мне казалось, мы давно уже худо-бедно избавились.

Что ж, крестимся снова. Чувствую, такими темпами за время этого дебильного разговора есть риск принять сан.

— Я не развожу херню, а завожу разговор, который давно откладывала по причине твоей подготовки к бою, — совсем не тонко дает она понять, что не тварь двуличная, а право имеет.

— Вот как? — хмыкаю, начиная нервно качать ногой, пытаясь сохранить спокойствие несмотря на то, что кровь уже нехило так вскипает в жилах от ее сучьего тона и блядских подводок, которые прекрасно понимаю, к чему и куда. — Ну, надо же какая ты у меня… благородная женщина. Столько времени в себе держала, терпела, ни словом, ни делом не обмолвилась, что знаешь о моем темном прошлом. Даже трахать себя позволяла до самой последней минуты, только бы не нарушить мой покой! Я восхищен твоей жертвой или что это было?

Да, ёрничаю, издеваюсь, а что мне остается? Кричать, оскорблять, топать ногами? Какой смысл, раз она не стремается того, что сунула свой нос, куда не суют, когда пытаются построить нормальные отношения? Или что вообще это за сучья пантомима?

Словно в ответ прилетает очередная дичь, как само собой разумеющееся:

— Мне нравился секс с тобой, так что смысла от него отказываться я не видела, тем более, что это вызвало бы вопросы, а выбивать тебя из колеи перед боем — было бы неправильно.

Охуеть, вот это меня облагодетельствовали! Интересно, это ей нимб на башку пизданулся и она преисполнилась, или я реально долбанат и видел то, что хотел?

— Да ты же моя умница! Похлопать тебе? Или медальку на шею повесить? Сколько ты, кстати, несла это тяжкое бремя молчания? — рвется из меня сарказм на пару с яростью и неверием. Я не узнаю эту женщину. Это не моя дроля. И даже не та ее версия, что была в самом начале.

— А я не права? — продолжает она делать вид, что моей дроли не было никогда и нет. — Мне кажется, взвешивание наглядно показало обоснованность моих опасений. Ты сорвался из-за…

— А мне кажется, тебе пора завязывать так базарить. Я не твой пиздюк, чтоб ты мне здесь затирала какую-то ахинею свысока! Кем ты себя мнишь? Да, я сорвался, но только потому, что люблю тебя. Просто, блядь, люблю и хочу, чтобы ты жила спокойно! Этого мало, чтобы ты, наконец, хоть что-то поняла?

Сверлю ее въедливым взглядом, все еще не вкуривая этот гребенный сюр. Лара же смотрит куда угодно, но только не на меня.

— Много, — отзывается тихо и, тяжело вздохнув, ломает меня с хрустом своим притворно-виноватым голоском. — Слишком много, особенно, для той, что ничего понимать не хочет и не… любит.

Наверное, этого стоило ожидать, но почему-то все равно отзывается ударом в солнышко, от которого спирает дыхание и хочется выблевать протравленное нутро.

Лариса опускает взгляд на свои сцепленные руки, поджимая с вежливым сожалением губенки, а из меня рвется надтреснутый смех. И я смеюсь. До слез, до боли в животе, в каждой ебаной клетке, пропитанной любовью к ней — женщине, которую я по-прежнему не узнаю и которой отказываюсь верить, иначе мне просто-напросто, как шизойду следует лечь в соседнюю с матерью палату и закинуться лютой дозой транквилизаторов.

— Единственное, кого ты не любишь — это себя. Поэтому всеми ведома, всего боишься и всегда ставишь не на то, и не на тех, — сравниваю счет наших правдивых заявлений.

Дроля хмыкает и тут же хлестко парирует:

— Мне поставить на мужчину, который не побрезговал судиться за наследство женщины, в доведении до самоубийства которой его обвинили?

— А причины и то, что он абсолютно оправдан касательно этих обвинений, тебя не волнуют? — интересуюсь нарочито спокойно. А что еще остаётся? Скулить раненным зверем? Демонстрировать свою слабость? Разве моя готовность оправдаться по каждому из пунктов, уложив гордость под ее острые шпильки, не говорит сама за себя?

Видимо, нет, потому что дроля не хочет ничего слушать.

— Я видела твои смс этой женщине, и это ужасно!

— Да что ты, мать твою, знаешь?! Ты вообще в курсе, почему я их писал? — не в силах больше сдерживаться, повышаю голос.

— Мне все равно! Ты мог заблокировать, промолчать, но не…

— Значит, блядь, не мог! — обрываю, подскочив с кресла, сделав от которого несколько шагов, меня начинает нести. — Ты ни хрена не знаешь! Не знаешь, как она сталкерила, не давала проходу. Не знаешь, на каком нервяке я был из-за ее слежки, уродских подарков, звонков, угроз и преследований. И нет, я не оправдываюсь, не давлю на жалость, мне действительно не следовало писать такие сообщения, я жалею об этом, но я не доводил ее до самоубийства, у меня даже в мыслях такого не было! Я просто хотел спокойно жить, просто, блядь, жить! Это были тупо эмоции! А ее гребанное наследство мне вообще никуда не уперлось, я тогда уже сам прилично зарабатывал, но ее сынок подал на меня в суд, а потом, когда я прилетел, чтобы отказаться от всех притязаний, подал заявление на то, что я его якобы избил. Поскольку у него были какие-то серьезные подвязки в ментуре, меня задержали на целый месяц, и даже дядя Сэми ничего не смог с этим сделать, из-за чего бой за чемпионский титул сорвался. А я к нему шел все юношеские годы! Само собой, получить наследство стало делом принципа, чтобы оно не досталось этому козлу — вот и все! Вся история! Я никого не убивал, не грабил и не наебывал. Да, Минзер оказывала мне протекцию и да, не за спасибо. Хочешь, считай меня продажным шлюханом, неблагодарной тварью, гулящим мудаком или жестоким ублюдком! Пожалуйста! Я заслужил, потому что действительно был таким. Был! Я этого не скрываю. Но, черт возьми, как это вообще касается тебя?! Как, мать твою, касается?

Я застываю опустошенный, вывернутый перед ней мясом наружу и сверлю ее плывущим от напряжения взглядом, но она лишь сглатывает тяжело и спокойно посыпает это мясо солью.

— Касается или не касается, я не могу не думать об этом. Слишком мутная история…

— Серьезно? Полгода спишь с мужиком и не можешь понять, что он за чел?

— Я двадцать лет спала с мужиком, который кем только не был и…

— То есть я опять должен отдуваться за его косяки?

— Не отдувайся, дверь там, — пробивает дроля уже не то, что мое абстрактное «солнышко», а дно идиотизма.

— Господи, дай мне сил! — рвется из меня обессиленный смешок на грани какой-то истерии. Я, походу, точно приму сан или попрошусь в палату с мягкими стенами, ибо выдержать эту женщину — просто нереально. — Окей, — неимоверным усилием воли беру себя в руки, чтобы окончательно расставить все точки над «ё», — ты шокирована, не доверяешь мне, не принимаешь мое прошлое, оно тебя пугает — это ясно-понятно и, наверное, нормально. Но ты же понимаешь, что это несерьезный разговор, учитывая обстоятельства? Ты что, собираешься до последнего скрывать от меня моего ребенка? Или что вообще у тебя на уме?

— к-Какого ребенка? — чуть ли не заикаясь, выдавливает дроля, заставляя меня поморщиться.

— Ой, вот давай без этого. Я видел заключение врача и… — сглатываю тяжело, собираясь с силами для очередного акта душевного стриптиза. — Я рад. Очень рад и, конечно же, хочу принимать в жизни своего ребенка активное участие, но было бы лучше, если бы не только по выходным дням, а чтобы мы были семьей, и... Слушай, я готов на все, чтобы доказать... чтобы ты убедилась, что… — замолкаю, теряя мысль своей откровенной тирады, глядя, как дроля на глазах сереет. От животного ужаса, застывшего в ее остекленевших, выдающих ее с головой глазах, у меня внутри все застывает, и тело пробивает дрожью.

— Что с ребенком? — выдыхаю не своим голосом, не веря в опускающуюся могильной плитой догадку.

Глаза в глаза, и меня начинает уже натурально трясти.

— Нет, никакого ребенка, — одними дрожащими губами, подтверждает догадку эта сука, отправляя меня в нокаут, от которого накрывает красной пеленой.

Не соображая от полного ахуя ничего, преодолеваю расстояние между нами и, обхватив рукой мокрое от трусливых слез лицо, с силой сдавливаю и без того ввалившиеся щеки, заставляя беспомощно открыть маленький рот и задрожать от страха.

— Что ты сделала? — цежу, захлебываясь бешенством и отчаянием. — Что ты, блядь, сделала?!

Я срываюсь на крик, читая по заплаканным глазам однозначный ответ, встряхиваю ее, как куклу, готовый убить. Просто, блядь, убить, как она все во мне, посвященное ей.

46. Лариса

Разруха — вот, что сейчас вокруг, внутри, повсюду. Я сижу в объятиях причитающей от ужаса Мари посреди вороха листов и того, что осталось от моего стола и компьютера, и все еще не понимаю, как тщательно-спланированный мной разговор дошел до такой дикости?

Наверное, это аффект, но осознать случившееся, как ни стараюсь, не получается, чувство, будто кто-то вырвал из головы цельную картину, безжалостно изрезав ее на лоскуты.

Пазл складывается лишь в ощущение непроходящей паники и холода. Могильного.

Меня трясет и знобит, сердце бешено колотится о рёбра, грозясь превратиться в сплошной кровоподтек. Впрочем, на нем все равно живого места не осталось, так что не страшно. Ничего уже не страшно, да и какой смысл бояться?! Все, что могло, уже случилось. Вопрос только в том, как теперь с этим жить? И жить ли?

Все силы выкачаны, в остатке лишь изношенная, изорванная оболочка, сочащаяся болью, как ржавое ведро под дождем.

Перевожу воспаленный от слез и бессонных ночей взгляд на французское окно.

Небо черное, как нефть. Пустое, ни облачка, ни звезд, будто надело траур по последнему дню наших с Богданом отношений, а может по кому-то еще. По нашему нерожденному малышу, например, а может и по мне вместе с ним.

Всхлипнув, утираю текущие без остановки слезы. Хочется закричать, срывая связки и доломать тут все к чертям, но сил нет. Все ушли на то, чтобы отыграть роль заскучавшей суки, с которой по итогу я не справилась, превратив суку в конченную мразь, точнее — «жалкое подобие женщины».

Накатившее воспоминание о звериной ярости в штормовых радужках вызывает неконтролируемый тремор в руках.

То, что Богдан знает о беременности обескуражило и перечеркнуло все мои планы расстаться, если не красиво, то хотя бы так, чтобы минимально задеть за живое. Я тупо, бестолково растерялась и не смогла ничего ни соврать, ни сыграть, чтобы выкрутиться и выправить русло разговора. Паника ударила каждую клетку разрядом ужаса в двести двадцать вольт. В итоге — живое на моих глазах умерло в жесточайших корчах, обагренное ненавистью, бешенством и болью.

— Что ты, блядь, сделала? — стоит в ушах отчаянный, сорванный ор, проломивший мою хлипкую маску и следом меня — в крошево.

С этой сцены, оставшейся в памяти обугленным ожогом, прошел уже добрый час, а у меня все еще ощущение, будто Богдан до сих пор стоит надо мной. Сдавливает до пульсирующей боли мои щеки, стесывая слизистую о зубы в кровь. Загнанное, горячее, как мои раскаленные до предела нервы, дыхание обжигает лицо, и я не могу издать ни звука, парализованная этим отчаянием, неверием и бессилием, закованным в варварские доспехи агрессии.

Зажмурившись, чувствую, как Богдан изо всех сил сдерживается, чтобы не ударить. Меня пробирает от животного ужаса и осознания, до чего довела своего мальчика, что он готов переступить через собственные принципы.

— Тварь! Хоть что-то ты чувствуешь? Хоть что-то, блядь, у тебя екает? Смотри на меня! — орет он, встряхивая и сжимая еще сильнее мое лицо. Я всхлипываю от дикой боли, но не той, что пульсирует под грубой хваткой, а той, что обрушивается на меня водопадом, стоит взглянуть в потемневшие от агонии горечавковые глаза.

— Я… — выдыхаю, еле ворочая языком, сама не зная, что хочу сказать, но Богдан тут же обрывает.

— Заткнись! Иначе, клянусь… — он сжимает пальцы в кулак, прожигая меня диким взглядом раненого зверя и, задрожав от подступивших слез, отталкивает мое лицо, как нечто мерзкое, чтобы в следующее мгновение со всей дури ударить в экран компьютера, заставляя меня подпрыгнуть в кресле и, захлебываясь истерикой, смотреть, как он сносит все со стола, пинает, крушит и бьет, бьет, бьет, наглядно демонстрируя, что сделал бы со мной.

Дальнейшее помнится смутно, его напалмом выжгло агонией Богдана и смыло потоком моих слез, кроме слов, брошенных напоследок.

— Знаешь, благодаря тебе, я, кажется, понял своего папашу, — усмехнулся Богдан, не скрывая ядовитой горечи. — Он всегда говорил, что некоторым женщинам надо вливать. Думаю, таким, как ты, хотя ты даже не женщина, ты — ее жалкое подобие.

Я тяжело сглатываю, ибо, в сущности, так скоро и будет.

— Но не волнуйся, я не стану, — продолжает Богдан добивать нас обоих. — Не хочу марать руки, да и ты не стоишь тех проблем, что у меня будут, если я ударю. Ты вообще ни хрена не стоишь, кроме, разве что того говна, в котором тебя искупал бывший и вся твоя семейка.

Он хмыкает и, мазнув помертвевшим взглядом в последний раз, уходит, оставляя меня раздавленной букашкой в тягучей смоле тишины и невыносимой боли.

Тяжело сглотнув, пытаюсь выбраться из паутины душащих сознание слов, но они все крутятся на повторе и крутятся.

Мари старается изо всех сил меня утешить, параллельно причитая о том, что зря я отказалась вызвать полицию, но какая полиция, тут бы вздохнуть.

Неизвестно, сколько бы длилась моя истерика, если бы сквозь какофонию разрозненных ощущений, я не почувствовала, как уже давно пульсирующая боль в пояснице приобретает схваткообразный характер, перетекая на низ живота.

Застываю в леденящем ужасе от понимания, что это значит и, плача навзрыд, прошу вызвать мне скорую, мысленно прощаясь со своей сильной, как ее отец, крошкой, которая вынесла со мной столь многое и простила абсолютно все: и мою нерешительность, и страх, и сомнения, и даже мою болезнь, но не то, как я поступила с лучшим в моей жизни мужчиной, который, само собой, стал бы замечательнейшим отцом.

И он еще обязательно станет, только я этого уже не увижу и не узнаю, каково это — быть матерью его детей, делить с ним эти радостные и не очень хлопоты, заботясь о нашей общей истории.

Какой бы она была?

Теперь остается лишь гадать. И эта несправедливость, эта боль за мою ни в чем не виноватую крошку, за Богдана, за нашу с ним обоюдную потерю, она что-то цепляет во мне, разжигая на следующий день такую злость, что я в припадке гнева превращаю свою палату в подобие кабинета.

Нарывающий все это время гнойник прорывает воем отчаяния, бессилия и злости. Я поднимаю на уши целое отделение, пока меня с горем — пополам не скручивают, вкалывая успокоительное силами нескольких медбратьев.

Позже, придя в себя, я чувствую опустошение, но оно, как ни парадоксально, не затягивающее петлю на воле к жизни, напротив — очищающее, холодное, дающее сделать, пусть через режущую боль, но вдох. Неполный, судорожный, спазмированный и тем не менее, вдох.

С приходом психолога и ее почти медитативных монологов дыхание выравнивается, насыщая мою загустевшую от отчаяния кровь кислородом, разжигающим искру так и не затихшей ярости.

Я думаю, о том, что у меня уже отобрала эта сучья болезнь, и понимаю, что сдаться ей на милость — окончательно расписаться в своей никчемности и действительно стать жалким подобием не то, что даже женщины, а человека.

Хочу ли я закончить свою жизнь, так и не выиграв в ней ни одной битвы?

Нет. Определенно, нет.

И даже, если мне так и не удастся победить, я хочу уйти с мыслью, что впервые боролась до самого конца, впервые не сдалась, не прогнулась под обстоятельства и не позволила с легкостью стереть себя в порошок.

На этом тупом, злом упрямстве я позвонила своему онкогинекологу и договорилась о встрече, готовая начать эту чертову борьбу за себя. Просто за себя, потому что больше у меня ничего не осталось.

47. Лариса

— Хотела тебя обматерить, что не предупредила об отмене прошлой записи, но вижу, дело — труба, — заключает Мамочка Доу, глядя на меня через зеркало и не скрывая неодобрения.

Вид действительно впечатляющий. Похудев за прошедшие три недели еще на несколько килограммов, я была похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется.

Забавно, учитывая, что желания встретиться с праотцами у меня заметно поубавилось. Расставание с Богданом, выкидыш и последовавший за этим срыв встряхнули меня в достаточной степени, чтобы распрощаться с выжигающей желание жить депрессией и включиться в борьбу.

Обследования, анализы, операция в ходе которой, мне удалили, к счастью, только один яичник, визиты к онкопсихологу, и море книг, статей на тему моего диагноза — такой стала рутина. Конечно, я не забывала и про работу. Точнее — мне не позволяли забыть. Открытие было уже через считанные дни, поэтому все пребывали в режиме дедлайна и повышенного напряжения. Меня же все это теперь беспокоило постольку — поскольку, основную часть взваленных на себя обязанностей я в кои-то веки переложила на помощников и замов, которые, конечно же, были этим крайне недовольны, но кого это волновало? Уж точно больше не меня, кое-как передвигающуюся после операции.

До сих пор недоумеваю, почему раньше не делегировала обязанности? Хотя с моей тягой к перфекционизму и контролю, наверное, удивляться не стоит. Я бы, если честно, и дальше тянула лямку за всех, и лезла во все процессы, но, когда осознаешь, что смерть дышит тебе в затылок, тратить себя на выбор скатертей и шрифтов для буклетов меню совсем не хочется. Так что теперь этим занимаются, как и положено, дизайнеры, а я… я пока еще ничего особо не хочу, кроме как победить эту суку, что отсчитывает внутри меня секунды.

В конце следующей недели мне предстоит пройти первый курс химиотерапии, как раз, сразу после открытия ресторана, поэтому я решила подготовиться немного загодя, чтобы привыкнуть к себе такой, какой буду в течении… Думаю, лучше не загадывать. Собственно, поэтому я и приехала к Мамочке Доу.

Обкорнать себя самой в одиночестве — верный способ скатиться в очередную истерику.

— Итак, что мы делаем сегодня? — задает Мамочка Доу свой главный вопрос и тут же добавляет. — Только не говори «как обычно», по лицу вижу, что готова к экспериментам.

У меня вырывается хриплый смешок. Насчет своей готовности я бы, конечно, поспорила, но в целом и общем, настрой считан блестяще.

— Налысо побрить, — выдаю сдавленным голосом, глядя на свое обескровленное, выцветшее лицо в отражении.

— Хорошая шутка, — смеется Мамочка Доу, а у меня внутри все начинает дрожать и горло сводит спазмом. Качаю головой и едва слышно, предупреждая вопросы, впервые признаюсь:

— Это не шутка. У меня рак.

То, как меняется выражение всегда нахального лица с шокированного на сочувствующее провоцирует слезы. Склонив голову, жмурюсь и даю себе мысленных пощечин. Не хватало еще расклеиться перед посторонним человеком. Я ведь в салон пришла для чего? Чтобы привычка сдерживаться на людях не позволила жалости к самой себе взять надо мной верх, но видимо, это сильнее меня.

— Рыжуля, ну как же так, — сокрушенно шепчет Мамочка Доу, осторожно касаясь моей спины. Я же изо всех сил кусаю губы, что не заплакать и пожимаю плечами. Сама бы хотела знать ответ, но пока еще никто однозначный не дал, хотя предположений, безусловно, куча. От стресса, подавленных эмоций и прочего негатива до генетики с кармой наперевес. Выбирай, как говорится, что душе ближе.

Мне ближе, обычно, держать себя в руках и не задаваться бессмысленными «почему, да за что», но с приходом этой болезни, все ощущается не так, как всегда. Психолог утверждает, что это абсолютно нормально, что мое эмоционально-психическое состояние сейчас крайне нестабильное, так как на психику идет серьезная нагрузка и давление, но меня все равно бесит эта непроходящая уязвимость.

Делаю глубокий вдох и тихий выдох, и таки беру под контроль свои эмоции.

— Ладно, слезами горю не поможешь, так что… давай приступим, — утерев нос, заключаю, чтобы не смущать лишний раз Мамочку Доу, да и самой тоже как-то уже успокоиться.

— Вот и правильно, крошка! — всхлипнув, с силой сжимает эта большая, черная женщина своими пухлыми ладонями мои костлявые плечи, а потом ловит мой взгляд и, улыбнувшись по-матерински, горячо заверяет. — Не волнуйся, Мамочка Доу сделает все по красоте, а потом, если захочешь, подберет тебе первоклассные парики. От настоящих волос не отличишь. Главное — не переживай о такой мелочи. Вырастут. А ты и без них останешься роскошной, красивой бабой. Уж поверь мне, я тут всяких вижу, им даже волосы не помогают. Кстати, — оживляется она, вспомнив что-то, — у меня есть девочка одна. Да-да-да… Как же ее? Харпер, кажется. Так вот у нее был рак шейки матки. Тоже приезжала ни раз и ни два сбривать волосы, было несколько курсов химиотерапии. Сначала тоже плакала, а потом уже с улыбкой вся заряженная на борьбу. И что ты думаешь? Победила ведь! Мало того, родила недавно. Сама!

Я хмыкаю невесело, после выкидыша тема для меня крайне болезненная, и я не уверена, что когда-нибудь еще так рискну, хоть и заморозила зачем-то яйцеклетки по совету онкогинеколога.

— Так вот я к чему, — продолжает Мамочка Доу. — Она ведет терапевтическую группу поддержки женщин с онкологией…

— Ой, нет-нет-нет. Душевный стриптиз — это не мое, — начинаю качать головой, уверенная, что ничего такого мне не надо и вполне достаточно психолога, но Мамочка Доу настаивает.

— Так послушай сюда, крошка, я дам тебе этот чертов номер, и пусть он у тебя лежит. Сегодня ты в норме, а завтра может быть так хреново, что свет станет не мил. И вот тогда возьмешь эту визитку и сходишь, послушаешь, как люди справляются, как борются, как живут. Гарантирую, тебе после этого станет легче просто от мысли, что ты не одна такая.

— Не думаю, что это поможет, — продолжаю стоять на своем, уверенная, что от таких историй впаду в еще большее уныние. Тут бы со своей болью справиться.

— Не попробуешь — не узнаешь, — резонно замечает Мамочка Доу. — В любом случае, что ты теряешь?

Она ловит мой взгляд в отражении, и мне нечего возразить.

Спустя минут десять у меня на руках простая белая визитка с хаотично разбросанными, как конфетти, ленточками разных цветов на ней. Раньше я бы не поняла смысл дизайна, а теперь, к сожалению, знаю, что бирюзовая символизирует рак яичников, розовая — рак груди, бело-бирюзовая — шейки матки. Информация, конечно, на миллион…

Тяжело вздыхаю, а Мамочка Доу меж тем накидывает на меня парикмахерский пеньюар и предлагает для начала сделать «пикси», а за день до химии уже побриться.

Хочу возразить, что перед смертью не надышишься, а потом думаю, почему нет? Дышу ведь. Да и свою шаткую психику в самом деле лучше поберечь.

Когда Мамочка Доу принимается за дело, и волосы прядями опадают на пол, как листья по осени, я смотрю на это с каким-то философским принятием, хотя слезы нет-нет наворачиваются.

— Крошка, ну что я говорила? Ты глянь, такая стильная, дерзкая, просто женщина-вамп. С твоими скулами и точеными чертами смотрится сногсшибательно, а когда начнешь отращивать родной цвет и вовсе будет бомба, поверь мне. Так что давай, Рыжуля, в бой, ты справишься! — она взлохмачивает мои по-мальчишески короткие волосы, придавая им творческий беспорядок и ободряюще хлопает по плечам.

Улыбнувшись сквозь слезы впервые, наверное, за эти недели, касаюсь ее руки и благодарно сжимаю, глядя на себя в зеркало. Результат действительно превзошел ожидания: лицо посвежело и будто помолодело даже.

Я выглядела дерзко, загадочно с чисто французским шиком и мне это, как ни странно, понравилось, несмотря на худобу, которая в этом образе заиграла не красками болезни, а скорее чем-то бунтарским.

Приободренная, из салона я выпорхнула в бодром состоянии духа, но не успела сесть в машину, как раздался звонок. Это была Монастырская. Звонила она не в первый раз, но я не то, чтобы обижалась или показывала характер, просто у меня не было желания с кем-либо общаться, а уж тем более, делиться всем тем, что накрутилось, как снежный ком, когда я только-только начала обретать хоть какую-то почву под ногами. Мне разговор с сыном-то, пока я лежала в больнице, дался с трудом, а тут туманным «женские проблемы» не отвертишься. Монастырская начнет лезть под кожу и придется что-то говорить.

Вариант — послать, конечно, всегда есть, тем более, что я имею на него полное право после того, будто в другой жизни произошедшего, разговора, но у меня тупо нет сил на негатив и конфликты, поэтому пока мне проще так — отклоняя звонки.

Однако, не тут-то было, стоит подъехать к дому, как обнаруживаю на подъездной дорожке машину Монастырской, и такая злость берет, что решаю высказать все, что думаю о людях, не понимающих довольно не тонких намеков и лезущих ко мне со своим настырным «я». Сразу вспоминается мать, дочь и вся эта беспардонная вереница людей, выкрутившая мне все нервы.

48. Лариса

— По отклоненным звонкам разве неясно, что я не расположена к беседам и встречам? — с лету обрушиваю свое недовольство и раздражение на Монастырскую, стоит нам только выйти из машин.

Ей богу, пора нанимать охрану для дома или на пропускном пункте говорить, чтобы вообще никого не пускали, а то какой-то проходной двор.

— Очуметь! Вот это апгрейд! — будто не слыша меня, тянет Монастырская то ли пораженно, то ли восхищенно, но я меня это раздраконивает лишь сильнее. Конечно, зачем меня слушать, я же тут инсталляция.

— Мне повторить свой вопрос? — застыв в метре от подруги, складываю руки на груди и сверлю холодным взглядом ее загорелое, явно отдохнувшее где-то заграницей, лицо.

— Да нет, я и с первого раза услышала, — усмехнувшись, парирует Надя, не менее пристально оглядывая меня, — просто… ты не думала, что я тоже могу нуждаться в подруге, в ее поддержке и присутствии или только твои потребности важны?

— То есть я еще и крайняя? — вырывается у меня ошарашенный смешок. То, что меня выставят виноватой, стало неожиданностью, хотя если так вдуматься, претензия вполне резонная: последнее время я была отвратительной подругой, да и в целом, обращала внимание на себя больше, чем на окружающий мир. Так страдала, что превратилась в законченный эгоцентризм. Только моя боль имела значение, все остальное я считала поправимым. А ведь где-то сейчас как-то собирает себя по кусочкам мой любимый мальчик, которому я нанесла по-настоящему глубокую рану. Вот он имеет полное право выливать на меня тонны обвинений, требовать что-то, но Надя в контексте последней встречи… сомнительно.

— Да не делаю я тебя крайней, Лар, — тяжело вздохнув, сокрушенно произносит она. — Просто… извини меня, ладно? Ну, вот так… не подумала и выдала херню.

Она поджимает губы, и я вижу, что действительно сожалеет. Но вопрос — о чем конкретно? О том, что не смогла за меня искренне порадоваться или о том, что не получилось хотя бы промолчать?

— За что ты извиняешься? Это ведь твое мнение.

— Да никакое это не мнение, — поморщившись, отмахивается она. — Хреново просто было, завидно и все виделось в дурном свете. Понимаю, что оправдание — так себе, но как есть.

Она разводит руками, поджав губы, а потом, поясняя, и вовсе пускается в душевный стриптиз.

— Знаешь, я уже давно смирилась, что ничего и ни с кем толком не получается, во всяком случае с теми, к кому душа лежит. Убедила себя, что после тридцати пяти рассчитывать можно на хороший секс и отношения с понятными правилами, с четкими границами и чувствами, которые заканчиваются ровно там, где начинается чья-то зона комфорта. И вроде оно все правильно, удобно, но ни хрена не по-настоящему. А тут ты…

— Со своими островами, планами и охуенным мужиком? — с горькой усмешкой вспоминаю слова Богдана. Они полосует сознание, оставляя ноющую рану, сочащуюся сожалением.

Как бы я хотела вернуться в тот вечер и… просто вернуться, проживать его день за днем и никогда не знать всего того, что теперь составляет мою действительность.

Надя тем временем, засмеявшись, вновь согласно разводит руками, мол, истину глаголешь, и продолжает изливать душу, а я не могу не проникнуться.

Люблю ведь ее дурынду, да и в дружбе, как и в любых других по-настоящему близких отношениях, не бывает без сучка без задоринки. Где-то столкнуться характеры, где-то вылезет эгоизм, где-то махровое морализаторство и «хотелось, как лучше». В конце концов, все мы, порой, даем лишка, проявляем свои дурацкие настроения, заморочки, говорим лишнего. Я разве лучше?

То, что Надька не смогла тогда порадоваться за меня, так я ее сейчас вот в этот конкретный момент, когда она рассказывает, что решила дать себе и Анри еще шанс, и они провели прекрасные две недели в Монако, очень хорошо понимаю.

Не радуется мне, горько и тяжко на душе, да и завидно немного, о чем и сообщаю со смешком по дороге в дом, когда Монастырская признается, что на самом деле Анри не такой душнила и ей с ним спокойно, даже как-то надежно.

— Вот черт, надо было брать, — сокрушаюсь шутливо.

— А все, поезд уже ушел, — дразнится она и тут же добавляет. — Хотя чего тебе? Прибедняется тут еще, постыдилась бы! Молод, красив, популярен, ради тебя готов на все, хотя финт с этой Линдси я не очень поняла. Он вроде и так сейчас на пике, зачем ему пиар-роман?

По-моему, я даже вздрогнула, застыв на секунду вместе со споткнувшимся на мгновение сердцем. Эта новость была похожа на ножевое между ребер в темной подворотне. И хотя разумом я понимала, что она ожидаемая, учитывая, сколько ублюдок Сэми талдычил об этом, все равно спазм перехватывает горло, а за грудиной начинает гореть.

Все эти дни я сознательно изолировала себя от любой информации, зная, что как только услышу что-то о моем мальчике, сорвусь. Приползу на коленях в соплях и буду просить простить меня — дуру. Честно говоря, теперь, когда тиски ужаса и аффекта немного спали, и бессилие не выедает меня по крупицам, я думаю, что так и нужно сделать, хотя бы, чтобы он знал, что значил и значит для меня так много, что я готова ради его счастья и спокойствия сдохнуть в одиночестве, потерять его, отдать другой женщине, да все, что угодно, но только не причинять такую боль.

Господи, и откуда только он узнал про то, что я беременна? — сокрушаюсь в миллиардный раз за эти недели, подозревая, что без ублюдка Сэми не обошлось, хотя зачем ему так усложнять ситуацию?

Втягиваю с шумом воздух и трясущимися руками пытаюсь выудить из сумочки ключ, благо, стою спиной к Монастырской, и она не видит, как меня колошматит. Ну, или мне казалось, что не видит, потому что буквально через минуту звучит настороженный вопрос:

— У вас все нормально вообще?

— А ты, я так понимаю, за этим приехала — разузнать, что да как? — огрызаюсь, озвучивая промелькнувшую вдруг догадку и, найдя наконец, проклятый ключ, поворачиваюсь к Монастырской, которая выглядит ошеломленной.

— Вообще-то я приехала мириться, подарок вот тебе привезла, — она достает из фирменного пакета крошечные в бежево-серой гамме пинетки от Бёрберри в их классическую клетку и все... я рассыпаюсь, глядя на эту маленькую прелесть, которую никогда не наденут пухленькие ножки.

— Лар, ты чего? Плохо? — вскрикивает Надя, удерживая мое пошатнувшееся тело.

Сунув пинетки мне в сумку, она начинает материться, забирает у меня ключ и заводит в дом, причитая. — Господи, совсем прозрачная стала, в чем душа держится?! Токсикоз что ли замучал? Сейчас, подожди...

Подруга усаживает меня в столовой, вскоре приносит воды, после которой становится чуть легче.

— Получше? — сверлит меня Надя обеспокоенным взглядом и, когда киваю, с облегчением выдыхает, но уже в следующее мгновение, как у нее всегда бывает при стрессе, взрывается. — Нет, а какого черта ты разгуливаешь одна без помощницы? Твой о чем думает? Шарахнешься вот так в обморок, а рядом никого нет и все! Что вообще происходит, почему ты не на сохранении, у тебя вес критический, я это невооруженным глазом вижу!

Она еще несколько минут заливается, пока я не прерываю ее своим мертвенно-спокойным:

— Потому что ребенка больше нет.

Как и ожидалось, после моего признания Монастырская приходит в шок и ненадолго замолкает, но потом с еще большей силой обрушивает на меня град вопросов. Взвесив все, понимаю, что кота в мешке не утаишь, да и перед Надей нет смысла скрывать свою проблему, поэтому рассказываю, как есть.

На сей раз это дается проще. Без слез и рвущего на части отчаяния. Сухо, по фактам, будто и не о себе вовсе. Когда заканчиваю, воцаряется гробовая тишина, Надя оглушено оседает на стул и смотрит так, словно меня уже уложили в гроб и позвали всех попрощаться. Собственно, это одна из причин, по которой я не хочу никому ничего рассказывать.

К счастью, Монастырская быстро берет себя в руки и включает бойца. Расспрашивает все от и до: какая стадия, какой прогноз, план лечения.

— У тебя хорошие врачи? Надо все связи поднять. Я пробью по своим каналам, спрошу у Анри, может, европейских подключим. Тебя должны курировать лучшие! — бравирует она, явно не зная, как справиться с тем простым фактом, что против этой чертовой болезни человечество пока бессильно.

— Не переживай, у меня хорошая команда, они провели мне органосохраняющую операцию. Я обратилась вовремя, спасибо беременности и моему бдительному гинекологу, так что пока все идет по плану, — заверяю ее, хотя видит бог, мне на себя едва хватает сил, но сейчас в душе поселяется какой-то штиль. Возможно, это и есть то самое принятие.

Надя кивает, а потом задрожав, начинает плакать. Честно, никогда ее такой не видела.

— Нет, ну что за блядство! — прорывает ее негодованием. — Всякие твари живут себе и в ус не дуют, а тебе вот эта напасть! Да ты мухи за всю жизнь не обидела, все только терпела. И вот дотерпелась, пожалуйста! А я говорила, шли всех на хуй!

Ее голос срывается, и она тут же качает головой, видимо, осознав, что ее понесло. Втягивает с шумом воздух, и подойдя ко мне, присаживается у моих ног на корточки, заглядывая в глаза.

— Прости дуру, Лорик! Тебе и без меня хватает, чтоб я тут еще верещала. Просто… не могу… это так несправедливо! — всхлипнув, восклицает она с горечью и сжимает мою ледяную руку в своих горячих ладонях. — Все, замолкаю. Все будет хорошо, обязательно будет! Ты у меня сильная, столько всего прошла и через это пройдешь, а я буду рядом, как и всегда. Не сдавайся только! И, черт тебя дери, не молчи. Лар, ну е-мое! На операции одна, после тоже одна! Будто сирота какая-то! Ну, что ты, блин, за человек?!

— А что мне, вас еще утешать? — отшучиваюсь сквозь слезы, тронутая ее поддержкой, понимая вдруг, как мне этого все-таки не хватало.

— Ну, говорю же, я — дура, что с меня взять?! Но ты… Ты — это вообще что-то уму непостижимое. Как можно, Лар, с таким в одиночку? Ну, страшно же. Больно, да просто, блин, физически тяжело, а ты… Почему ты бережешь всех вокруг, кроме себя? Ну, ладно дети. Ты вечно над ними трясешься. Но он… Взрослый мужик. Ему двадцать пять лет вот-вот стукнет! Он в достаточно осознанном возрасте, чтобы принимать свои собственные решения. Так почему ты не оставила ему выбор? Почему ты не позволила ему просто быть любящим тебя мужчиной? Что это за мазохизм или это эгоизм и твоя гипертрофированная после Долгова гордость? Как там? Лучше оставить самой, чем дождаться, пока бросят, да?

Надя прожигает меня горящим взглядом, а я опускаю свой затравленный, потому что в ее речи безусловно есть доля истины, но в этой истине любовь к моему мальчику занимает превалирующее место. Со стороны всегда легко говорить «дай ему выбор, пусть он сам решает», но как, когда я до сих пор, будто наяву слышу надтреснутый голос, обессиленно шепчущий «Я устал… Ты не представляешь, как я устал, дроля…». Как мне от этого отмахнуться? Как забыть?

Я не хочу стать его усталостью и бременем, однако, быть той, что причинила такую боль, тоже невыносимо.

Конечно, правильнее всего — быть честной, и я почти решаюсь, но войдя после отъезда Нади в интернет, вижу свежие фото Богдана в обнимку с миниатюрной, фигуристой блондинкой на какой-то премьере, и думаю, а не поздновато ли хватилась?

Выглядит мой мальчик вполне себе довольным, расслабленным и смотрит на девочку так... словно она…

Нет-нет-нет, хватит накручивать. Это просто пиар — роман и не более. Просто игра.

49. Лариса

Конечно же, я не смогла так просто успокоиться и начала мониторить все, что пропустила за эти недели.

Зачем? Если бы я знала. Наверное, Надя права: и я просто мазохистка.

Это было похоже на наваждение, в котором я вязла с каждым кликом все сильнее и сильнее, листая новость за новостью, фотографию за фотографией, жадно впитывая каждый кусочек жизни моего мальчика. Она у него била ключом: куча интервью различным изданиям, участие в разных шоу, рекламных кампаниях и даже съемки в клипе друга, о которых он рассказывал с искренней улыбкой на шоу Кэмела, в остальном часто вел себя дерзко, даже по-хамски.

Монтойе обещал нокаут в первом же раунде, журналистам, которые задавали тупые, бестактные вопросы, высказывал все, что думает о их провокациях, зарвавшихся и вовсе посылал по известному маршруту. Однако, это не было попыткой привлечь к себе еще больше внимания или четко продуманной имиджмейкерами игрой на камеру, хотя кто их знает, в любом случае Богдан оставался собой и делал, как чувствовал.

Что ж, он мог себе это позволить. У него действительно был прайм-тайм: его хотели везде и всюду, и готовы были закрыть глаза на многие выходки. Надо сказать, он не переходил границ, просто не позволял нарушить свои. Да, порой, эксцентрично, порой, грубо, но это нравилось публике и отлично продавалось, что, конечно, решало.

Вообще образ у него сложился крайне заманчивый: взрывной, справедливый, острый на язык, но в то же время максимально закрытый и загадочный. Само собой, многим хотелось эту загадку разгадать. Посыпалось куча статей и домыслов о его непростом детстве, сомнительной юности и, конечно, истории с Агриппиной. Вылезли какие-то непонятные люди в том числе папаша с желанием нажиться.

Прочитав заголовок «Я заложил в него фундамент для чемпионского титула!», у меня глаза на лоб лезут, и такой злостью накрывает. Хочется воспользоваться методами ублюдка Сэми и заткнуть глотку всем этим прихлебателем навсегда.

Даже представить не могу, каково сейчас моему мальчику в эпицентре такой клоаки, хотя фото папарацци, на которых он выходит из клубов, ресторанов, уезжает с вечеринок или выходит из аэропорта с поднятым средним пальцем, отчего отчетливо видно сбитые в кровь казанки, дают немного представления, заставляя внутри все сжиматься от сожаления, беспокойства и, чего греха таить, ревности.

Едкой, горькой, бессильной. Ибо вопросы о личной жизни, конечно же, тоже сыпались рекой. Всем было любопытно, из-за кого вообще весь сыр-бор, но Богдан поначалу отшучивался, что уже ответил на этот вопрос Монтойе и не хотел бы повторяться, потом просто игнорировал, а вчера закрыл всем рты выходом с Линдси Кёртис на красную дорожку. Сам он никаких комментариев не давал, привычно отмахнувшись от вопроса о личной жизни, зато певичка разошлась по полной.

— Мы познакомились пару месяцев назад на какой-то вечеринке, я уже не помню, — щебетала она, смущенно улыбаясь на камеру, — между нами сразу заискрило, но и я, и Бо находились тогда в отношениях, поэтому не дали этому развитие. А тут случайно пересеклись в клубе и разговорились. Я была абсолютно разбита после расставания, Богдан — тоже. Даже, не верится — такое совпадение… Думаю, в тот вечер нас свела сама судьба. Мы поняли друг друга буквально с полувзгляда, проговорили всю ночь и с тех пор все закрутилось-завертелось. У меня чувство, что я, наконец, обрела часть своей души, вот настолько эта связь ощущается всеобъемлющей. Это безумие, но я так счастлива.

— А что насчет той женщины, из-за которой сорвался бой? — конечно же, не может репортер не попытаться что-то вынюхать, но эта девочка оказывается не так проста.

— Мамы Богдана? — включает она дурочку и хлопает ресницами, хотя вдумчивый, серьезный взгляд выдает ее с головой.

— Нет, той, с которой он встречался.

— А что с ней может быть? Она в прошлом, — пожимает девочка плечиком с таким видом, будто это само собой разумеющееся и с лучезарной улыбкой мастерски переводит тему.

Я смотрю на нее и не чувствую негатива, но мне нечеловечески больно быть «прошлым» на фоне такого «настоящего»: очень располагающего, симпатичного, явно неглупого, хотя иногда, когда удобно, изображающего миленькую, наивную блондиночку.

Они с Богданом очень гармонично смотрятся. Красивая пара, блюпринт, как верно подметил Ли Рой. Осознавать это горько, а видеть, как Богдан тепло смотрит на эту девочку, как нежно прикасается к ней, прижимая к себе — невыносимо, но я смотрю, вглядываюсь, вгрызаюсь в каждый пиксель и распадаюсь на куски. Меня не утешает, что это наверняка пиар. Мне просто плохо от решения, которым я на эмоциях, на страхе и аффекте обрекла себя на это выедающее одиночество, ревность и крутящуюся на репите мысль, что, если бы не поддалась панике и объяснила Богдану ситуацию, как есть, все было бы по-другому.

Теперь же, получив то, чего добивалась, со слезами осознаю, что самой себя осталась только треть. Вторая — жгучая, страстная ушла вместе с Богданом, а третья — погребена с ребенком под завалами несбывшихся надежд.

Понимая, что меня снова засасывает в болото безнадеги, закрываю все вкладки и, подойдя к открытому окну, устремляю взгляд в ночь, впиваясь пальцами в мраморный подоконник. Прохладный летний бриз пронизывает насквозь, кутая тело в сквозняк, как в плащ. И хотя я знаю, что мне нельзя простывать, все равно стою, будто надеюсь, что ветер сможет прогнать из головы жалящее беспокойство, но оно лишь нарастает сильнее, шепча: «А что, если еще не поздно поговорить, объяснить? Просто, чтобы знал, как оно на самом деле.».

Зажмурившись, качаю головой, пытаясь вытравить наваждение, прогнать его, как прогоняют черную кошку, шипящую у порога темным предзнаменованием, но оно уже начало пускать свои когти, сколько я не повторяла себе, что ни к чему теперь тревожить моего мальчика, что причины уже не имеют значения. Нет моим проблемам и объяснениям места в его жизни, да и не нужны они ему больше. Он справился, шагает дальше. Надо просто оставить его в покое и самой уже успокоиться, поберечь те крупицы здоровья, что у меня остались.

За три часа до того, как маленькая надежда на лучшее окрасит небо в нежно-розовый цвет меня, наконец, разбивает усталость, и я ложусь спать.

Следующий день начинается уже привычно: созвоны с ассистентами и замами по дороге в больницу, позже заезжаю в офис, чтобы подписать срочные документы, а после мы с Надей выбираемся на обед, который то и дело прерывается сначала звонком Оли, потом Долгова, а после Дениса. На последний отвечаю, а о причине первых двух вполне догадываюсь.

— Мам, ты как? — поздоровавшись, спрашивает сын. После того, как я попала в больницу, он сменил отстраненность на обеспокоенность и теперь старался звонить почаще, каждый свой звонок начиная с этого вопроса. Даже боюсь представить, что бы с ним было, если бы он в тот вечер оказался дома и застал скандал.

— Все хорошо, родной, как ты, как отдых?

Денис коротко делится впечатлениями, а потом снова неловко спрашивает:

— Ты правда в порядке? Хочешь я приеду?

Сказать, что я удивлена — не сказать ничего. Чтобы сын добровольно отказался от каникул на Ибице с отцом?! Честно, осознаю это с трудом, хоть и безумно тронута. В голове мелькают догадки, что может, дело в девушке, с которой он, кажется, начал встречаться, но сын делает это предположение несостоятельным, обмолвившись в ходе разговора, что на Ибице сейчас отдыхают почти все его друзья и девушка в том числе.

— Ты тоже могла бы приехать после открытия. Тебе надо отвлечься, отдохнуть, — предлагает он, а меня будто хлыстом ошпаривает понимание, что он все знает про нас с Богданом и знает, похоже, давно.

Пазлы складываются в ровную картинку: и его отстраненность, а также то, что он перестал ходить на тренировки к Богдану, обретают смысл.

Едва не застонав от досады и неловкости, представив каково ему было хранить все в себе, сглатываю тяжело, в то же время тронутая его заботой, поддержкой и уважением к моему личному пространству. Ведь даже несмотря на неодобрение и, вероятно, обиду за обман, он продолжает хранить молчание и так искренне переживать за меня, по всей видимости, узнав новости об отношениях Богдана и Линдси, что мне просто не верится, что мой малыш так повзрослел.

— Это знак, — резюмирует Надя, когда, закончив разговор, делюсь с ней его подробностями. Я недоуменно вскидываю бровь, а она поясняет. — Чтобы не проживать все в одиночку, а позволить людям, на алтарь которых ты, считай, всю свою жизнь положила, отдать свой долг и быть рядом в такую сложную минуту.

От столь высокопарного довода у меня, если честно, закатываются глаза и становится даже смешно, особенно, в контексте моей семьи. Ладно Денис, его взросление прошло без Долговского влияния, и он не совсем оторван от реальности, а вот что касается дочери, то тут случай в своем эгоизме весьма запущенный.

— Ну, они меня об алтаре не просили — это, во-первых, — отзываюсь спокойно, — а во-вторых, мне просто пока так удобно. Я не хочу никого утешать, пытаться давить из себя улыбки, когда мне не улыбается, чтобы всем было спокойно. У меня нет на это ресурса.

— Так тебя никто и не просит.

— Конечно, не просят, этого и не требуется, ты просто чувствуешь себя обязанным казаться сильнее, чем ты есть — вот и все.

— Так может, в этом и есть смысл, чтобы не опускать рук, не давать себе расклеиваться? — подбрасывает Надя вполне себе дельную мысль.

Я хмыкаю и, задумавшись на мгновение, соглашаюсь:

— Может. Но я устала казаться, хочу хотя бы раз просто быть. Знаю, способ сомнительный, но другого мне жизнь не оставила.

— Но ты же не можешь скрывать вечно.

— И не собираюсь, расскажу, как Денис вернется с каникул. Надеюсь, тогда уже земля под ногами не будет так сильно гореть, и я обрету, наконец, равновесие. Пока оно шаткое.

Надя на мои чаяния тяжело вздыхает, но не возражает. Постепенно мы возвращаемся к обсуждению открытия ресторана, но нас снова прерывает звонок Оли, который я без лишних раздумий отклоняю.

Как бы у меня не болела за дочь душа, как бы я не скучала по ней, забыть то, как она ради своего удобства скооперировалась с людьми, что причинили мне столько боли, не могу, да и не хочу. Как не хочу больше быть матерью, которой звонят лишь тогда, когда она вновь становится удобной.

К черту!

Сейчас у меня другие заботы, чтобы вновь выяснять отношения с дочерью, но однажды я обязательно ей скажу то, что думаю, а пока пусть как-нибудь без меня радуется тому, что ее репутация в университете не пострадает.

Последующие дни до открытия проходят в суматохе и бесконечной борьбе с собой, чтобы не сорваться и не поехать к Богдану. Выиграла ли я эту борьбу?

50. Лариса

Хотелось бы сказать, что да, но… увы.

«Я просто поеду, взгляну краем глаза и все» — после долгих метаний попыталась я заключить с самой собой сомнительное соглашение, ну или попросту сдаться. Только на сей раз моя капитуляция отзывалась не горечью, а лихорадочным волнением, сколько ни повторяла себе, что творю черте что.

Знаю, это глупо, нагло и вообще ни к чему, но хоть убейте, не могу сдержаться. Зудит под кожей и тянет, просто безбожно тянет к Богдану.

Сейчас, когда ужас болезни потихонечку отступил и не шарашит по мозгам концом света, выползают мои задавленные чувства и главное из них — осознание потери и безграничной тоски.

Я скучаю. Я так нечеловечески скучаю, что меня накрывает с головой, и ничего не могу с собой поделать, сколько не взываю к разуму и логике резонным «Какой, черт возьми, в этом смысл? Чего ты хочешь добиться? Запутать все ещё больше? Какая у тебя цель?».

Но как там говорят: «У самурая нет цели, есть только путь».

Всю дорогу до Бель-Эйр я нахожусь в шаге от того, чтобы развернуть машину обратно, но нога упрямо давит на газ, потому что иначе меня на ошметки разнесет от этой невменяемой потребности, сама не знаю, в чем. Просто в нем, наверное…

Завидев ставший уже родным дом, внутри все обрывается и начинает дрожать.

Паркуюсь на обочине в метрах ста и смотрю сквозь пелену подступающих слез на горящий в окнах первого этажа свет.

Свет, на который я больше не имею никакого морального права. А ведь ещё недавно даже не догадывалась, что скоро данность станет сверхценностью, теперь же дышать не могу.

Всего лишь окна и бетонные стены, а меня уже разматывает от одной мысли, что за ними мой любимый, единственный, самый нужный человек.

Не знаю, сколько так сижу, привалившись к рулю и загипнотизировано сверля окна.

В только-только заживающих швах от неудобной позы начинается зуд и натяжение, но я не обращаю внимания. Все, что меня сейчас волнует — дома ли Богдан? Будто его присутствие за толстым забором в нескольких сотнях метров от меня что-то изменит, облегчит этот неутихающий пожар вины, тоски и неопределенности.

Будь я той стервой и сукой, какой себя позиционировала, воспользовалась бы ключами, что лежат в сумочке на соседнем сидении, но я всего лишь «жалкое подобие», слишком любящее, чтобы тревожить и напрягать, но при этом едва справляющиеся с этой любовью.

Уронив голову на руль, пытаюсь взять себя в руки, вспомнить, что я — взрослая женщина, а не бестолковая школьница, выслеживающая объект своей страсти в надежде хотя бы зацепить взглядом его затылок. Увы, не помогает.

К слову, в школе я такой дуростью не страдала, чем несказанно гордилась, зато теперь, видимо, восполняю все пробелы развития, как всегда, не вовремя и неуместно. Но что поделать, такая уж Лариса Прохода. Недотепа — дроля. Теперь в значении точно сомневаться не приходиться.

С тяжелым вздохом поднимаю голову. Кинув последний взгляд на особняк, завожу машину и разворачиваюсь, чтобы, наконец, уехать и не травить себе душу, да так и застываю, словно лань в свете фар вывернувшего из-за поворота новенького спорткара ярко-оранжевого цвета с открытым верхом.

Жмурюсь от яркого света, но мне не нужно видеть, чтобы понять, кто за рулем, я просто чувствую. Каждым мгновенно натянувшимся нервом, порой, венами, по которым обжигающим кипятком разносится адреналин, бросая тело в неконтролируемую дрожь.

Глаза в глаза — яростные, бушующие смертоносным штормом и меня нет: захлебываюсь, тону и падаю-падаю-падаю, разбиваясь об дно боли без возможности всплыть, ибо замечаю сидящую рядом Линдси Кертис и все становится понятно.

Вокруг ни души: ни папарацци, ни фанатов, разыгрывать спектакль не перед кем и незачем, а он все равно везет ее к себе ночевать…

Это не пиар, не игра, а реальность, причём спродюсированная моими собственными усилиями, так что некого винить, кроме себя самой, да и не хочется, если честно.

Хочется отмотать на полчаса назад и не приезжать, не знать наверняка и глупо верить, что меня не заменили в течении одной недели.

И нет, это не предъява, просто сердцу плевать на доводы рассудка, у него свои законы и правила, а кто там виноват, кто прав и право имеет — неважно. Оно все так же любит и сходит с ума от ревности, не принимая никаких «но». Даже, если это «но» — чек, мной самолично выписанный, на развернувшуюся картину.

Секунды складываются в вечность, а десять метров в пропасть. Непреодолимую, разверзающуюся все шире и шире по мере отсчета тех самых секунд.

Уезжай, уезжай, уезжай! — настойчиво долбит в висках, но тело, будто парализовало под острым, как клинок, взглядом, да и я не могу оторвать свой, впав в транс загипнотизированной заклинателем коброй — напряженной, готовой обороняться и вместе с тем умереть прямо здесь же, прекрасно осознавая, какая агония ее ждет за пределами схлестнувшихся в одной точке обломков общей вселенной. Но сейчас… сейчас есть только любимые черты: красивые, четко-очерченные губы, сжатые в плотную, суровую полосу, волевой, упрямый подбородок с едва заметной ямочкой, мужественная челюсть по краю которой ходят желваки и хмурые, широкие брови, над пустыми глазами, похожими на дула пистолетов, от которых хочется сжаться в комок. И я сжимаюсь, съеживаюсь вся, ибо на мое немое сожаление и боль ответ читаю лишь один: «Уберись с дороги и больше никогда не появляйся передо мной!».

Иного, конечно, ожидать и не стоило, но менее больнее от того не становиться. Сглатываю колючий ком в горле и смотрю сквозь выедающую глаза пелену, как Богдан, до последнего глядя мне в глаза, сдает назад, а после, объезжая по дуге, срывается на полной скорости к своему дому.

Ночь разрывает взбешенное рычание мотора, которое с каждой секундой, удаляясь, становится тише, пока не затихает вовсе вместе с моим измученным, будто уставшим биться, сердцем.

Идиотка! Господи, какая же ты идиотка! И о чем ты только думала, приехав?! — корю себя, спускаясь с холмов, смеясь и плача. У меня кипит кровь от боли, стыда, ревности и злости. Я злюсь на себя, на Богдана, на весь этот чертов мир и обстоятельства, что сложились таким образом.

И нет, это не отказ от своего решения, я по-прежнему хочу, чтобы мой мальчик был счастлив, чтобы проживал эту жизнь в полной мере, но на деле это не так просто принять. Я не святая, и мне плохо.

Мне так, черт побери, плохо! Стараюсь не думать, не представлять. Напоминаю, что мне нужно заботиться о здоровье, но в итоге сижу на теплом кафельном полу, свернувшись в калачик и позволяю прохладным, напористым струям воды избить мое тело, заставляя его дрожать то ли от безысходности, то ли от холода, то ли от всего разом.

К счастью, измотанность быстро накрывает мое сознание прохладным одеялом сна, давая истощившемуся организму немного отдохнуть.

Следующие дни до открытия ресторана проходят в томительно-нервозном ожидании.

Я жду, чем аукнется моя безрассудная выходка. Почему-то казалось, что Богдан не проигнорирует ее и захочет докопаться до сути, чего я, с одной стороны, боялась, а с другой, наверное, ждала и даже желала. Но выражение «бойтесь своих желаний» не зря придумали.

Открытие ресторана было запланировано на обеденное время. К тому моменту я окончательно перебесилась, перегорела в горниле своей ревности и надежды на что-то, но в итоге смирилась и приняла, как данность последствия собственных действий, ставя мучительную, но окончательную, а главное — осознанную точку без паники, без злости, без страха и ужаса, но с незаживающей, кровоточащей раной в груди, которую мастерски скрыла за элегантным, но в то же время довольно простым образом.

Маленькое, коротенькое, черное платье, изящные, вишневые слингбэки на невысоком каблучке, минимум аксессуаров — только браслет, подаренный Богданом и вишневый клатч от Прада, неброский макияж с акцентом на глаза — вот, собственно, вся моя броня, которой вполне должно было хватить на елейные улыбки приглашенным репортерам, особое внимание звездам и благодарности гостям, тем более, что Надя с Анри и командой были на подхвате. Однако, я все равно волновалась.

Как все пройдет? Что напишут критики? Насколько это зайдет публике?

Пусть последние недели дела ресторана отошли для меня на десятый план, все же он — мое детище, то, чему я отдала год своих сил, энергии и вдохновения. Возможно, это вообще последнее, значимое, что я сделаю в этой жизни и хотелось бы, чтобы оно не обернулось грандиозным фиаско.

И все в общем-то шло неплохо. Я, собрав себя в кулак, пообщалась с довольно именитым критиком, что соизволил почтит нас своим вниманием и сидел теперь с постным лицом, чиркал что-то в своем блокноте, дала парочку комментариев светскому хроникеру, сфотографировалась с приглашенной моделью, что пропагандирует вегетарианство, еще с какими-то заглянувшими звездами и поприветствовала всех гостей. К вечеру народу стало прибывать еще больше, и я почти расслабилась.

Гром среди моего почти ясного неба прогремел гомоном журналистов на улице и непрерывными щелчками фотокамер, а потом я почувствовала, как тяжелый взгляд ударил мне в спину, оставляя физически ощутимые гематомы. И не надо было разворачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.

51. Лариса

Я не оборачиваюсь, однако боковым зрением все равно цепляю, что Богдан не один, а со своей Линдси.

Ну, да, с кем же еще ему теперь быть?!

Из меня рвется ядовито-горькая усмешка. Как говорится, хотела реакцию — получи и распишись.

Спасибо, конечно, но я, пожалуй, пас. Как-то не уверена, что выдержу такую шоу-программу. Знаю, что Богдан приехал спросить, если не за все, то за недавний визит — точно. Само собой, у него кипит, и хочется задеть за что сможет. Жаль, ему невдомек, одно его присутствие уже наносит раны.

Свербящие, рваные, воспаленные чувством вины и ревностью, что рвется из меня обезумевшей зверюгой, которая того и гляди сорвется с цепи. Этого допустить я никак не могу, поэтому знаком прошу Надю, обеспокоенно мечущуюся взглядом от меня к парочке, заняться ими, а сама планирую ретироваться из зала в подсобку на время их пребывания, но не успеваю и шагу сделать, как слышу развязное, заставившее всех в зале обратить на себя взгляды:

— А что, хозяйка нас даже не поприветствует? Или мы рожей не вышли для ее персонального внимания?

На мгновение повисает оглушительная тишина, все оборачиваются в мою сторону и с любопытством начинают следить за развернувшейся сценой. Я застываю на месте с колотящимся где-то в горле сердцем, понимая, что Богдан не просто пришел спросить за недавний визит, он пришел отыграться по полной программе.

Ну… что ж, хорошо, я позволю. Заслужила ведь, да и моему мальчику, наверное, станет легче, если выплеснет все, что накипело. Так что… жги, любимый.

С этой мыслью натягиваю на искаженное лицо маску учтивой невозмутимости и, судорожно втянув воздух, разворачиваюсь к «дорогим» гостям.

Зал мгновенно отмирает, наполняясь щелчками фотокамер приглашенных фотографов, несмелыми шепотками, а после уже полноценным гулом голосов, но я ничего не замечаю, кроме парализующе-пристального взгляда, а точнее — хлыста, рассекающего кожу каждым взмахом ресниц. Хищно скуластое лицо по мере моего приближения кривится в непонятной эмоции, но я лишь прямее держу спину.

— Вот сучонок! — поравнявшись со мной, цедит Надя сквозь зубы. — Ты глянь, как лихо звезду словил. Давай, я им займусь, быстро гонор свой поубавит.

Качаю головой. Наде не понять, что это отнюдь не «звезда», а у меня нет желания объяснять.

— Не надо, все нормально, я разберусь, — заверяю мягко и, чтобы не накалять лишний раз, отсылаю ее подальше. — Попроси, пожалуйста, администратора прислать официанта.

Монастырская недовольно поджимает губы, явно едва сдерживая возражения, но лишь качает головой и уходит выполнить мою просьбу. Я же, собрав остатки сил, делаю последние шаги и каменею вежливой статуей возле моего любимого мужчины, вальяжно развалившегося в первом попавшемся кресле и нетерпеливо покачивающего ногой, пока его девочка что-то торопливо нашептывает ему на ухо, нежно поглаживая коротко-стриженный затылок и просительно заглядывая в глаза.

— Пожалуйста, малыш, — доносится до меня умасливающие нотки приторно-сладкого мурчания, от которого хочется закатить глаза.

Господи — боже, в каком месте Красавин «малыш»?

Хотя для меня вполне мог бы быть, но как-то даже в шутку никогда в голову не приходило. Настолько у Богдана сильная, мужская энергетика, что даже при нашей разнице в возрасте я в нем видела исключительно мужчину, а не мальчика и уж, тем более, не «малыша». Но причем тут я и мои ощущения, если рядом с ним теперь эта девочка?

Словно в подтверждение, она легонько целует его в губы, отчего мои нервы обжигает кислотой. Впиваюсь ногтями до режущей боли в ладони, сжимая похолодевшие пальцы в кулак и не дышу, повторяя про себя, как мантру:

«Не скули, ты сама виновата!»

Вот только не помогает ни хрена. Линдси, улыбнувшись Богдану, по-хозяйски стирает с его губ свою красную помаду, а у меня разве что глаз не дергается.

В эту секунду я почти ненавижу певичку и Богдана с ней заодно, показательно не обращающего на меня внимания, словно я всего лишь персонал. И пусть так оно, в сущности, и есть, но меня все равно бесит и задевает этот фарс, хоть и понимаю, что ничего сверх в глазах сторонних людей не происходит. Типичное поведение знаменитостей. Как говорится, скажи «спасибо», что они вообще почтили своим вниманием твою забегаловку и сделали ей рекламу. Ради такого пиара многие предприниматели отдают космические суммы. И с этим, конечно, сложно поспорить, присутствие звезд такого уровня, как Линдси Кертис и Богдан — это безусловно успех и огромный приток посетителей, но космические суммы не идут ни в какое сравнение с тем, как дорого мне это все обходится морально!

Я буквально голыми руками собираю ту осколочную пыль, в которую рассыпаюсь при каждом взгляде на него, на них, сколько ни напоминаю себе, что надо задвинуть свое личное и просто, черт возьми, перетерпеть. Сама ведь заварила, так чего жаловаться?!

Выдохнув, как можно незаметнее, давлю сквозь спазм стандартное приветствие и радушную улыбку. Раз моему мальчику хочется устроить спектакль, он его получит.

— Добро пожаловать! Рада видеть вас в своем ресторане. Извините, что сразу не подошла, хотела дать вам время…

— Да-да, можно нам уже стол на пять человек, — поднявшись с кресла, раздраженно обрывает Богдан. Слегка теряюсь от столь хамоватого выпада, кровь с размаху бьет в лицо, и я несколько секунд просто стою и таращусь, едва сдерживая истеричный смешок, зато Линдси не пасует. Льнет ласковой кошечкой к Богдану и, нежно коснувшись его щеки, обращает внимание на себя.

— Малыш, ну что ты заводишься из-за ерунды?! Оно того совершенно не стоит. Хочешь поедем в другой ресторан? — предлагает миролюбиво и заодно шлет мне извиняющуюся улыбку, от которой выедающая меня боль и неловкость возводится в абсолют.

Что ни говори, а тяжело признавать, что нынешняя пассия твоего мужчины — довольно милая девушка, ведь куда проще, если бы это было не так.

Увы, чисто по-женски покрысить с Надей, похоже, не получится. Линдси Кертис действительно прелесть: открытая, смешливая, тактильная, легкая на подъем — в общем, моя полная противоположность, которая Богдану отлично подходит и по возрасту, и по темпераменту, и по статусу.

Да, только вот с «неподходящей» он пылинки сдувал, а тут воротит нос и делает мозги, — иронизирует внутренний голос, вызывая у меня усмешку, но она отнюдь не самодовольная или победная. Просто удивляюсь, как оно порой бывает…

— О, вы тоже только приехали? — раздается позади довольно узнаваемый голос. Из-за моей спины выходит один из тех рэперов, что слушает Денис, и протягивает Богдану руку.

— Да давно уже, все никак не дождемся, когда нас посадят за стол, — недовольно закатывает Красавин глаза, натягивая мои нервы до предела, и приобнимает высокую спутницу рэпера. — Привет, Изи.

Они обмениваются приветствиями, я же потихонечку перевожу дух, сигнализируя явно обеспокоенной Наде, что все в порядке и, наконец, провожаю компанию к столику.

Пока они усаживаются в кожаные кресла, удобству которых я уделила особое внимание в свое время, рассказываю о нашей философии здорового питания и шеф-поваре Джули — ее таланте привносить изысканный, гастрономический опыт в веганскую кухню.

— С чего бы вы посоветовали начать? — воодушевленно спрашивает Линдси, глядя в наше аутентичное меню, и явно слабо понимая, что из себя представляют по вкусу какие-нибудь «устричные артишоки» из пюре в форме сердечек, выложенные на отдельные листья с добавлением хрустящих вешенок, икры из морских водорослей и соуса беарназ из желтых томатов.

— Думаю, Флойд сориентирует вас с учетом ваших предпочтений, — представляю им их официанта на сегодня и добавляю, чтобы повысить лояльность. — От себя же в качестве комплимента хочу предложить вам аперитив. Бурбон, настоянный на копченых грибах, с лаймом и агавой, посыпанный трюфелем — один из маст-хэвов нашего бармена.

— О, нет-нет, мне теперь алкоголь нельзя, — открещивается Линдси и, улыбнувшись, едва заметно бросает заговорщический взгляд на Богдана, вот только я замечаю, и у меня кончаются все слова, да что там? Я сама прямо здесь и кончаюсь от промелькнувшей догадки.

Господи, нет! — обрывается все внутри. — Нет, нет, нет! Он так не мог. Не мог ведь?

Ловлю остекленевшим взглядом его пристальный, въедливый, будто пытающийся вычленить во мне что-то. Но во мне ничего нет в данную минуту, кроме потрясения и шока.

Если Богдан хотел причинить мне боль, то у него не получилось. Мне не больно, мне вообще никак: сломана, раздавлена, убита.

На автомате выдавливаю из себя что-то вежливое напоследок, даже предлагаю заменить бурбон на какой-то безалкогольный, похожий коктейль, и уже готовлюсь ретироваться, как сочащийся арктическим холодом, любимый голос маскирует безапелляционное «поговорим наедине» под:

— Где тут у вас туалет?

52. Лариса

Пожалуй, я могла бы сыграть в несознанку и, указав направление, скрыться, как и хотела где-нибудь в служебке, но какой смысл?

Богдан своего добьется. И судя по настрою, способом заморачиваться не станет. Не то, чтобы я боюсь публичного скандала, просто у меня сейчас такое пристукнутое состояние, что хочется махнуть на все рукой и будь, что будет. Больнее уж точно не станет. Хотя, видит бог, я вообще не особо понимаю, к чему теперь разговоры и этот визит, если Красавин умудрился заделать девчонке ребёнка.

А ведь ещё месяц назад любил, жить не мог, детей хотел. И нет, это не претензия. Конечно, он волен делать, что угодно. Но я никогда не устану поражаться, как у мужиков так лихо выходит, буквально по щелчку пальцев: сегодня люблю одну, завтра сплю с другой. Потерял одного ребенка, сделал другого. Последнее ранит сильнее всего, ибо я не понимаю…

Где хоть немного скорби, переживания, сожаления? Почему у мужиков секс — панацея от любых проблем и душевных терзаний, если таковые вообще были?

Риторический вопрос, на который уже даже не хочется знать ответ.

Но я все равно зачем-то прусь в уборную. На автомате, наверное. Раздавленная, оглушенная не изживающим себя ощущением заменяемости, незначительности.

Возможно, именно этого Богдан и добивался.

Что ж, браво! Осталось только добить.

С этими мыслями захожу в туалет и, развернувшись на каблуках, натягиваю маску вежливого присутствия, а сама, наконец, беспрепятственно жру взглядом любимые черты: они заметно заострились, обозначая ещё сильнее скулы и, в целом, фактурность по-мужски красивого лица той дикой, грубоватой красотой, от которой, как у дурочки внутри все обмирает и кажется, ещё чуть-чуть и начнут подгибаться колени.

Щелчок зажигалки возвращает меня в реальность.

— Здесь не курят, — не могу не высказать недовольство.

В конце концов, у меня ресторан с философией здорового образа жизни! Но кого это волнует? Уж точно не Богдана.

— Ну, флаг им в руки, — глядя мне в глаза, нахально делает он глубокую затяжку, всем своим видом насмешничая «ну и что ты мне сделаешь?».

А что я могу? Только с шумом втянуть воздух и закатить глаза, демонстрируя, каким ребячеством считаю его выходку.

Несколько долгих секунд, а может и минут мы просто стоим, и пристально смотрим друг на друга. Это нервирует. Я чувствую себя неуверенно и неловко. Да и как иначе, будучи «жалким подобием женщины»? Держать спину прямо тощей, больной, оболваненной почти под ноль, когда в зале сидит цветущая, сексапильная замена — что-то на грани невозможного, но я стараюсь изо всех сил. Сдерживаюсь кое-как, сжимая ледяные пальцы в кулак, чтобы не одернуть подол платья и не обхватить свои озябшие, так и норовящие опуститься под гнетом царящего между нами напряжения плечи, хотя безумно хочется спрятаться от въедливого, совершенно недоброго внимания с едва уловимым оттенком глумливости, что вскоре прорывается наружу грубым:

— Ну, и видок, ты похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется. Еще прическа эта отстойная… Жуть. Тебе надо лечить РПП, а то выглядишь крипово, когда трындишь про всю эту хуйню о здоровом питании.

Он цокает, вновь затягиваясь сигаретным дымом, а я сглатываю острый ком унижения, однако губы сами кривятся в холодной усмешке.

Да, больно, зато теперь знаю, в каком ужасе он был бы, если бы увидел меня лысой. Легче ли от того, что убедилась в правильности своего решения? Ничуть. Где-то в глубине души мне по-женски хотелось, чтобы он заметил, понял, но разумом понимаю, о болезни думают в самую последнюю очередь.

— Не помню, чтобы спрашивала твоего мнения, — парирую меж тем холодно.

— Конечно, не помнишь, — едко ухмыляется Богдан и тут же хлещет в ответ. — Ты ведь не спрашиваешь, просто берешь и сливаешь в унитаз моего ребенка.

Справедливый выпад, но боже… Как же хочется возразить, оправдаться, рассказать и вместе с тем меня накрывает гневом.

— А ты так расстроился, что пошел и в тот же вечер заделал нового, — вырывается прежде, чем успеваю подумать, ибо кроет. От бессилья, разочарования и невозможности что-либо исправить.

Богдан меняется в лице и медленно начинает надвигаться на меня, яростно цедя сквозь зубы:

— Пошла ты на хрен со своими предъявами! Я тебе ничего не должен, поняла?! А уж распускать сопли из-за такой суки… да я лучше солью бой Монтойе, обрюхачу весь Элэй, чем позволю себе хоть на секунду пожалеть, что у меня с тобой не сложилось.

— Тогда зачем ты приехал? — давя дрожь, выдерживаю через «не могу» его придавливающий к самой земле, полный презрения и ненависти взгляд, едва не отъезжая от забивающегося в нос морозно-цитрусового запаха моего бесконечно любимого и бесконечного теперь чужого мужчины.

— Я приехал? — вырывается у него смешок, который тут же перерастает в сардонический смех. Богдан, наконец, отходит, давая мне возможность дышать и, качая головой, докуривает сигарету в две короткие затяжки.

Бычок летит прямо на пол. Смотрю, как Богдан размазывает его по мрамору своим дорогим кроссовком, и думаю, как бы не сорваться да не врезать по наглой, охамевшей роже.

Ну, свинство ведь запредельное! Ладно меня топчет, но полы то за что?

От столь идиотской мысли самой становится смешно, и жажда крови приобретает референсные значения, а разговор — опасное направление.

— Это я бы хотел знать, какого черта ты делала возле моего дома? Что тебе надо?

Вопрос на миллион. Миллион моих нервных клеток, что сейчас сгорали в лихорадочном огне, пока мозг изощрялся, выдумывая удобоваримое объяснение.

— Приехала отдать ключи, — начинаю неуверенно и закономерно терплю фиаско.

— Ой, не пизди! — скривившись, как от зубной боли, обрывает Богдан, но я не пасую. Спасибо матери и Долгову! Общение с ними закалило меня к разного рода хамству, беспардонности и грубости.

— И забрать договора, которые ты заключал на строительство виллы, — продолжаю, как ни в чем не бывало, осененная вдруг, ибо это действительно стоило сделать уже давно.

— А ну, да, точно, я же плачу за это дерьмо, — признавая убедительность моих аргументов, тоже вспоминает Богдан. Но «дерьмо», почему-то царапает мою гордость.

— Я покрою все затраты, пусть твой представитель приедет ко мне и…

— Пошла ты на хрен! Засунь эти бабки в свою тощую задницу.

— Раньше ты вроде не жаловался, — не могу не съязвить. Пусть я виновата и готова многое стерпеть, но это уже слишком. В конце концов, у меня тоже есть чувство собственного достоинства.

— Раньше я был очарован, думал, ты не такая, какой кажешься. Оказалось, ты еще хуже. И теперь твое уродское нутро проявляется даже внешне.

Занавес. Я хмыкаю, закусывая губу, чтобы не дать волю слезам, разъедающим слизистую, будто кислотой.

— Все? Или ты еще недостаточно высказался, какая я мразь? — растягиваю онемевшие губы в фальшивой улыбке и смотрю с вызовом в холодные, пустые глаза. Богдан шумно дышит, явно сдерживая еще много всего, что у него кипит, на впалых щеках гневно ходят желваки.

Однако, в следующее мгновение, ничего не говоря, он разворачивается и идет к двери. Щелчок замка подобен выстрелу, а тихий вопрос — ядерной бомбе.

— У тебя хоть что-то вообще ко мне было?

Пожалуй, самое время поставить жирную точку, пожав плечами с безразличным «нет, ничего», но я не могу. Тону в совершенно больных, измученных глазах и из меня отчаянно, дико рвется абсолютно ненужное, безрассудное, задавленное всеми правдами — неправдами:

— Я любила тебя...

Богдан, прыснув, закатывает глаза и, не скрывая иронии, с наигранным весельем уточняет:

— Но?

И надо бы заткнуться, успокоиться, включить мозги, наконец, но как, если плотину уже прорвало?

— Нет больше никаких «но», — шепчу едва слышно сквозь соленый ком, не понимая, что вообще творю и что дальше будет. В голове крутятся варианты, какие-то надежды, но уже в следующую секунду их ломают об горькое:

— Зато у меня теперь есть.

Дверь с тихим щелчком закрывается, а я, застыв, сверлю невидящим взглядом одну точку, где только что стоял он. Крутящееся на повторе «зато у меня теперь есть» каленым железом выжигает меня изнутри, ибо что это, если ни однозначный ответ, который с каждым днем на протяжении девяти месяцев будет становиться все основательней и, который ничем уже не перечеркнешь? Уж точно не моими запоздалыми откровениями и чувствами.

Спрашивается, что это вообще было, зачем? Куда меня понесло?

Над этими предсмертными трепыханиями непонятных надежд я думаю весь следующий день, пока ко мне не приезжает Мамочка Доу, Надя и следом за ними представитель от Богдана. Он передает договора, план виллы, сметы и еще кучу документов на остров, я же смотрю на это все, и не чувствую ничего, будто в гроб забили последний гвоздь, и нет никакого смысла дергаться.

Надя пытается подбодрить, поддержать, но на меня опускается такое холодное спокойствие, что в пору разливать по бутылкам и продавать всем невротикам.

Чуть позже осыпающиеся с легкой руки Мамочки Доу волосы под жужжание машинки и вовсе действуют на меня смиряющим дзэном с четким осознанием, что ничего уже не будет, как прежде. И я тоже прежней не буду.

53. Богдан

Спустя 3 месяца

— Сыночек, ты чего без всего? Простудишься ведь, вечера уже холодные, — обнимая меня со спины, накидывает мама свою пуховую шаль мне на плечи.

Выдохнув в сторону дым, оборачиваюсь и ловлю ласковый взгляд, который через пару секунд ломается непроизвольным дерганьем щеки.

Мама стыдливо опускает голову, пытаясь скрыть тик, отчего все сжимается в груди и начинает поднывать ещё сильнее, чем прежде.

— У меня горячая кровь, — спешу разрядить атмосферу и, подмигнув, растягиваю губы в залихватской улыбочке, мол, видала, какой у тебя сынуля удалой.

Мама, хмыкнув, улыбается в ответ и, взъерошив мне волосы, с чувством целует в щеку.

— Мой красивый мальчик, — выдыхает она, обнимая ещё крепче. — Скучаю по тебе безумно.

Я тяжело сглатываю и кладу руку поверх ее, ибо тоже скучаю по ней такой — адекватной, как раньше, какой она с каждым разом становится все реже и не продолжительнее.

В моменты обострений, когда она превращается в совершенно другого человека, кажется, что лучше бы все это закончилось, и мы отмучались, но сейчас, ловя теплый, лучистый взгляд, полный нежности, понимаю, что хочу даже на крошечный миг иметь возможность обнять мою бедную, затюканную папашей маму и подарить ей хотя бы капельку радости в мраке ее несчастливой жизни, чего бы это ни стоило.

— Ты много куришь, — обойдя меня, садится она рядом на крыльцо и поправляет на мне шаль, укутывая посильнее.

— Брошу скоро, — делаю последнюю тягу и, затушив бычок, выпускаю кольца дыма в пахнущие уходящим летом сумерки.

Мама, ничуть не веря, тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Приваливается только к моему боку и кладет голову мне на плечо.

Несколько минут мы сидим, слушаем стрекотание цикад и сверчков. Звезды только-только начинают загораться на небе, оно сейчас такое «низкое», что кажется, руку протяни и одна из них точно упадет в ладонь. Маленький я иногда загадывал желания, ибо надеяться было не на кого и не на что, а хотелось. Став взрослее, стал верить только в свои собственные силы, теперь же, когда все сбылось, не верю никому и ничему, даже себе. Точнее — себе в особенности, ибо то, во что я превратил свою жизнь и себя за последние месяцы, никак не укладывается в голове.

Полнейшая потеря контроля над собой. Ну, а дальше, будто по накатанной в тартарары, когда единственное, чего хочется — это пулю в башку, чтобы не помнить, не чувствовать и не знать, какой заварил пиздец.

— Тебя что-то тревожит, Богдаш? Ты какой-то сам не свой, — нарушает мама нашу затянувшуюся тишину.

Хмыкаю. Более точного определения сложно подобрать. Я действительно «не свой», себе не принадлежу. Каждое слово, улыбка, взгляд — все до миллиметра просчитывается имиджмейкерами, стратегия поведения — пиар-командой, мой режим — диетологами, тренерами и спортивными врачами, карьера выстраивается под неустанным контролем дяди Сэми, а личная жизнь — последний оплот свободы, — и тот в ловушке, в которую я загнал себя сам, и хрен знает, что теперь с этим всем делать, кроме, как псевдо-задумчиво курить, тупо пялясь мимо звезд, словно мало той удавки на шее, что затянула на мне известность и надо окончательно лишить себя кислорода.

Пожалуй, в следующем интервью обязательно объявлю деструкцию своим хобби.

Так феерически проебаться — надо уметь… А ведь казалось, хуже, чем в первые дни после расставания быть уже не может.

Ну что ж, сюрприз, епта. Яростная агония с последующим отъебом от реальности любой сподручной шмалью, как оказалось, была панацей, настоящий мрак наступил именно сейчас, когда приходится расхлебывать все, что накуролесил в придачу к общему сплину, вышедшему на совершенно новый, запредельный в своей сути уровень. Я ведь ее все еще…

За что, почему? Черт его разберет! Да и не хочется. Ни хрена, если честно, больше не хочется. Все там — в том проклятом сортире кончилось — весь смысл, весь мой огонь.

Забавно, в сортире же началась эта уродская любовь, хотя уродская не она, уродские люди, такая им и любовь. И пусть что-то все еще долбоебически нашептывает, будто я упустил какую-то деталь, недопонял, просмотрел, разбираться в этом уже поздно. Время собирать камни, но они, сука, неподъемные, сворачивающие хребет окончательно.

К счастью, мать хотя бы не лезет под кожу. В чем-в чем, а в ненавязчивости ей не откажешь. Бабуля тоже ничего не спрашивает, но взгляд у нее говорящий сам за себя: не одобряет, не знает, что думать и ждет объяснений. И я бы, конечно, объяснил, если бы сам не охренивал с того, что нахуевертил.

Можно, конечно, распустить сопли о том, как дролечка меня, можно сказать, кастрировала наживую абортом и своим равнодушием, но от одной мысли корежит. Не привык я ныть, не умею, да и зачем? Отнылся уже.

Те первые недели вспоминаются с трудом. Сплошная агония и желание доказать что-то. Наверное, что я — мужик, а не слюнтяй, за которого все решили. Честно, мне казалось, сдохну к хуям. Так хреново мне никогда еще не было, меня будто освежевало и истекающего кровью опустило в рассол едкого унижения, ярости и бессилия. Я лез на стены, горел заживо, не зная, то ли бежать, то ли тушить, пока не понял, что можно еще сгореть.

И горел. Башка отъезжала. Боксировал до спазма в мышцах и разорванных груш, а в голове крутилось насмешкой: «Порхай, как бабочка, жаль, как…». А да, жаль… просто жаль.

Я смеялся над каламбуром и собой до сорванных связок, оседая на рассыпанный песок обессиленным кулем, а потом чуть ли не до треска эмали стискивал зубы, чтобы не дать вырваться наружу тому отчаянно-любящему еблану, что загибался от боли и невзаимности.

Я ведь до нее ни разу не влюблялся даже по лайту. Она первая.

Слишком рано начав трахаться, моя эндокринная горячка тушилась на раз два без лишних иллюзий и романтики, да и образ жизни вкупе с озлобленностью не особо способствовал сближению с девочками.

Тренировки, работа, война с отцом, потом Агриппина со своей отлетающей кукухой, первые деньги и доступность на уровне повыше — все это не оставляло времени на чувства. Я не успевал ни присмотреться, ни привыкнуть, ни узнать толком, пока не появилась она и не сожрала меня живьем вместе с гордостью, и тем закаленным улицей и жестокостью, стальным стержнем, что готов был ради нее гнуться, как член импотента в бесплотных попытках удержать эрекцию.

Вспоминая каждый свой прогиб ради этой суки, меня брала такая невменяемая злость, что я готов был поехать и убить ее к чертовой матери. Хотелось заставить ее страдать, сделать больно, взять силой, надругаться, опозорить, да что угодно, лишь бы она хотя бы на крошечную секунду почувствовала что-то. Как-то я даже почти решился под мухой припереться и заставить ее плясать под мою дудку, шантажируя нашей порнухой.

Меня крыло безбожно, я не вывозил реальность на трезвую голову и стал сбегать от нее любыми доступными способами, пропитываясь полностью духом и жизнью Голливуда. Работа, тусовки, клубы, телки, невменяемые оргии, тренировки, пьянки и прочее дерьмо только бы не эта боль и потеря.

Я ведь уже любил нашего ребенка, мечтал о нем, представляя, как возьму на руки и подарю ему весь мир. Пока был у бабушки, даже купил парочку книг о детях и беременности, чтобы быть в теме и стать хорошим отцом. Но оказывается, меня на эту роль даже не рассматривали, не дав ни права голоса, ни единого шанса моему ребенку, который для меня обрел вполне реальные формы.

Чувствовать себя лошиной, пожалуй, самое ужасное для мужчины — почти то же самое, что импотентом, все теряет смысл, кроме кипящей ярости от того, что опустили до… Да просто, черт возьми, опустили и уже неважно, что всего лишь до уровня мальчика, которого не стоит воспринимать всерьез, который не дотянул, который просто «недо». Само собой, меня рвало на части и хотелось что-то противопоставить, что-то доказать.

Ну, я и доказывал… Примитивно, тупо, на каких-то упоротых порывах и полнейшем невменозе, пока однажды не проснулся с Линдси Кертис, с которой уже был заключен контракт, и не обнаружил порванную резинку. Вот тогда — то и охолонуло, будто нокаутом в корпус, после которого ты хочешь закончить карьеру и больше никогда не возвращаться на гребанный ринг.

В то мгновение, если честно, я думал вовсе не о возможном залете, уверенный, что тут не может быть иных вариантов, кроме экстренной контрацепции. В конце концов, у Линдси карьера, да и меня она знает без году неделю. Какие общие дети?! А вот риск подхватить какое-нибудь ЗППП или, не приведи боже, ВИЧ, учитывая наш разгульный образ жизни, пугал до усрачки и вправлял мои мозги на ура. Сразу вдруг пришло озарение, что куда-то не туда я свернул, словно дядя Сэми не талдычил это по десять раз на дню, впрочем, не слишком налегая, ибо это нормальная практика у многих чемпионов: ни в чем себе не отказывать в перерывах между боями, а за пару месяцев взять себя под жесткий контроль.

В общем, его я уже и представлял, мысленно отказываясь от всякой непотребщины и, сдавая анализы, но тут Линдси нокаутировала меня второй раз, заявив, что она — верующая католичка и не станет вмешиваться в «замысел Божий».

Я хохотал до слез, подумав, что это прикол такой. Оказалось, не прикол.

54. Богдан

Это был разговор немого со слепым. И пусть главное правило угашенных — все, что происходит на отходах не обсуждается, и не стоит воспринимать сказанное еще не пришедшей в себя Линдси всерьез, я все же не мог пустить ситуацию на самотек, пока ее можно решить малой кровью.

— У тебя с головой вообще как, порядок? Ты еще вчера под спидами была, какие дети?! — начинаю заводиться, набирая своему ассистенту, чтобы купил мне какие-нибудь антибиотики и местные антисептики, а ей — экстренную контрацепцию.

— Я занюхала вообще-то, — выдала Линдси чуть ли не оскорбленно, вынуждая меня охренеть в третий раз.

— О, это конечно, в корне меняет дело. Ребенок тебе непременно скажет «спасибо» за то, что долбишь натурпродукт, а не синтетику, — иронизирую, поражаясь столь дебильной логике и, в целом, оторванности голливудской шушары от каких-либо норм.

— Послушай, Бо, — приведя себя в порядок за время моего разговора с ассистентом, возвращается Линдси к нашему спору, — я понимаю твои переживания, но и ты меня пойми. Я не хочу травить свой организм, у меня есть противопоказания по здоровью — это, во-первых, а во-вторых, я, как раз, подумывала родить ребенка...

— От первого встречного? — взлетает у меня издевательски бровь, но Линдси лишь пожимает плечами.

— Ты — хороший парень.

У меня вырывается смешок, полный скепсиса и иронии.

— Как это ты успела определить за один вечер?

— Я с двенадцати лет в индустрии и, поверь мне, у меня были хорошие учителя, чтобы научиться отличать хороших парней от подонков. Я достаточно нажралась дерьма: предательств, насилия, интриг и того, чтобы кто-то указывал мне, что и как делать. В шестнадцать меня мой тогдашний продюсер вместе с родителями, не спросив, отправили на аборт. Все это провернулось нелегально и с осложнениями, поэтому, если я забеременею — это будет большим чудом. Но чудом, от которого, предупреждаю на берегу, я не откажусь. Прости, но у меня после очередной встряски организма будет не так уж много вариантов получить своего собственного ребенка, а я хочу хотя бы одно живое существо в этом мире, которое смогу любить и которое будет любить меня в ответ.

— Заведи себе собаку и успокойся, — отрезаю холодно, ибо я, конечно, все понимаю, но у нас тут у всех за плечами история одна слезливей другой и что? С какой стати мой ребенок должен становиться таблеткой от одиночества?

— В чем твоя проблема? Я ведь не прошу участвовать в воспитании или платить алименты. Ты даже можешь не фигурировать в качестве отца, никто не узнает и…

— Ты дура или да?

— А ну, да, прости, ты же хороший парень, — улыбнувшись, кивает она, а я, хмыкнув, диву даюсь превратностям судьбы: какая-то чужая женщина, которой ты и пару слов не сказал, готова выгрызать вашего гипотетического ребенка и возможность его родить, а любимая, под ноги которой уложил всего себя, слила его в унитаз ради своего комфорта. Заебись, расклад! Только прикол в том, что хоть в первом, хоть во втором случае у меня, по сути, нет права голоса, и вот это-то и триггрерит настолько, что идея запихать привезенные ассистентом таблетки в глотку Линдси силой, кажется вполне себе ничего.

— Слушай, я понимаю, что это звучит крипово, и ты в шоке, но я тоже не ожидала, что так получится. Но раз уж получилось и, если будет иметь последствия, то почему нет? Мы ведь вчера с тобой много разговаривали, и мне показалось, у нас есть все шансы стать…

— Никаких шансов у нас нет! — прерываю ее, точно зная, что нечего даже пытаться, Лариса занимает большую часть первоклассной недвижимости во мне и ни для кого больше там свободных мест нет.

— Оно всегда так кажется, когда по живому, но время лечит, — заверяет Линдси со снисходительной улыбкой девушки, повидавшей и пережившей многое. Я хмыкаю, она же продолжает. — В любом случае, мы можем быть хорошими друзьями, это я считаю, куда лучше и надежнее.

— И, по-твоему, достаточно?

— Более чем. Ты же знаешь, как тут все работает, — она невесело усмехается, а мне ничего не остается, как понимающе отзеркалить усмешку. — В любовь до гроба я, лично, давно не верю, но все еще верю в хорошие отношения между людьми, построенные на честности, взаимоуважении и объединенные общей целью. Так почему бы все-таки нет?

— Ну, может, потому что у нас с тобой несостыковочка в цели. Да и, если так по-честному, это все, конечно, красиво звучит, но давай будем смотреть правде в лицо: у наркомана не может быть ни семьи, ни друзей. Наркоман не человек, а двуногое бессилие, которое испортит все, к чему прикоснется. А я уж, прости, не хочу с этим связываться и не буду, ясно?!

Линдси бледнеет явно задетая, но удар все равно держит, не зря столько лет находится в листе А: тут нужны стальные нервы.

— Я не наркоманка, — цедит она уже без всяких улыбочек и усмешек. — Да, балуюсь иногда, но не запойно.

— Ага, все так говорят.

— Я не все, — отрезает она. Вздергиваю бровь с вполне читаемым «да ну?», на что мне предлагают. — Могу доказать. Этот месяц, пока не станет известно, что и как, буду проходить контроль на запрещенку и алко, и посмотришь.

— Ты думаешь, мне есть до этого дело?

— В контексте того, что я могу стать матерью твоего ребенка, думаю, да.

— Советую тебе подумать о том, что я вполне могу решить наш спор буквально за минуту, — недвусмысленно даю понять, что воспользоваться силой мне ничто не мешает. Линдси реагирует спокойно.

— Да, ты можешь, но не сделаешь. Ты ведь не животное.

— Не животное, — соглашаюсь, ибо как бы там не было, а у меня папашиными молитвами на подкорке выбито отвращение к насилию над женщиной. — Но это не повод наглеть и пытаться взять меня в оборот.

— А я не наглею, Бо, всего лишь отстаиваю свое женское право на исключительно самостоятельное решение в вопросе материнства. Каждая женщина вольна сделать аборт или родить ребенка, не спрашивая при этом мужчину, потому что ее тело — ее дело.

— Охуенно вы, однако, пристроились, — закипаю моментально, уверенный на все сто, что дролечка руководствовалась той же дичью, когда избавлялась от моего ребенка.

— А вы нет? Думаете, будете трахать все, что движется и вам за это ничего не будет? — тоже заводится Линдси. — Нет, дорогой, так не пойдет. Каждый мужик должен помнить, что когда он сует свой член в женщину, то вполне может стать отцом ее ребенка или наоборот не стать, если она так решит, потому что хотя бы это мы имеем право решать!

— Знаешь, благодаря таким невменько, начинаешь понимать сексистов. Овердохуя прав для дур, у которых то овуляция, то ПМС.

— Слушай, давай не будем опускаться до оскорблений и ругани, так мы ничего не решим.

— А мы что-то решаем? — уточняю с издевательским смешком. — Серьезно? По-моему, ты тупо ставишь перед фактом.

— А ты не хочешь поставить перед фактом?

— Боже, да я просто взываю к логике! Ты еще тысячу раз встретишь человека, с которым заведешь семью и детей…

— Что из того, что у меня противопоказания по здоровью и по религиозным убеждениям тебе не ясно? Почему я должна похоронить свою возможность стать матерью, чтобы ты комфортно и без задних мыслей прожигал жизнь на тусовках? В конце концов, так хоть смысл какой-то появится, а то живешь одним днем.

Хочется огрызнуться, но мне же не пять лет, да и в принципе подобные разговоры — полнейший ту мач, когда ты вроде как позиционируешь себя ответственным мужиком.

Надо ли говорить, что уехал я тогда ни с чем, кроме договоренности о том, что она будет проверяться каждые четыре дня на наличие наркоты в моче? Честно, такого цирка я даже представить в своей жизни не мог, но вот, что бывает, когда отдаешь свою жизнь на откуп эмоций и бестолковым попыткам что-то кому-то доказать, даже, если самому себе.

Весь этот дурдом вызывал у меня нервный тик не хуже, чем у матери, но зато быстро и окончательно привел в чувство. С разгулом было покончено, и я остался один на один с собой, работой и пустотой. Поначалу ломало безбожно, я продолжал сходить с ума, беситься, нарезая круги по дому, будто запертый в клетке волчара, но постепенно, тренировки, режим, друзья и, как ни странно, Линдси со своими визитами и примирительными попытками решить все полюбовно, сделали свое дело — я начал успокаиваться и включать мозг. Признал всю тупость своего поведения последних недель и то, что, пожалуй, Линдси права: мы оба облажались, но раз так вышло, ее «хочу» в контексте здоровья и возможности не иметь после детей, весомей моего «не хочу», и тут остается лишь одно — взять ответственность за очередной проеб и наладить отношения хотя бы в рамках дружбы, и взаимо-пиара.

Конечно, это решение далось нелегко, я срывался, во мне кипела злость за всю эту несправедливость и патовую ситуацию. Но винить было… хотел бы я сказать «некого», но я винил. Так винил, что, когда увидел неподалеку от дома знакомую машину, мне просто снесло башку, будто жидкий огонь пустили по венам.

Не знаю, как я сдержался и не вышел к ней, чтобы спросить за все. Однако, когда Линдси с пиар-менеджерами предложили сходить на открытие ее ресторана и там показать наше взаимодействие, и «роман», отказаться не смог. Мне нужно было выплеснуть весь скопившийся во мне яд.

Я ведь понимал, что она приехала, потому что узнала о нас с Линдси и у нее, судя по всему, взыграло. Что ж, подлить масла в этот огонь казалось отличной идеей. Все во мне нуждалось и требовало хоть какой-то сатисфакции. Я хотел ее боли, ее унижения, ее слез. Вот только, когда получил, едва не сдох на том же месте.

Эти ее чертовы глазки-бэмби, в которых вся горечь и нежность этого мира, эта осанка, стойкость, да даже гребанная стрижка, которая ей безумно шла, и от того бесила еще больше, превращая меня в бесхребетного, ибо даже после всего, я все еще любил ее, желал, как никого и никогда, вот только простить не мог. Меня всего коротило и захлестывало яростью от непонимания.

Ее «я любила тебя» показалось мне издевательской насмешкой, на которую я ответил своей, чтобы она не думала, будто, протянув мне долгожданную кость, все вернется, как было, и я приползу обратно, виляя хвостом.

Хрена с два! Я сыт по горло этими качелями.

55. Богдан

— Это ведь она? — спрашивает Линдси, когда мы отъезжаем от ресторана, вызывая у меня желание высадить ее у ближайшего столба.

Ничего не отвечая, прибавляю газу, всем своим видом давая понять, что это территория, на которой я никого не хочу видеть.

— Очень красивая женщина, — не внимая намекам, доводит Кертис меня до ручки, — Такая… самобытная, дорогая красота, словно скульптор все черты выточил. Ее даже худоба не портит, наоборот в этом даже что-то есть. Но она, конечно, тростиночка. Может, болеет чем-то? Ты не думал…

— Слушай, давай ты не будешь меня заебывать, когда мы не перед камерами, окей? — цежу сквозь зубы, не в силах слушать этот непонятный треп, особенно, когда Лариса стоит перед глазами.

Болеет она… Ага! На всю башку! Только больной, ревнивой суке могла прийти в голову идея признаваться в любви после того, что она устроила. Манипуляторша хренова!

— Я тебя заебываю? — возмущенно повышает тем временем Линдси голос. — Да ты вел себя, будто капризный ребенок, а с этой Ларисой и вовсе, как скотина!

— Я веду себя так, как считаю нужным! Что-то не устраивает — разрываешь контракт и валишь, а не дрочишь мне мозг! — отбиваю, пролетая на красный.

— Я не дрочу, а пытаюсь зачать разум! Смотри, пожалуйста, на дорогу!

— Сказала баба, решившая родить от мужика, о котором ни хрена не знает, кроме того, что он ей в угаре показался «хорошим», — нарушая очередной правило дорожного движения, ржу ничуть не наигранно.

— Не волнуйся, я заранее узнала все, что хотела прежде, чем заключить с тобой контракт, — язвит она приторным голосочком.

— Ну, надо же какая умница. Может ты еще и резинку порвала заранее? — приходит вдруг мысль.

А что? Некоторые шаболды в погоне за богатым мужиком и не такое проворачивают. Одна история Бориса Беккера чего стоит. Линдси, конечно, в деньгах не нуждается, но ее мотивы еще более долбанутей.

— Ой, я тебя умоляю, — кривит она лицо. — Ты не настолько исключительный.

— Да неужели? — иронизирую. Думает, я не замечаю ее попытки перевести наши отношения во что-то действительно серьезное и значимое? Ну-ну… — А ощущение складывается, будто вцепилась намертво.

— Я уже объясняла…

— Да-да, ты объясняла, а теперь давай я тебе кое-что объясню: то, что я сунул в тебя член — не дает тебе никакого права совать в мои дела свой нос. Так что кончай читать нотации, если не хочешь нарваться на то, что тебе не понравится.

— Да, и пожалуйста, — фыркает она раздраженно, явно задетая. — Я всего лишь хотела по-дружески помочь.

— И поэтому решила демонстративно вешаться на меня? — уточняю издевательски, кидая на нее взгляд аля «за дурака меня держишь?», на что Линдси пожимает невозмутимо плечами.

— Я просто выполняла свою работу.

Ну, да, как же…

— Не замечал раньше за тобой такого рвения, — парирую насмешливо.

— Я и не скрываю, что мне было по-женски любопытно, поэтому решила проверить догадку.

У меня вырывается смешок. Боже, женщины — это что-то! Ты с ней знаком без году неделю, а она уже тебя присвоила, застолбила.

— Ну, и? Проверила и что дальше? — не пойму, к чему этот разговор.

— Да ничего, — хмыкает она с тем типичным сучьим выражением лица, после которого следует какая-нибудь многоумная дичь. И точно. — Тебе надо прекратить упиваться своей обидой, и немножечко разуть глаза, может, тогда что-то и поймешь.

— А тебе надо пойти на хер со своими советами. Выметайся! — торможу неподалеку от бутика Гуччи, чтобы у нее была возможность скрыться от журналистов.

— Что? Ты в своем уме? — сразу слетает с нее вся спесь. — У меня расписание, мне надо быть к восьми на съемках…

— Не ебет, проваливай!

Несколько минут она сверлит меня взглядом, взывающим то ли к совести, то ли к чему, но мне похрен. Я сыт по горло бабами, считающими, что раз мужик относится по-человечески — значит, можно в край охуеть. Ага, десять раз, еще бы я хрен пойми кого не терпел.

— Ну, ты и придурок! — так и не дождавшись от меня ничего, психанув, хлопает Линдси дверью со всей дури, на что показываю ей средний палец и, взвизгнув шинами, срываюсь с места.

Несколько минут даже не понимаю, куда еду, пока не приходит сообщение от Кертис:

«Позвони, как перебесишься».

Хмыкаю. Перебесишься тут… В голове на репите «Я любила тебя». Оно душит, жалит, отравляя и без того пропитанную ядом кровь. Во мне нарастает что-то такое сильное, нестерпимое, рвущееся наружу, и я не могу с этим совладать.

Хочется поехать и спросить: «Почему?», но я ведь знаю ответ, хоть все во мне по-слюнтяйски противится, до сих пор где-то в глубине души не веря, что она такая же эгоистичная тварина, как все эти богатенькие сучки, пекущиеся только о своем комфорте, но при этом жаждущие привычного внимания.

Шибанув по рулю, прибавляю газу, пока не доезжаю до пляжа.

«Я любила тебя», «Я любила…», «Я…», — заезженной пластинкой, а внутри все горит раскаленным огнем, от которого хочется выпрыгнуть из собственной кожи.

Сука! Сука! Сука! — стесываю подсохшие корочки на только-только начавших подживать казанках.

Бросив тачку на парковке, остервенело срываю с себя тряпки и бегу навстречу бешеному прибою, бросаясь с головой в яростно бурлящий поток, чтобы не слышать, не чувствовать и главное — не давать себе надежду, превращаясь в одного из тех долбаебов, идущих на поводу у своих тупых эмоций и готовых простить любую дичь.

К счастью, волны сегодня прямо в масть: высокие, такие же свирепые, неистовые, как жрущий меня изнутри гнев. Чтобы совладать с ними, приходится максимально сосредоточиться, выбрасывая из головы все лишнее.

Погрузив лицо в воду, плыву кролем, вытянувшись во весь свой метр восемьдесят восемь и работаю ногами, как сумасшедший в попытке набрать ту же скорость, что и у настигающей меня волны, дабы дать ей себя подхватить. Когда это происходит, мне требуется вся моя сноровка, чтобы удержаться на гребне и не упасть с него. Адреналин долбит по венам, нервы натягиваются до предела от инстинктивного страха, а сердце тарабанит так, что уши закладывает, но стоит слиться с волной, из груди начинает рваться смех восторга, ибо нестись вниз, контролируя стихию — такой нереальный кайф. И хотя понимаю, что в очередной раз просто бегу от реальности, мне в эту минуту настолько похрен — хоть разобьюсь, хоть утону, лишь бы не этот гребанный ад, сворачивающий кровь.

И будто в пику моим «лишь бы», поздно замечаю следующий вал в милю длиной еще и без гребня, что в разы опасней бородатых собратьев. Он поднимается все выше и выше, пока не закрывает горизонт плотной стеной. Далеко вверху, где волна тоньше всего сине-зеленую воду пронизывают краски заката, сверкая на солнце бесчисленными искрами: розовыми, золотыми, зеленовато-бирюзовыми. Красота такая, что и сдохнуть не жалко. Кто-то на берегу кричит мне во всю глотку, но поздно, знаю, что не успею отплыть, хоть и пытаюсь, пока на меня со всей дури не обрушивается эта водная махина, мгновенно выбивая дух и мстя за недавнюю самонадеянность, и бахвальство.

Дальнейшее помню смутно, меня закрутило, будто в карусели в бурлящем потоке, я пытался сгруппироваться, задерживал дыхание, но тщетно. Ударившись несколько раз об дно: сначала головой, а после — ребрами, захлебнулся от боли и едва не вырубился. Не знаю, сколько меня мотало, стесывая кожу об песок, но я боролся до самого конца, преследуемый одной единственной мыслью — она будет переживать и винить себя. Потом, конечно, я поржал с этого бреда, но тогда почему-то выползла эта сентиментально-нереальная чушь.

Дальнейшее вспоминается урывками: как доплыл до берега на последнем издыхании, как меня аккуратно вытащили всего ободранного и начали оказывать первую помощь, как я звонил задыхающийся и дрожащий от боли дяде Сэми, а после сразу же отключился. Очнулся уже в больнице с сильным сотрясом, вывихом плеча и переломанными ребрами. Ну, хоть не позвоночником и на том спасибо. Океан меня-придурка пожалел, а судьба дала еще один шанс, который я уже твердо решил не просрать, как бы хреново не было. А было не просто хреново, было стремно и тошно от самого себя. Никогда бы не подумал, что меня так размотает от бабы, еще и такой ничтожной по своей сути. Трусливой, бесчувственной, двуличной…

Конечно же, дядя Сэми бушевал, контракты горели, пресса гудела, бабуля рыдала в трубку, спрашивая, что я творю? А я… Если бы я знал. Не отпускало оно, не зарастало, не проходило.

Но, стиснув зубы, я упрямо давил эту муть. К счастью, физическая боль хорошо способствовала. Следующий месяц тошнота, головокружение, слабость, зуд в заживающих ссадинах были моими союзниками. Пока я отлеживал бока, голова практически была пустой и на душе царил штиль. Позже, когда полегчало и подключилась реабилитация с легкими тренировки, стало сложнее не вспоминать, не думать, не анализировать, но я старался. Занялся изучением рынка инвестиций, чтобы полагаться не только на свою спортивную карьеру со всеми вытекающими, а иметь еще какой-то источник дохода. В свободное время я много уделял времени общению с друзьями, бабушкой, мамой, и как ни странно, с Линдси, заботящейся обо мне в меру загруженности своего графика, однако я все равно оценил и как-то незаметно для самого себя перестал относиться враждебно, смирившись по-своему с тем, что она, по сути, не оставила мне выбора, хотя Ларисе этого простить так и не мог. Но, наверное, это нормально. Только близким под силу по-настоящему ранить, а Линдси пусть и оказалась вполне ничего для приятельских даже дружеских отношений, все же близкой мне не стала и вряд ли могла стать, хотя я не зарекался, ожидая результатов теста на беременность и осмотр у врача.

Все решилось в один из особенно жарких, летних дней, когда я, обливаясь потом, пытался со своим тренером и врачом — реабилитологом потихонечку вернуться к тренировочному процессу, в этот момент Линдси начала названивать мне просто нон-стопом.

Прекрасно зная, какие новости меня ждут, отвечать не хотелось, но Кертис стала доставать моего ассистента, и пришлось прерваться.

— Что? У меня тренировка, ты же знаешь! — вытирая футболкой пот со лба, рычу раздраженно.

— Поздравляю! Ты — удачливый сукин сын, Красавин, выдыхай! — хохотнув на грани какой-то истерики, она прерывает связь, а я стою несколько долгих секунд и пытаюсь осознать новость.

56. Богдан

Почувствовал ли я облегчение?

Поначалу нет, как будто ничего и не изменилось. Даже пришла мысль, что, возможно, Линдси была права, и ребенок мог бы стать стимулом быстрее вылезти из дофаминовой ямы, в которую я себя загнал, но это даже звучало потреблядски. С такими мотивами не ребенка заводить, а обращаться к психотерапевту, в чем я окончательно убедился, заехав вечером к Линдси.

Она лежала на шезлонге вмазанная в сопли и барагозила чушь, растирая слёзы по опухшему лицу. Вот тогда то, глядя на эту нелицеприятную картину, меня, наконец, накрыло облегчением и дежавю. Я видел перед собой вовсе не Линдси, а Агриппину и знал, вот так выглядело бы будущее под грифом «балуюсь иногда»: чуть что срыв, потом загул, после депрессия, рехабы, дальше горящие контракты и попытки успеть все и вся, в итоге не успеть ничего, снова сорваться и так по бесконечному кругу.

Может ли в этот треш вписаться ребёнок? Вполне. Жить ведь можно по-всякому. Например, последовав примеру бывшего муженька Агриппины, оформить единоличную опеку и вуаля. Вот только на кой оно мне?!

Я вообще, если честно, не мог понять, что у меня было в башке, чтобы даже допустить мысль о ребёнке с кем-то вроде Линдси. Не иначе отъехал совсем.

Так что да, облегчение было колоссальным и бежало по венам вместо крови, подстегивая заголосить в духе Кипелова «Я свободен» и тут же поржать над самим собой — кретином везучим. Однако вместо этого я помогал Линдси прийти в себя и жалел ее-бедолагу. Спрашивается, на хрена? Шла бы она лесом.

А вот проснулось, понимаешь ли, сочувствие. С высоты того, что все сложилось так, как хотелось, очень легко, оказывается, снисходить до людей, которым не повезло. Хотя, возможно, это мое чувство вины перед Агриппиной вновь дало о себе знать или банальная благодарность за последний месяц, когда Линдси при каждом удобном случае навещала меня больного. Выяснять причины мне было в общем-то в лом, и без того хватало, о чем подумать, поэтому я просто последовал заветам Сенеки — делал, что должно, а там будь, что будет. Конечно, Линдси, с переменным успехом вернувшись к «трезвости», не могла не попытаться выкрутить мой порыв милосердия в свою сторону.

— Может, нам попробовать все-таки построить настоящие отношения? Мы ведь неплохо ладим, — закидывает она удочку, пока едем на премьеру фильма моего друга Джонни.

— Нет, крошка, — качаю головой со снисходительной улыбкой, поправляя бесячий галстук- бабочку на шее, — даже не пытайся. Девять месяцев контракта и адьос.

— Ну, а секс? — не отстает она. — Предлагаешь девять месяцев не трахаться?

— Трахайся с кем хочешь, я не в обиде.

— Что, если в обиде буду я? Ты же понимаешь, это опасно и может ударить по репутации? Если кто-то узнает… — тянет она то ли кокетливо, то ли насмешливо, на что я в любом случае приподнимаю скептически бровь.

— Разорви контракт, выплати мне отступные и живи себе спокойно.

— Нормально ты придумал: и бабки получить, и карт-бланш на трах.

— «Карт-бланш на трах» нужен тебе, Лин, а я натрахался на три жизни вперед, так что либо ищи варианты, которые будут молчать, либо разрывай контракт, — отрезаю безапелляционно, вызывая у нее негодование, но мне как-то ни холодно, ни жарко.

После истории с ребенком и блядушничества, манал я такие мувики, мне проще сделать криоконсервацию и вазэктомию, чем терпеть какую-то стерву, что будет корчить бич-фейс и диктовать свои условия на правах «мое тело — мое дело».

Ага, хуй там плавал! Мои дети теперь родятся только тогда, когда я решу и ни секундой раньше или позже.

Линдси, конечно же, пару недель дулась после этого разговора, а потом все-таки завела себе то ли танцора, то ли модель, в общем, типичного сладкомордого салагу, у которого при виде меня, заехавшего за забытой после перелета сумкой с тренировочным барахлом, затряслись поджилки и голос дал пидорского петуха, когда он начал верещать:

— Пожалуйста, только не по лицу, только не по лицу! Прошу, у меня съемки!

Мы тогда с Линдси ржали просто до слез, окончательно зарывая топор разногласий. Друзьями нас это, конечно, не сделало. Я не дружу с людьми, пытающимися мной манипулировать, но контракт уже не ощущался неподъемной плитой.

Хотя нет, вру. Ощущался. Меня тяготили эти улыбки, объятия, выходы в свет и прочая фальшивая мишура. Казалось, в моей жизни не осталось ничего настоящего, и сам я тоже, будто не настоящий.

Какой-то эмоционально-контуженный робот. Что-то хожу, делаю, суечусь по расписанию, а зачем, для чего — не ясно. Таким и вырвался, наконец, к бабушке с мамой в Россию. Опустошенным, потерявшим смысл, измочаленным собственной дуростью и болью. Самое страшное одиночество, когда вокруг люди, много людей, а та, единственная, кто действительно нужен — ее у тебя нет и никогда уже не будет…

Ярость утихла и на смену ей пришла куда более жестокая штука — выедающая нутро тоска, когда все эти «тварь, сука, стерва» сходят на «нет» и остается лишь «любимая, единственная» — та, которую не можешь ни забыть, ни отпустить, ни запретить себе. Живешь ей, дышишь, видишь в каждом мгновении: ее маленькую, десневую улыбку, россыпь очаровательных веснушек на крошечном, тонком носике, слышишь звонкий, стеснительный смех, нежный голос...

Перед мысленным взором бесконечной кинопленкой проносятся миллионы наших моментов, разбивая только-только сросшиеся ребра в труху и все, что остается — давиться горьким дымом, смотреть на падающие звезды и думать «и все-таки почему?». Почему, черт тебя дери, почему?!

Струсила, была шокирована моим прошлым, смущал мой медийный статус, недостаточное для нее финансовое положение, все разом или что? Вопросы, сплошные вопросы…

Я бы их не задавал, но это чертово «Я любила тебя». Оно было зачем, к чему, чего ради она это сказала? Чего добивалась?

Зацепить, дать надежду, вернуть? Разве теперь поймешь. Я вообще перестал понимать эту женщину, да и понимал ли я ее когда-нибудь? Что между нами было? Те выводы, что были сделаны на волне гнева, они справедливы и, пожалуй, логичны, но как будто бы недостаточны.

Не закрывается гештальт, что-то не сходится, и я никак не могу вкурить, что. Поехать же, посмотреть снова в глаза и спросить… Бред лютый. Очередная, как это называют мозгоправы «эмоциональная распущенность», только в основе теперь не ярость и несогласие, а тупое соплежуйство.

Разница, конечно, колоссальная, но суть одна, не ведущая ни к чему хорошему, а я вроде как с беспределом завязал. Спасибо урокам, которые мне усиленно впаривали последние месяцы! И вроде так-то оно так, а на деле… Херня полная. Мотает. Ни жрать не могу, ни спать, ни думать ни о чем другом, только о ней.

Как она? Все ли с ней в порядке? В последний раз выглядела действительно очень худой. Где она вообще? С кем? Есть ли у нее кто-то?

57. Богдан

О последнем лучше даже не заикаться, чтоб чердак не слетел. Я же превращу в мясо любого, если узнаю, и плевать мне, что у самого рыло в пуху.

Да, вот такой мудак и гоню лютую дичь, но не могу ничего с этим поделать. Любовь к дроле пробуждала во мне с одной стороны самые лучшие качества, а с другой… Нет ни воли, ни характера, ни разума. Все к хуям ломается.

Это хренова, настолько сильно нуждаться в человеке. Постоянно. Везде. Она, она, она… Тогда, как ей тебя не надо. Во всяком случае не так, чтобы сходить с ума, будто психопату без азалептина.

Я пытался объяснить себе эту напасть, мол, не умею проигрывать, боюсь, будто сразу вернусь в то время, когда чувствовал себя убогим лузером, которого шпынял отец и могли отхерачить в любой подворотне. И надо признать, теория вполне себе годная, вот только почему тогда не боюсь проигрывать самому себе? Почему так легко сдаюсь, не держу данное себе слово? В конце концов, что толку? Между нами может быть хоть страсть, хоть тоска, хоть гребанная любовь, но в центре всего этого система ценностей, которую нельзя примирить, и с этим ничего уже не поделаешь, только сцепив зубы до крошева, перетерпеть. Время ведь лечит, даже, если оно, словно застыло на одном месте под названием «ад».

Наверное, я бы до рассвета сидел на крыльце и таращился в никуда, думая, вспоминая, травя себя никотином, но бабушка присоединилась к нам с матерью и заполнила тишину забавными историями юности. Было хорошо, нам редко удавалось вот так непринужденно провести время всем вместе, и я бы с удовольствием провел еще больше, но все еще нужно было наверстывать за те полтора месяца, что восстанавливался после травмы, поэтому утром улетел домой.

По возвращению в Элей дядя Сэми тут же взял меня в оборот и обязал съездить в клуб Глиссона, отработать подходящий к концу контракт, на который я слегка так подзабил.

Решив не откладывать в долгий ящик, поехал в тот же вечер, провел показательную тренировку, сделал фотки и собирался уже отчалить, когда заметил рыжую макушку у груши. Тут же все внутри свело, будто не сына ее увидел, а смог преодолеть пропасть между нами.

Сам не знаю, что за фигня, а главное — зачем иду к Денису. Наверное, совесть очнулась. Я ведь прокатил пацана с тренировками, а так не делается.

Подойдя, отмечаю, что он заметно подрос и раздался в плечах, мышечную массу поднабрал, но лицо все еще детское с такими же утонченными чертами, как у нее. Придержав грушу, замираю напротив. Денис вскидывает на меня острый взгляд и, поджав гневно губы, не останавливаясь, начинает молотить со всей дури.

Что ж, понимаю. Я бы тоже бесился, но черт, как объяснить подростку, что тогда все так закрутилось с этим боем, а потом расставание с его матерью… Наверное, проще признать, что я — мудозвон, который забыл обо всех договоренностях. Однако, Денис мог бы и сам позвонить, напомнить. Вроде мы были с ним на короткой ноге. Пожалуй, с этого и стоит начать.

— Пошли на лапах поработаем, заодно расскажешь, куда пропал, — предлагаю, когда он выбивается из сил.

— Да пошел ты! — прилетает мне в ответ. Денис разворачивает и уходит в сторону раздевалок, а я стою и просто обтекаю. Это че щас было?!

— Э, слышь, мелкий! Че за базар такой? — следую за ним в раздевалку, в которой на удивление никого.

Денис, делая вид, что не слышит, сосредоточенно разбинтовывает пальцы, чем начинает выводить меня из себя.

— Я со стенкой, по-твоему, разговариваю?

— Поговори, как раз, твой уровень, — выдает он, поднимая взгляд. И пусть оборзевшему гаденышу явно страшно — губенки так и трясутся, он все равно упрямо смотрит мне в глаза и отступать, похоже, не намерен, что вызывает и уважение, и бесит невероятно.

— Поясни, раз такой смелый, а то я чет не вкурю, че это за предъявы такие. Или ты, как телка разобиделся, что тебе не уделили должного внимания? — проглатывая крутящийся на языке мат, приподнимаю издевательски бровь.

— Мне не нужно внимание козла, который прятал отношения с моей матерью, как какой-то позор, а потом бросил ее в самый тяжелый момент ее жизни! — выплевывает сучонок и, видит бог, мне требуется вся моя выдержка, чтобы, моментально вскипев, не втащить ему.

— Ты охренел?! Ты, блядь, что об этом знать можешь, чтобы пиздеть мне тут?!

— Мне и не надо ничего знать, достаточно того, что пока моя мать борется за жизнь, ты светишь счастливой мордой с Линдси Кертис, так что отвали! — хлещет со всей дури, словно на каком-то непонятном языке, от которого кровь в жилах стынет, а пульс начинает шарашить, как бешеный.

Что значит «борется за жизнь»? Что это, блядь, за фигура речи такая?

— Ты че несешь, мелкий? — вырывается у меня не своим голосом от поднимающейся откуда-то изнутри непонятной дрожи, но Денис, побросав вещи в сумку, идет на выход, чем доводит меня до ручки.

— Сучонок, я с тобой говорю! — хватаю его за шиворот и, круто развернув, припечатываю к стенке, сверля взбешенным взглядом, на что получаю не менее яростный.

— Вот только не надо делать вид, что тебе не пофиг! Не заметил, чтобы тебя волновала судьба моей матери, пока ты тусил хрен знает с …

— Что с ней? — рычу, как не в себе, проглатывая предъявы.

— Пошел ты! Отвали от меня! — начинает Денис вырываться. Между нами завязывается борьба, пока я не скручиваю этого гаденыша и снова не впечатываю в стену.

— Денис, мать твою! — повышаю голос, находясь на грани отлета своей и без того свистящей фляги.

— Не трогай мою мать! — огрызается он, а потом вдруг всхлипывает.

— Тогда не беси меня! Еще раз спрашиваю, что с ней?! Отвечай! — встряхиваю его снова, переставая себя контролировать.

— Рак у нее! Рак! Ясно тебе! Урод! — кричит он сквозь слезы, дрожа всем телом от напряжения, а я в миг становлюсь ватным.

Застываю истуканом и ни хрена не могу понять, в ушах начинает звенеть, как если бы головой приложили, а в груди все стягивает спазмом от шока. Выпускаю из ослабевших пальцев толстовку Дениса, делаю неровные шаги назад, пока не врезаюсь в лавку и ловлю ртом воздух, как выброшенная на берег рыбина, оседая.

— Это шутка какая-то? — с не верящим смешком трясу башкой, повторяя, как молитву одними губами «Это неправда». Потому что, если сказанное правда… Если только это правда...

Лучше бы меня тогда об то дно разхреначило на куски — это было бы милосердно, ибо со дна, на которое я падаю прямо сейчас, не всплывают. Тонут, подыхая в диких мучениях от удушья вины и невозможности простить.

Простить себя. Прежде всего, себя.

58. Лариса

Осень полна романтики. Больше возрастной, чем юношеской, ведь молодость — это про звонкое лето и нежную весну, когда внутри каждого просыпается что-то особенно томное, яркое, требующее выхода. Осень же пора серьезных решений, пора чистого разума. И хотя на Гавайях вечное лето, пропитавший влажный воздух дым от вулкана Килауэа, готового вот-вот извергнуться в нескольких километрах от моей виллы, навевает осеннее настроение.

Вдохнув поглубже, потягиваюсь кошкой и наслаждаюсь нависшими над океаном серыми облаками, подставляя лицо под прохладный, бодрящий бриз. У природы нет плохой погоды, теперь я это точно знаю. После химиотерапии для меня теперь прекрасен каждый день, когда можешь встать с постели. Просто встать, не говоря уже о том, чтобы без тошноты, рвоты, слабости и боли.

За эти месяцы мое сознание сделало солнышко, будто обнуляя весь прошлый опыт. Учиться радоваться мелочам, открывать их для себя, замечать стало не столько даже потребностью, сколько жизненной необходимостью, иначе я бы просто-напросто свихнулась.

Отпустив все и вся из своей угасающей жизни, я шла на химиотерапию, как на смерть. У меня тряслись поджилки, мне было дико страшно, словно химия — это что-то ужасное.

И да, это было ужасно, но не в моменте, а после, стоило только приехать домой, как накатила жуткая слабость, голова закружилась, будто в центрифуге, и я едва сдерживалась, чтобы меня не вывернуло наизнанку. К ночи стало еще более невыносимей: начало выламывать кости, а мышцы сводить судорогой. Я не могла сдерживать эту боль и скрывать свое состояние, как ни старалась. Надя в ужасе не знала, что делать, я и сама не знала.

Кристально ясно стало одно — самой мне ни за что не справиться. Пусть Надя старалась быть рядом, как можно чаще, все же не могла посвящать все свое время уходу за мной, да и я сама была против.

Так в доме появились мои верные помощники: сначала Кэрри, а после, когда стало понятно, что, порой, меня нужно поднять и отнести — Томми. Из-за потери веса у меня катастрофически не хватало сил банально даже на то, чтобы принять душ, а приступы постоянной тошноты не позволяли мне набрать потерянные килограммы. Получался замкнутый круг.

Боже, как же я стеснялась первое время! Быть настолько беспомощной, что посторонним людям приходится обслуживать твои базовые потребности — это очень сильно расшатывает нервы и бьет по человеческому достоинству. Я чувствовала себя кошмарно, и не могла от неловкости даже заговорить с ребятами, поэтому дистанцировалась и корчила неприступность, на что Надя постоянно закатывала глаза и бурчала:

— Это их обязанности, они — медработники, а не слуги при боярыне, которая заблажила, так что прекращай. Хотя, если бы не была такой упертой и припахала, кого положено, конечно, все ощущалось бы гораздо легче, да и у него, глядишь, головушка бы целой осталась.

— В каком смысле? — тут же напряглась я. Надя, конечно же, попыталась соскочить с темы, но я уже почуяла неладное и не позволила.

Матерь Божья, у меня тогда разве что родимчик не случился, стоило Наде обрисовать события недельной давности. Все отошло на второй, а то и десятый план.

Какая тошнота, какая слабость? Адреналин шарахнул с такой силой, что я готова была вскочить и нестись к Богдану. Надя, само собой, тут же начала заверять, что с ним все в порядке. Показывала заявления его представителей для прессы, комментарии Линдси Кертис, но я, как никто, знала, сколь талантливо можно держать хорошую мину при плохой игре, тем более что причина весомая — Вера Варламовна недавно перенесла микроинфаркт.

Спокойней стало только, когда через связи Анри и хорошенькое пожертвование на нужды больницы, удалось переговорить с лечащим врачом Богдана.

— Ну, полегчало? — спросила Надя, когда я, закончив допрос, без сил откинулась на подушки. Притушенная беспокойством и страхом боль с тошнотой брали свое в двойном размере, будто я просрочила выплату по кредиту.

— Идиот! — выплюнула я, закипая.

Ни черта мне не полегчало. Накатила дикая злость и желание поехать да повторно встряхнуть дурную башку этого самоуверенного кретина.

О чем он, черт возьми, думал?! Снова хотел впечатлить?!

Так уже, раз ребенка заделал своей певичке. Куда уж больше-то?

Эту мысль я старалась гнать от себя подальше. Благо, состояние позволяло. Радоваться, что у него жизнь кипит и продолжается, как я и хотела, не получалось. Жестоко било по самому больному, будто назло.

Может, так и есть? — расцветала по временам надежда, но я отмахивалась от нее, ибо какой смысл? Что это меняет, если мое отчаянное «люблю» не изменило? И это отнюдь не обида и не обвинение, просто констатация факта. Богдану мои чувства были больше не интересны, он поставил точку, и не имело значения, как я расцениваю беременность Линдси Кертис, даже, если она причиняла мне свирепую боль. Оставалось лишь смириться, что было с моей болезнью не так уж сложно, ибо эта сучка требовала к себе безраздельного внимания.

После химиотерапии я приходила в себя около десяти дней. То, что впереди две недели передышки утешало слабо. В голове так и крутилось: сколько еще раз придется пройти через этот ад, и будет ли толк?

Однажды вечером, сидя в столовой и без аппетита ковыряя приготовленный Мари ужин, я оглядывалась вокруг и думала, неужели вот это все, что осталось: вот эти стены, пропитанные мучениями и слезами, еда вкус, которой я не чувствую, и бесполезные мысли по кругу?

Наверное, именно тогда пришло понимание — я не справляюсь, мне нужно что-то из чего я могла бы черпать силы, хоть какая-то отдушина. Но в чем ее обрести?

В работе? Да, ресторан радовал и развивался. После ажиотажа на открытии многим стала любопытна веганская кухня, и у нас была не просто полная посадка, а бронь на неделю вперед. Однако, я не собиралась тратить, возможно, свои последние месяц жизни на это тем более, что управляющие и замы прекрасно справлялись.

Мне хотелось не бежать от реальности, а встречать ее с открытым забралом, улыбаться ей, несмотря ни на что — такой была моя цель. Путь к ней я выбрала стандартный: как и все люди в сложнейшие моменты своей жизни, попыталась найти утешение и надежду в чем-то непостижимом, и мистическом.

Пришла в итоге в церковь, но отстояв всю службу и проплакав под непонятные мне песнопения хора, почувствовала только еще большее опустошение.

Конечно, я не ждала чудес от одного-единственного посещения, поэтому ходила снова и снова, и снова. И да, мне становилось в каком-то смысле легче от того, что есть Кто-то, Кто любит меня безусловно и дарует мне испытания, которые точно по плечу, но обрести в вере что-то кроме зыбкой надежды у меня не получалось.

Беседы с батюшкой, исповедь, причастие и щедрые пожертвования виделись мне скорее подготовкой к загробной жизни, о которой пелось во всех этих псалмах, нежели источником силы для той, которая все еще была здесь и сейчас. Поэтому мои поиски продолжились, хоть я и не перестала посещать по воскресеньям литургию. Верить все равно хотелось во что-то. В себя я, конечно, тоже старалась, но не всегда получалось, во врачей верилось, но от них, как и от меня, не так уж много зависело. В общем, я пыталась использовать любую возможность за что-то уцепиться. Мой онкопсихолог говорил, что это уже хорошо. И да, это было хорошо, но маловато.

В один из дней незадолго до очередной химиотерапии, я нашла визитку с ленточками от Мамочки Доу и подумав, решила «А почему, собственно, нет?».

Так я оказалась в группе поддержки, которую ребята назвали «друзья», опустим, что у меня так и крутилось на языке добавить «по несчастью», но я придержала свой сарказм.

Мой первый визит был неловким, дискомфортным и казавшимся мне ужасной ошибкой, но, когда каждый начал рассказывать свою историю, пришло то самое ощущение, что я в нужном месте.

Оказывается, в некоторых ситуациях действительно очень важно быть понятой не умозрительно, а фактически до каждой эмоции, мысли, порыва. Мы все были разные, с разными характерами, судьбами, с разным отношением к болезни и настроем на лечение, но при этом едины.

В этом единстве, обмене опытом, полезными лайфхаками, советами и разделенной на всех болью пришло то самое утешение, облегчение и вера в лучшее.

Само собой, не сразу. Первое собрание я просто сидела слушала: кто-то рассказывал о своих страхах, кто-то — о том, как ему помогают капельницы с витамином С после химиотерапии, кто-то — о путешествии с семьей, кто-то — о сексе и как это непросто во время лечения, кто-то — о своей ремиссии, и как изменилась жизнь, кто-то — об одиночестве… Сколько людей — столько было тем, историй, и каждая, как ни странно, оказывала терапевтический эффект, а еще побуждала быть не только кем-то сторонним, но и активным участником — тем, кто тоже, возможно, может чем-то помочь. И спустя еще одно собрание я перестала молчать.

Мою историю восприняли с полнейшим принятием, хоть в этом и не было абсолютного согласия, но мне задавали очень деликатные вопросы и не менее деликатно высказывали свое мнение, заставляя о многом задуматься.

Например, о том, что наша сила это не только взращенный нами стержень, но и то, что нас окружает, и иногда очень важно направить свою энергию не вовнутрь, а наружу.

Сложнее задачи для такого человека, как я придумать вряд ли возможно, но мне захотелось попробовать ее решить.

Нет, я не бросилась тут же звонить сыну и дочери, переворачивать с ног на голову свою жизнь и перекраивать саму себя. В конце концов, это так не работает. Но метод маленьких шагов никто не отменял и попытаться изменить подход к той же химиотерапии мне ничто не мешало.

На следующую я пришла с тем же мандражом и по-прежнему одна, но чувствуя, как через порт-систему в мою вену проникают цитостатики, больше не думала, как мне будет плохо через пару часов. О, нет! Я гнала эти мысли взашей и по совету одной девушки визуализировала капельки лекарственных препаратов в маленьких воинов, которые идут бороться за меня. Смешно, но мне действительно стало легче. Я даже начала их мысленно подбадривать, и в какой-то момент не заметила, как подбодрила саму себя.

Помню, вышла тогда из больницы с ощущением какой-то маленькой победы и подумала, что нужно себя с этим поздравить.

В тот вечер Кэрри и Томми уплетали огромный, красивущий торт, а я лежала в новых роскошных сережках от Тиффани, плача от боли в суставах и общей слабости, но принимая их не как нечто смертельное, скорее, как неизбежные потери и последствия битвы, которая однажды приведет к победе.

59. Лариса

Мой второй период восстановления после химиотерапии прошел куда легче. Настрой уже не был таким мрачным и прибивающим к земле, но я держалась и старалась баловать себя, бодрить и искать радость в том, что меня окружает.

Постепенно маленькие радости начали складываться в большой прилив позитива. Он дарил огромный заряд энергии и сил, те в свою очередь делали меня более открытой миру, людям и чему-то новому. И как-то потихоньку-помаленьку, сама не замечая, мой круг общения заметно расширился: появились приятельницы среди «друзей», установились теплые отношения с некоторыми постоянными прихожанами выбранной мной церкви, с Керри и Томми наладилось непринужденное общение, да и в целом, я перестала вариться в себе, а главное — начала осознавать ценность сакрального «здесь и сейчас». Побочные эффекты химиотерапии этому очень способствовали.

Когда хорошее самочувствие становится привилегией, а не нормой, используешь каждый момент и радуешься всему, что можешь прочувствовать без боли, дискомфорта и слабости.

Так в моей жизни появился велосипед, на котором я рассекала по Элей, наслаждаясь летом и суетой города. Наблюдать за людьми и тем, как по-разному они живут, оказывается, интересно и познавательно. Раньше я ничего не замечала, сидя за четко-очерченными в моей голове границами, теперь же эти границы ломались, и жизнь обретала насыщенный, разнообразный вкус, как и все, что я стала себе позволять: будь то еда, новые виды спорта, сериалы, книги, спонтанные поездки куда-то на пару дней, странные знакомства с разными людьми и куча идей, которые непременно хотелось воплотить — от открытия благотворительного фонда до желания заняться серфингом, когда здоровье позволит. Последнее было, конечно, под большим вопросом, а вот тему с фондом подхватили мои девочки из «друзей», у которых, как и у меня, возможности позволяли помогать людям, поэтому идея с каждым днем обретала все более реальные черты, и это не могло не воодушевлять.

Однако, поиски себя через ощущения: что нравится, что мое, что — нет, конечно же, не могли заполнить тот огромный пласт под названием «близкие люди». Я ужасно тосковала по Богдану, по детям, а главное — по искренности в отношениях с ними со всеми. Это давило и не давало покоя.

Правильно ли было так отгораживаться? Правильно ли решать за них, даже, если во благо? Хотела бы я, чтобы меня также держали в неведение, будь я на их месте?

Ответы были, само собой, очевидны. Но, если с детьми я просто отсрочила неизбежное, то вот то, как поступила с Богданом — это вряд ли смогу себе простить.

Да, я была тогда шокирована, выбита из колеи, растеряна, напугана и уверена, что так для него будет лучше, но теперь… Теперь ведь ничто не мешает поговорить спокойно и сказать правду.

Ко мне Богдан вряд ли уже вернется, учитывая ребенка от Линдси Кертис, так что никакой обузой я не стану, зато ненависть и боль сойдут, если не на «нет», то хотя бы исчерпают ту гнилую суть, что мучила день ото дня.

Не то, чтобы я не надеялась на большее. Святой ведь отнюдь не была и все еще его безумно любила, но старалась смотреть на вещи трезво. И пусть мне было дико страшно объявляться спустя столько времени со своей никому ненужной уже правдой, тем не менее, она нужна была мне, а я теперь не чуралась эгоизма.

Решилась, однако, отнюдь не сразу. Сначала случился разговор с Долговым, которому я сообщила новость о своем диагнозе в преддверии приезда Дениса, чтобы как-то аккуратно подготовить сына совместными усилиями.

Обрушившийся на меня концерт был абсолютно в духе моего бывшего мужа, как и последовавшая за этим отповедь и готовность собрать вокруг меня лучших врачей.

— Сережа, успокойся, пожалуйста, у меня отличная команда, — заверила я устало уже в который раз. В отличие от Монастырской у Долгова упрямство и нежелание мириться с бездействием выкручены в абсолют, поэтому утихомирить его было не так-то просто.

— Я все равно узнаю, кто в этом деле профи и к твоей «отличной команде» присоединится лучший специалист, — продолжал он упорствовать и стоять на своем. Раньше я наверняка бы просто махнула на все рукой и согласилась, но теперь столь бесцеремонное вмешательство в мою жизнь терпеть не собиралась.

— По-моему, я ясно выразилась, — процедила я холодно и безапелляционно. — Спасибо, конечно, за беспокойство, но у меня все под контролем и лечение идет по плану. Так что прекращай паниковать и лезть туда, куда тебя не просят.

— А как мне не лезть?! Ты — мать моих детей и не чужой мне человек. Я хочу быть уверен, что ты в надежных руках.

— Я это ценю, но между «не чужой человек» и «близкий» огромная пропасть, Сережа, поэтому давай ты не будешь пытаться ее перепрыгнуть. Я тебе это все равно не позволю.

— Господи, какая же ты… — выплевывает он раздраженно, но меня это не задевает, напротив — даже веселит.

— Да, я такая, радуйся, что развелся, мучится не придется, — не могу не сыронизировать, на что Долгов зычно цыкает и наверняка закатывает глаза.

— Почему сразу ничего не сказала? Как ты там вообще справляешься? Дети должны быть рядом сейчас, а не балдеть, пока их мать болеет.

— Успеют еще посидеть у моей постели. Лечение — небыстрый процесс, да и мне нужно было время, чтобы прийти в себя после диагноза.

— Я тебе поражаюсь. Ты ведь и Красавину ничего не сказала, верно? Не еблан же он, чтобы бросить тебя в такой момент и сразу же закрутить роман? Даже я бы такое не отмочил.

Что сказать? Бывший муженек меня знает, но это не дает ему право высказывать какие-либо предположения и лезть в мою личную жизнь.

— Тебя это не касается, — сразу же остужаю его пыл.

— Я бы свернул тебе шею, будь я на его месте, если бы узнал, — прилетает мне заслуженное, которое крыть абсолютно нечем.

— Ну, к нашему обоюдному счастью, ты не на его месте, так что выдохни. Да и мы оба знаем, как бы ты поступил, если бы серьезно болел, — не могу не сыронизировать, зная его, как облупленного. Стопроцентно он бы улыбался, пока не склеил ласты.

— Я мужик. А тебе нужно крепкое плечо рядом.

Наверное, еще месяц назад я бы с ним поспорила, а теперь только вздыхаю и прошу:

— Поговори с сыном, с дочерью я позже поговорю сама. Хорошо?

— Ни хуя хорошего, но ладно, не тяни только.

На том и порешали. Долгов, правда, приехал вместе с сыном «попроведать» меня, но это было очень даже уместно. В его присутствии разговор прошел куда легче, чем могло бы.

Денису, безусловно, было трудно осознать происходящее, кроме того, что рак — это смерть, но он держался молодцом и очень старался не давать ужасу захлестнуть его. Вообще с каникул сын вернулся заметно повзрослевшим, и это проявлялось не только внешне, но и в поведении: он стал спокойней, сдержанней, дарил много заботы, чуткости и ласки, что трогало меня до слез и вселяло столько сил, что я готова была сворачивать горы.

Главной из них стала попытка поговорить с Богданом. На мои звонки на сотовый, конечно же, никто не отвечал, а на домашнем неизменно просили перезвонить или оставить сообщение, на которые не было реакций.

Пришлось, собрав всю свою смелость и волю, вновь поехать «в гости», где меня после просьбы о разговоре развернула охрана, заявив:

— Извините, мисс, но меня просили передать, чтобы вы не беспокоили больше понапрасну, иначе вам выпишут запрет на приближение за сталкинг.

Охранник, видя мое смятение, неловко поджал губы и разведя руками, еще раз принес извинения, а после скрылся за воротами. Я же от унижения и шока долго не могла прийти в себя. Однако, стоило ли удивляться? Определенно, нет, как и сдаваться после первой же попытки. Конечно, решиться на вторую было еще сложнее, чем на первую, но я твердо решила, что расставлю все точки над ё. Нельзя оставлять все так, как между нами осталось. Наша история не заслуживала той злости, ненависти и боли, в который мы утопили друг друга.

План Б заключался в том, чтобы выйти на Богдана через связи, которыми я обзавелась благодаря Харпер — моей новой подруги и основательницы нашей группы поддержки. Ее муж, как оказалось, тоже был из мира бокса и являлся промоутером, поэтому организовать встречу вполне мог, вот только попросить об этом было смерти подобно для моей гордости. С другой стороны — что гордость? Если дышать от тоски и чувства вины не могу.

Будто на удачу Софи — еще одной, моей новой подруге, недавно закончившей курс химиотерапии, взбрело в голову отпраздновать выход в ремиссию на Гавайях, и нам это показалось прекрасной идеей.

Хотелось праздника, смены обстановки и более неформального общения, хоть мы и встречались теперь не только в стенах сбора нашей терапевтической группы. Плюс для меня это была возможность как-то без натуги попросить Харпер посодействовать через мужа моей проблеме.

Вот так я и оказалась здесь — на Гавайях.

60. Лариса

— Ты протрешь в нем дыру, — выйдя после тренировки на террасу, произношу нараспев и сделав глоток травяного чая, устремляю взгляд на разминающегося без футболки Томми.

— Я не… просто вышла подышать, — становясь почти пурпурной, как и все рыжики, лапочит смущенно Кэрри, вызывая у меня понимающую усмешку.

— Просто пригласи его на свидание, — советую без лишних расшаркиваний и привычной деликатности, отпадающей по временам, как рудимент, о чем, надо признать, я ничуть не жалею. Пользы она мне все равно не принесла, а вот головной боли и маяты — до полна.

— Не думаю, что это хорошая идея, — пытается откреститься Кэрри. — Он на меня даже не смотрит.

— И что? — пожимаю плечами. — Главное — смотришь ты, а мужчинам иногда надо задавать траекторию полета. В конце концов, что такого случится, если попробуешь проявить инициативу?

— Не знаю, я не сильна в первых шагах, не хочу показаться…

— Навязчивой? Более заинтересованной? — усмехаюсь понимающе и, сделав очередной глоток чая, отрешенно цитирую Ремарка. — Мы так боимся быть навязчивыми, что кажемся равнодушными.

— Да, но… это неловко, черт возьми!

— Ну, либо неловко, либо никак. Под лежачий камень вода не течет, а вот время летит со страшной скоростью. Не успеешь оглянуться, тебе уже сорок, и как будто жизнь прошла, а ты так много не попробовала, не успела… Знаешь, порой, нужно просто взять и сделать, и не думать, к чему это приведет. Да, спокойней сидеть в своей зоне комфорта, но покой — это не про жизнь. И поверь, чтобы прийти к этой простой истине не обязательно упускать лучшие годы, лишаться яичника и каждые три недели проходить через ад, не зная, чем это в итоге закончится. Так что дерзай. Не зря же Томми портит нам вид на океан.

— Эй, он неплохо выглядит, — ткнув меня в бок, смеется Кэрри, — хотя до вашего серфера ему, конечно, далеко.

— С чего это он моим вдруг стал? — возмущенно восклицаю. Приехали — называется.

— Ну, он с вас глаз не сводит, — подначивает Кэрри, играя бровями, на что я закатываю глаза.

— Скорее с моих Филипп Патек, — иронизирую с улыбкой. — Хотя понять можно: розовое золото, бриллианты — почти миллион долларов на одной руке кого угодно с ума сведет.

— Да бросьте, — отмахивается Кэрри,

— И даже подбирать не собиралась, — фыркаю, допивая чай, ибо с этим серфингистом, явно подыскивающим содержание, нам с девочками стало все понятно еще до того, как он подошел угостить меня коктейлем. Часом ранее на пляже он старательно пытался склеить богатенькую женщину лет пятидесяти, но видимо, не срослось и переключился на меня.

— Значит, не поедете на Вайкики, посмотреть на его соревнования?

— Ну, почему же? Мне интересно, никогда не видела соревнующихся серфингистов, да и потом, это ты в том возрасте, чтобы снисходить до «неплохо», а я уже предпочитаю посмотреть на что-то более грандиозное, — дразню ее шутливо, корча из себя заправскую «пуму».

— Тогда вам стоит пойти в стриптиз-клуб, — не остается Кэрри в долгу.

— Ну, нет, это слишком нарочито, — морщу нос. — Мужская красота в своих естественных проявлениях выглядит куда сексуальней. Ловкость, смелость, маневренность — вот это я понимаю шоу.

Кэрри смеется, а я растягиваю губы в улыбке, но мыслями уношусь в далекий октябрь, когда Богдан так безрассудно покорял стихию и меня вместе с ней. И пусть, это было ужасно глупо, примитивно, и совершенно ни к чему, красивее зрелища я не видела, как и мужчины. У серферов даже всех вместе взятых, однозначно, нет ни единого шанса, но почувствовать дух свободы, получить дозу азарта и просто полюбоваться человеческими способностями мне ничто не мешает.

С этими мыслями иду собираться на ланч с девочками в отеле на острове Оаху, где остановилась Софи. Так вышло, что каждая из нас пятерых облюбовала в связи с предпочтениями по ландшафту и специализации отдыха разные острова. Меня, насмотревшуюся на золотистые пляжи и фешенебельность, тянуло к природному разнообразию и щепотки опасности.

Большой остров — он же непосредственно Гавайи, — отвечал этим потребностям с лихвой: заснеженная вершина высочайшей точки планеты — Мауна Кеа, — с одной стороны, тропические оранжереи с водопадами вокруг дорог — с другой, вулканические пляжи с черным песком — с третьей и, собственно, сами вулканы, извержение одного из которых я планировала посмотреть сегодня вечером, если прогнозы верны и ночные землетрясения не пустое сотрясание Земли.

На сборы уходит порядка часа. Все тот же двадцатишаговый уход, макияж, а теперь еще и освоенные мной разные техники повязывать платок на голове. За эти месяцы у меня были разные периоды отношений со своей внешностью, я пробовала забивать на нее: ходила без макияжа и как придется, при этом ничуть не ущемляясь, но в конечном счете поняла, что мне приятно и нравится быть яркой, ухоженной и стильной, и отнюдь не в силу привычки, страха или желания соответствовать стандартам, просто таково мое самоощущение. Мне нравится бьюти-рутина, причастность к чисто-женским моментам и ритуалам, я получаю от них огромное удовольствие, так зачем отказываться?

Тем более, что это стало сродни вызову: выглядеть роскошно и женственно, несмотря ни на что. Лысая голова — не приговор. И я в этом убедилась, решив использовать вместо париков платки.

Сегодня выбираю от Фенди с кремово-коричневой монограммой на белом фоне, туго повязываю, как бандану, оставляя свободные, длинные концы развиваться на ветру. Надеваю белое льняное платье в пол с коричневым ремешком на талии, в тон выбираю сумочку от Шанель, сандалии, и дополняю образ массивными золотыми серьгами с браслетами.

Отражение в зеркале удовлетворяет меня более чем, учитывая исходные. В который раз думаю, и почему я раньше вечно была недовольна?! Дура! Сюда бы мои волосы и вот это было бы сногсшибательно, но имеем то, что имеем, жаль, что ценить начинаем поздно.

— Вы уверены, что это хорошая идея поехать в одиночку? Вдруг вам станет плохо, — беспокоится Томми, пока я усаживаюсь в джип, чтобы доехать до аэропорта и улететь чартером на соседний остров.

— Боже, Томми, ну какое «вдруг»? У меня же не четвертая стадия, — отмахиваюсь, пристегивая ремень безопасности.

— Всякое бывает.

— Тут лететь полчаса, прекращай нагнетать. Лучше свози Кэрри в национальный парк, она давно хотела, да и вам обоим не помешает развеяться.

Томми что-то бурчит в ответ, но я не слышу, заводя мотор.

— Вернусь к ужину, позвоните, если извержение начнется раньше, — махнув рукой, срываюсь с места и мчусь, открыв все окна и подпевая Roxette, к уже ожидающим меня пилоту со стюардом. «Слушай свое сердце» никогда еще не была столь актуальна, звуча у меня в голове весь полет до Оаху, вызывая щемящее чувство. Я смотрела на Тихий океан, а видела штормовые глаза моего мальчика.

Нужно сегодня обязательно поговорить с Харпер, не могу больше.

— Ну, вы гляньте на эту королеву! — восклицает она, стоит администратору подвести меня к столику.

61. Лариса

— Спасибо, дорогая, ты тоже потрясающе выглядишь! — расцеловываю ее в пухлые, ухоженные щечки, любуясь здоровым румянцем и пышной укладкой золотистых волос.

Остальные девочки тоже не отстают и отсыпают мне щедрую порцию комплиментов, одна Оливия сидит, поджав недовольно губы, но это в принципе ее стандартное состояние. Она у нас немного брюзга, правда, сегодня недовольней обычного.

— Что такое? Самочувствие? — спрашиваю на всякий случай, заняв место между Миной и Гвен.

— Хуже. Трахающиеся соседи, — вздыхает тяжело Оливия. Мы смеемся, а Ливи прорывает. — Это не смешно, девочки, они полночи не давали спать, девушка кричала, как резанная, я уж думала у нее там припадок. Не знаю, зачем так стараться и надрывать глотку, оповещая всех в отеле, что ее мужик — жеребец. Уверена, хватило бы и умеренных стонов для его эго.

— Может, ей действительно с ним настолько хорошо, — замечает Софи, на что Ливи кривится.

— Дай-то бог, конечно, но для этого необязательно срывать связки и устраивать показательный концерт.

— Не завидуй, — подкалываю ее и принимаюсь изучать меню.

— Ой, ну точно, — иронизирует она.

— Но, если совсем невмоготу, переезжай ко мне на виллу, у меня гарантированно никаких показательных концертов не предвидится.

— Ну и зря, ты могла бы закрутить курортный роман со своим серфером, — лукаво стреляя раскосыми глазками, дразнит меня Мина.

— Никакой он не мой — это, во-первых! И упаси господь — во-вторых!

— А что такого? Если тебя смущает разница в возрасте, то…

— Да не смущает меня разница в возрасте. Просто я пока не готова. Может быть, с нужным человеком однажды, но сейчас это кажется невозможным и даже пугающим, — признаюсь скорее даже самой себе, поскольку раньше не задумывалась над этим вопросом. Не было необходимости, да и желания тоже.

— Ну, насчет невозможного — это ты зря. Все возможно, — заверяет Харпер. — Мы с мужем занимались сексом даже во время курса химии. А как иначе? Жизнь продолжается. Да, первые разы были не самые комфортные, но чуткость Гарри, его забота и наше обоюдное желание вести полноценную жизнь нивелировали страхи. Ты ведь знаешь, если нет противопоказаний и самочувствие позволяет, все барьеры лишь в голове.

— Знаю, но дело не в барьерах, просто пока мне и так хорошо, да и секс ради секса не совсем моя история, — ставлю точку в столь интимной теме.

К нам подходит официант, и мы, переключившись на меню, постепенно переходим к обсуждению местной кухни и дальнейших планов на отдых.

Спустя часа полтора перед тем, как отправится на пляж, не иначе, как по удачному стечению обстоятельств мы остаемся с Харпер ненадолго наедине, и мне выпадает возможность обратиться к ней со своей странной просьбой, на которую подруга хоть и реагирует недоуменно, однако обещает посодействовать.

— Я, конечно, хочу задать кучу вопросов, но думаю, мы как — нибудь в другой раз обсудим, — заметив возвращающихся из уборной девочек, произносит она многозначительно, на что я лишь киваю, признавая справедливость такого любопытства. В конце концов, она ведь должна знать, чего ради напрягает и ставит в неудобное положение мужа.

Стоит нам приехать на Вайкики и расположиться на шезлонгах, как объявляется «мой» серфер.

— Привет! Ты все-таки приехала, — улыбается он белозубо, зачесывая выгоревшие пепельные волосы назад, как будто бы невзначай демонстрируя себя во всей красе, заставляя меня едва сдерживать смех. Не знаю почему, но я не могу воспринимать его всерьез.

Мальчишка и мальчишка, хотя он явно старше Богдана лет на пять. Но, видимо, взросление не всегда подкрепляется возрастом. Как в двадцать можно быть мужчиной, так и в сорок лет оставаться мальчиком. Серфингист определенно из последних, и это даже на флирт не воодушевляет, поэтому решаю не тратить ни его, ни свое время и на игривое «Будешь за меня болеть?», отвечаю довольно однозначно, указывая на свой платок:

— Прости, парень, но я и так болею по самое небалуй, тебе лучше поискать кого-нибудь поздоровее.

Конечно же, он моментально теряется и не знает, что сказать — что, в общем-то, нормально. Людям сложно подобрать слова для онкобольных, ведь большинство не верит, что у нас есть какие-то шансы и жизнь. К счастью, после неловких, взаимных пожеланий здоровья и удачи, парень быстренько уходит, давая возможность вздохнуть с облегчением.

— Жалко, хорошенький такой, я бы с ним закрутила, — провожая взглядом его крепкую задницу, резюмирует Мина, запивая досаду безалкогольным Мохито.

— Серьезно? Он же лет на десять-пятнадцать младше, — не скрывая скепсиса, замечает Гвен.

— И что?

— Тебя это не смущает?

— А должно?

— Ну, не знаю, по-моему, это не совсем нормальная история. — высказывается Гвен, заставляя меня иронично хмыкнуть. — Если разницу, где мужчина старше девушки еще можно понять…

— О, ну конечно, как же мужчину то не понять, — моментально заводится Оливия, вклиниваясь в диалог. — Только вот физиология утверждает обратное. Пик женской сексуальности приходится на тридцать-сорок пять лет, в то время как у мужчины, наоборот, закат и ему бы уже не то, что молоденькую удовлетворять, ровесницу бы сдюжить. Почитайте «Дальше ваш билет недействителен» там Гари так четко передал страдания стареющего мужика, влюбившегося в юную прелесть. Боже, что этот бедолага только ни делал, чтобы быть во всеоружии и соответствовать. У зрелых женщин таких проблем нет, мы с молоденькими парнями в интимном плане совпадаем на «ура», так что вопрос нормальности тут не стоит, а вот замшелых, навязанных мужиками же общественных норм — очень даже.

— Начинается, — смеется Харпер, качая головой.

И да, девочки начинают бурно обсуждать поднятую тему, я же молча слушаю, любуясь красотой природы и грацией разминающихся серферов. Вступать в полемику и спорить, хоть это и животрепещущий для меня вопрос, совершенно не горю желанием, как и делиться своим мнением, ибо смысла не вижу.

Какая уже разница физиологично ли, насколько долгосрочна перспектива и к чему приведет, если влюбился без памяти? Все равно однажды, если начнешь бороться, либо проиграешь своим чувствам, либо просто проиграешь, третьего не дано. Точнее — для третьего надо изменить свой взгляд на ситуацию, и тогда проигрыш может обернуться счастьем.

Подъезжая к своей вилле на закате, я еще не знаю, что мое уже ждет меня на террасе.

62. Лариса

— Томми, Кэрри, я приехала, — объявляю с порога и, сбросив сандалии, несусь на задний двор с видом на океан и вулкан. — Идемте скорее смотреть, я проезжала мимо смотровой площадки, там такая очередь — пол острова съехалось! Сказали, вот-вот должно рвануть.

И оно рвануло, как только я выпорхнула на террасу.

Сумеречное небо вспыхивает яркой, огненной вспышкой, рванувшая фонтаном лава из вулканической трещины, озаряет красно-оранжевым пожарищем, но у меня свой тектонический разлом. Задрожав, застываю при виде высокой, мощной фигуры в неизменно-черном и судорожно пытаюсь втянуть пропитанный дымом, едкий воздух.

— К вам гость, мисс, — слышу за спиной голос Кэрри.

— Оставьте нас, — хриплю от удушья и рвущихся наружу чувств, не в силах оторвать стеклянного взгляда от любимых глаз — таких же стеклянных, немигающе застывших на мне, будто не верящих в то, что видят.

Хлопает дверь, небо вспыхивает еще сильнее, полыхая пожарищем, но мы сгораем в своем собственном огне. Меня скручивает от нечеловеческой боли, глядя, как мой любимый мальчик тяжело сглатывает и явно изо всех сил пытается не дать своему стеклянному, парализованному взгляду разбиться об мой чертов платок: его ноздри трепещут, губы сурово поджимаются в тонкую линию, а ходящие ходуном желваки на впалых щеках и вовсе разбивают сердце. Я хочу протянуть руку, коснуться, успокоить, что-то сказать, но нет ни смелости, ни сил, все, на что их хватает — это вместе с Богданом не давать отчаянному бессилию прорваться наружу.

Прости меня! Ради бога прости! — шевелю бесшумно губами, а в ответ слышу надрывно-изломанное:

— Дура! Чертова идиотка!

— Прости, — всхлипываю, не состояние больше держать в себе эту разрывающую на части агонию. У Богдана тоже не получается совладать с собой. Качая головой, он отводит взгляд, а после срывается с места, чтобы уйти, скрыть боль, слезы и все то, что мужчинам проявлять не положено, но я не могу ему дать ни секунды приватности, просто не могу, хоть и понимаю разумом, что надо.

Но какой разум, когда на части рвет похлеще извергающего потоки огненной лавы Килауэа?!

Срываюсь следом и лечу за моим мужчиной босиком по черному, еще не остывшему, горячущему песку.

— Богдан, не уходи! — ухватив его за край футболки, пытаюсь остановить.

— Отпусти, — рычит сдавленным голосом, пытаясь вырваться, но я не позволяю, обнимаю его со спины и, не обращая внимания на обжигающую боль в ступнях, выдыхаю куда-то между окаменевших лопаток:

— Не отпущу! Никогда тебя больше не отпущу, слышишь?

В это мгновение мне совершенно все равно приехал ли мой мальчик просто поговорить или навсегда. Я хочу, чтобы он знал, видел, чувствовал все то невысказанное, запертое на триста замков страхов и сомнений, что я носила в себе каждый день на протяжении всех месяцев вместе и врозь.

Чувствую, как сотрясаются его широкие плечи и едва не осыпаюсь ему под ноги искрошенная пониманием, что сделала со своим сильным, гордым, несгибаемым мужчиной. Втягиваю его запах, касаюсь спины губами и плачу навзрыд.

— Прости меня, я хотела, как лучше…

— Как лучше? — разворачивается он резко, отчего пошатнувшись, не могу скрыть боль в обожженных ступнях, вызывая у него непонимание, а после обреченный смешок. — Боже, что ты творишь?

Не успеваю ответить, как он подхватывает меня, ставя себе на кроссовки и наши лица застывают в паре сантиметров друг от друга. Нерешительно заключаю острые скулы в ладони и, задрожав, захожусь снова в слезах, аккуратно стирая соленые дорожки с колючих щек.

— Прости… я…

— Что ты? Ты хоть понимаешь, как я себя теперь чувствую, кем?

Судорожно дрожу, не в силах слышать его раздавленный голос.

— Как мне теперь жить, зная, что, пока моя любимая женщина боролась за жизнь, я… — он с шумом втягивает воздух и запрокидывает голову, уворачиваясь от моих касаний. — Зачем ты это сделала? Хотела убедиться, что я такой же мудила, как и твой муженек, и однажды все-таки оступлюсь? Да?

— Нет. Ты самый лучший, единственный, самый нужный… моя мечта, мое все…

— Господи-боже, что ты несешь? — закатывая глаза, морщится он, и я понимаю, как это пафосно звучит, но не могу иначе.

— То, что чувствую, — отзываюсь одними губами.

— Тогда почему? Почему, черт тебя дери, ты не сказала мне правду? — встряхивает он меня словно куклу. Всхлипываю, пытаясь выдавить хоть какой-то звук, но горло сводит.

— Потому что люблю тебя! — раздирая его насилу, признаюсь, отчаянно глядя в покрасневшие, горечавковые глаза. — Всегда любила. С самого начала, с того момента, как ты появился и заставил меня поставить под вопрос все, во что я когда-либо верила. Потому что хотела, чтобы ты был счастлив, хотела, чтобы у тебя была яркая, свободная жизнь, которую ты заслуживаешь, даже если, чтобы устроить это, мне придется сдохнуть в одиночестве…

— Дура! Только посмей! — сверля меня яростным взглядом, рычит он и ставит на газон, до которого я даже не заметила, как мы дошли.

— Я просто не хотела обрекать нас на роли жертвы и спасателя, — запрокинув голову, ловлю его взгляд. — Не хотела, чтобы ты проснулся однажды и понял, что устал тащить эту лямку и не знаешь, как из нее выпутаться.

— А мысль — спросить меня и оставить выбор за мной в твою чокнутую голову не приходила?

— Как будто он у тебя остался бы. Я же знаю, ты не смог бы уйти, тащил бы до последнего…

— Да! — повышает он голос, заставляя меня съежиться. — Тащил бы, потому что я жить без тебя не могу, идиотка ты чертова! Когда же ты, наконец, уже это поймешь?

— Прости меня, прости, — цепляясь за него похолодевшими пальцами, как за спасательный круг, шепчу исступленно. — Я все исправлю, любимый, клянусь! Я исправлю!

— Что ты исправишь, дроля? — накрывая мои руки своими, прожигает он меня отражением огня в глазах, рвущимся из недр Земли и из наших самых потаенных глубин. — Мне твое «прости» на хрена теперь? Что мне с ним делать, зная, что я творил, пока ты загибалась?

— Не надо ничего делать, просто забери меня там, где оставил. Забери, — срываюсь в пропасть надрывного плача, не в состоянии больше казаться сильной. — Я не могу без тебя, я больше не выдерживаю...

Уткнувшись в его крепкую грудь, выплескиваю все, что наболело, пока горячие руки не опускаются на мои плечи, притягивая в самые надежные, родные, крепкие объятия, без которых я сходила с ума ночами.

— Ты и не должна была ничего выдерживать без меня, — с усталой горечью шепчет Богдан. — Прости за все! Я должен был быть рядом.

— Не надо, — мотаю головой, не в силах слушать его покаяние. Приподнявшись на носочки, целую упрямый подбородок в ямочку, а после касаюсь губ. Солёных и горьких, как наше вероятное будущее.

Последовавший следом исступленный, дикий поцелуй не был прекрасным, не был волшебным, способным дать жизнь спящей красавице и превратить причинившего боль мужчину в прекрасного принца, снимая действие проклятия, но он был необходимым. Как бинт кровавой ране, как оставленное самоубийцей последнее письмо, как единственное, что имеет значение.

В это мгновение все меркло: вся наша боль, злость, обиды, его ребенок от другой женщины и то, что он, по сути, теперь чужой мужчина, неизбежное осуждение общественности.

Я вдруг поняла, что бывают такие чувства, как вулканический взрыв, отражающийся в небе пожаром, когда любишь так сильно, так неистово, дико, что не остается ничего, кроме здесь и сейчас, в котором я выбирала своего мужчину вопреки всем страхам, морали и совести.

63. Богдан

— Все хорошо, мой мальчик, все хорошо, — шепчет она с улыбкой сквозь слезы, пока я в самом деле, как мальчишка задыхаюсь от отчаяния и бессилия, выцеловывая гладящие меня, тонкие, почти прозрачные руки.

Я не распускал сопли со смерти дедушки, а теперь не могу остановиться, сколько ни повторяю себе: «Опомнись, придурок, ей еще с тобой до кучи возиться не хватало!». Но это сильнее меня. Смотрю на нее такую хрупкую, будто по-русалочьи светящуюся насквозь и не могу понять, насколько нужно быть ослепленным долбанатом, чтобы не понять, не увидеть ее состояние. Пусть оно не бросается в глаза, да и вес она немного набрала, но это все еще пшик от вида здоровой женщины, какой она была осенью. Хотя может, уже и не была…

Пожалуй, я мог бы себя оправдать, но какой в этом смысл? Легче не станет. Все равно буду думать о том, как бездарно проебал месяцы, которые должен был провести рядом с ней.

Вспоминая всю ту грязь, что я притащил в свою жизнь и которую обрушил на свою дролю, хочется вскрыться и в то же время прибить ее к чертям собачьим. За ее самотреченное «люблю», которое я так ждал, за ее гребанную жертвенность и привычку тащить все самой, словно я какой-то сосунок, которого надо оберегать.

Меня раздирает на части гнев и в то же время, иррациональная радость, что внутренний голос не подвел. И все я правильно про нее понял. Моя она, такая, какую полюбил.

Неуверенная в себе, но стойкая. Робкая, но сильная. Отменно держащая маску неприступной стервы, но жертвенная. Сложная, безумно сложная, но, если, ободравшись о все шипы, разобраться — нежная-нежная, умеющая любить так, что… хочется ее придушить, а потом обнять и покрыть поцелуями каждый миллиметр ее кожи, повторяя раз за разом, как сильно я нуждаюсь в ней, как она мне необходима. Настолько, что без нее я просто-напросто превращаюсь в придурка без башки и творю дичь. Всегда творил, если что-то выходило из-под контроля. Только она своим спокойствием, своей взвешенностью приземляла меня, заставляя думать о последствиях прежде, чем бросаться в омут с головой. Рядом с ней я становился лучшей версией себя, пытаясь соответствовать.

Но, видимо, у меня все равно ни хрена не получилось, раз она не смогла довериться и не обрела свою ценность рядом со мной.

Хотя может, мы просто два идиота, утонувших в своих комплексах и прошлом, за которым так и не разглядели настоящего: она на протяжении почти всех наших отношений, а я — когда увидел гребанное досье на себя, и меня переклинило, захлестнув стыдом и многолетней необходимостью доказывать, что я что-то значу, что я не просто красивый мальчик, которому однажды повезло встретить озабоченную тетю. Впрочем, что теперь тереть за причинно-следственные связи, если я смотрю в заплаканные, янтарные глаза и понимаю, что простил бы, будь дроля даже равнодушной сукой, а зная сейчас всю правду и вовсе... Злость, что поначалу полыхала и то лишь на себя, утихает вместе с фонтаном лавы вдалеке.

Как тут злиться? Не могу. Люблю эту дурную в своей самоотверженности женщину, хоть и все во мне восстает против ее выходок, и многое хочется высказать, втолковать. Но зачем тратить и без того потерянное время, вдруг…

Нет, даже допускать эту мысль не хочу, сразу могильным ужасом сжимает все в груди. Мне до сих пор сложно осознать, что дроля больна, и я ничего не могу сделать, ничем помочь, кроме, как быть рядом, а уж думать, сколько нам отмерено — верный способ сразу вскрыться к хуям.

Сжимаю крепче ее в своих объятиях и, уткнувшись носом в прикрытую шелком макушку, вдыхаю горьковато-цветочный запах ее духов. Прикрываю глаза и просто дышу ей, поглаживая острые, будто истаявшие плечи, на которых она протащила все в одиночку. Глотку рвет острый ком, но я давлю свое бессилие, стиснув зубы.

Все будет хорошо. Все будет хорошо, — молитва, которую я, наверное, ни раз еще повторю, ибо что мне еще осталось? Только любить, быть рядом и смиряться с тем, что от меня ни хрена не зависит. Тем не менее, я не променял бы эту боль и безысходность рядом с ней ни на что в этой гребанной жизни.

Не знаю, сколько мы так стоим, сумерки раскрашивают небо в тёмно-синий, вулканические всполохи озаряют его по временам, но это уже не выглядит, как апокалипсис, что спалит тут все к чертям.

— Пойдем в дом, — предлагает дроля, отстраняясь, и неловко обхватывает себя за плечи, отводя взгляд, словно устыдившись своей недавней вспышки. Хочу сказать, чтобы не закрывалась, но не знаю, как это облечь в слова, чтобы не выглядело крипово, поэтому просто, молча, следую за ней.

— Располагайся, хочешь что-нибудь выпить? Или может, ты голоден? — проводив меня в гостиную, торопливо предлагает она, пытаясь заполнить паузу. Видно, что ей не по себе, и я понимаю причины, но «забрать ее там, где оставил» после всего — непросто. Эти месяцы не сотрешь, хотя парой минут назад, казалось, плевое дело. Но вот мы сидим, смотрим друг на друга и не можем преодолеть барьер.

— И что теперь? — тихо спрашивает дроля спустя некоторое время.

— А по-твоему? — отзываюсь хрипло, не в силах перестать пожирать ее взглядом.

— По-моему уже было и ни к чему хорошему не привело, — усмехается она невесело и, помедлив, едва слышно добавляет, — тебе решать, это ведь не у меня теперь есть «но».

Она отводит взгляд и опускает его на свои сцепленные в замок пальцы, а до меня только сейчас доходит, что имеется в виду.

Твою мать! Она же ничего не знает про эту историю с ребенком, только домыслы, которые я щедро приправил своей злостью и желанием сделать больно.

— Нет никаких «но» и не было никогда, — признаюсь так же тихо, ловя ее такой неприкрыто-раненный, полный изумления взгляд, что хочется подойти и уткнуться своей тупой башкой в ее колени, умоляя простить придурка.

— То есть? — выдыхает она неверяще и смотрит, нет прожигает, меня насквозь своими глазами лани.

Моя очередь рассматривать руки, которые за неимением лучших ответов коротко развожу, вызывая у нее тихий, понимающий смешок, проезжающийся по мне, будто наждачной бумагой.

— Прости меня, — выдыхаю сокрушенно и, не выдержав, подхожу к ней, сажусь на корточки, взяв ее руки в свои. Она прикусывает задрожавшую губу, заставляя все внутри сжиматься от сожаления и боли, особенно, когда сдавленно уточняет:

— Значит, все-таки пиар-роман?

И вот, что мне ответить? Я ведь понимаю, что именно она хочет знать.

64. Богдан

— Да, — подтверждаю, не глядя ей в глаза. И тут бы поставить точку, не травить душу ни ей, ни себе тем более, что правда не играет теперь особой роли, но между нами было слишком много недомолвок, чтобы добавлять к списку еще и эту. Поэтому, как бы ни ломало признаваться, я все же это делаю. — С одной пьяной ночью, которую я даже не помню.

Лариса, не скрывая иронии, хмыкает, а мне так стремно становится, что я, как болван начинаю нести заезженную чушь.

— Это ничего для меня не значило. И не имело последствий, а даже, если бы и имело…

— А такое могло быть? — уточняет дроля вкрадчиво, впившись в меня вмиг потяжелевшим взглядом, выдержать который и не слиться, даже будучи привыкшим к стердауну не так-то просто.

— Я все равно выбрал бы тебя, — даю исчерпывающий ответ, вызывающий у нее невеселую усмешку, мол, не удивил — все вы мужики одинаковые. И да, наверное, так и есть. Но вот она действительно удивляет: никак более не комментируя мой проеб, сразу же переходя к другому вопросу.

— Тогда почему ты ни разу не ответил на мои звонки и сообщения? Нравилось мучить меня? Хотя, о чем я? Конечно, нравилось. Знаешь, финт с запретом на приближение был унизительным…

Она вновь усмехается, а я таращусь, как идиот во все глаза.

— Подожди, какой финт? Какие сообщения? Я ничего не получал.

— А ну, конечно, — тянет она, растягивая губы в холодной ухмылке, — твой ублюдочный дядя Сэми никак не уймется.

— В смысле? — уже догадываясь, что сейчас услышу, но все ещё надеясь, что мой менеджер не настолько охуел.

Оказывается, я даже не представлял, насколько.

У меня кровь моментально вскипает, пока слушаю рассказ дроли, как этот мудень проворачивал делишки за моей спиной, угрожая и намекая на то, что смерть Агриппины — его рук дело.

В общем-то, я подозревал, что Минзер помогли, но уверенности не было, а теперь мороз по шкуре, и такая ярость накатывает, что не могу усидеть на месте, рвет, сука, на части.

Вскакиваю и начинаю мерять шагами комнату, представляя, как превращу этот кусок говна в кровавое месиво.

— Вот уебок! Мразина конченная! Я приеду и башку ему просто снесу…

— Тихо, милый, — подойдя, заключает дроля мое горящее от бешенства лицо в свои прохладные ладони и заставляет посмотреть ей в глаза. — Ты же понимаешь, что с ним нужно действовать тоньше?

— И что ты предлагаешь? Проглотить это дерьмо? — взвинчено рычу на эмоциях.

Конечно, я все прекрасно понимаю, но поджидать момент и терпеть этого мудака ещё хоть сколько-нибудь рядом — да мне легче заплатить компенсацию. Но дроля права: сбить кулаки об хитрую харю — слишком просто для этого уебка.

— Я предлагаю выдохнуть, — мягко увещевает она, нежно поглаживая меня по лицу и, как ни странно, оказывая седативный эффект, но я все равно ерепенюсь на остаточных.

— Ну, выдохну я и что?

— И то, — тянет она, продолжая гипнотизировать меня своим спокойствием. — Наверняка за этим козлом тянется целый шлейф на несколько статей. Нужно просто понаблюдать, и он обязательно проколется. Все прокалываются. Нам главное ухватиться за какую-нибудь зацепку, а там раскрутим ее и прижучим гада. Но только так, чтобы полностью деморализовать: с потерей денег, репутации и желательно путевкой за решетку — вот тогда это будет достойная ответка, в противном случае ты просто дашь ему возможность для маневра и повод нажиться на тебе еще больше, ну, если конечно, не убьешь.

— Этот вариант мне больше по душе, — иронизирую, окончательно беря свою ярость под контроль. Дроля, поняв это, хмыкает и насмешливо заявляет:

— Не сомневаюсь, но учти, я не буду ездить к тебе в тюрьму.

— Вот как? — ничуть не веря, кладу руки ей на талию и притягиваю к себе вплотную. — А как же любовь?

Она судорожно втягивает воздух, слегка покраснев, но тем не менее, ехидно шепчет:

— Прости, милый, безмозглые идиоты не в моем вкусе. И кстати, если ты еще раз полезешь в шторм или как-то иначе будешь рисковать своей жизнью, я тебя сама прибью. Ясно?

Она строго приподнимает бровь, напоминая вредную училку, а меня, наконец, начинает потихоньку отпускать из тисков беспросветности и мрака прошедших месяцев.

— Принято, — выдыхаю в ответ, растворяясь в ее карих глазах, будто сахар в горячем шоколаде.

Мы улыбаемся друг другу и барьер отчужденности начинает покрываться тонкими трещинами.

— Я скучал по тебе, — рвется откуда-то из самых глубин все то, что наболело. — Скучал так сильно, что кажется, моя жизнь разделилась на две части: первую я тебя добивался, вторую — помнил.

Она тяжело сглатывает, глаза тут же наполняются слезами, но я не хочу, чтобы снова плакала, извинялась и корила себя. Хватит этого дерьма.

Наклоняюсь и, продолжая пристально смотреть ей в глаза, целую. Нежно, трепетно, стараясь передать разрывающую меня на части любовь к ней, и прочувствовать все до миллисекунды. Ее дрожь, прерывистое дыхание, сладкий привкус чего-то фруктового, от которого ведет, будто пьяного.

Толкаюсь языком, углубляя поцелуй и скольжу ладонью по шелку в попытке зарыться в ее кудрявые волосы, но, опомнившись, спускаю руку на тонкую шею, чувствуя выступающие позвонки. У дроли по коже бегут мурашки, и меня тоже всего мурашит от ее запаха, от того, как она прижимается всей собой, будто хочет стать частью меня, и отдается мне в этом поцелуе без остатка. Однако, он не про страсть и секс, а про то всеобъемлющее, заполняющее все пустоты внутри ощущение, когда обретаешь дом, свое место, себя после долгих скитаний по грязным, серым улицам и заброшкам.

— Люблю, так сильно люблю тебя, мой мальчик, мой единственный, — шелестит дроля, задыхаясь, а у меня и вовсе горло сводит, не могу ни хрена сказать, только целовать ее, как полоумный, дорвавшийся, одержимый, каждым прикосновением вторя ее словам.

Не знаю, как оказываемся на террасе. Все теряет фокус, кроме нее, сидящей у меня на коленях и не сводящей с меня пронзительного взгляда, как и я с нее. Где-то там догорает вулкан, небо мерцает звездной полосой Млечного пути и лунной радугой, которые не всегда можно застать даже на Гавайях, но мне все равно, у меня свое чудо.

Ласкаемся, ластимся, не в силах остановиться, надышаться, насмотреться.

Покрываю поцелуями хрупкие плечи, каждую родинку и веснушку, целую тонкие запястья, не позволяя себе большего, да и не особо желая этого сейчас. Мне хорошо просто оттого, что она рядом. Скользит кончиком носа по моей коже, касается легонечко губами, вырисовывая что-то холодными пальчиками по лицу, расплываясь передо мной в абсолютной нежности и любви, словно, если хоть на миг отстранится, Помпеи падут дважды.

До самого рассвета мы не произносим ни слова, да и не нужны они, когда одно дыхание на двоих, а в глазах — сплошное «не могу без тебя».

Да, где-то там ждет жизнь с кучей нерешенных вопросов и проблем, но сейчас есть только мы и наша нечеловеческая потребность друг в друге, которую хотелось восполнить за все эти месяцы разлуки и боли.

— Я не всегда такая, — первое, что произносит дроля, свернувшись калачиком в моих объятиях и устремляя взгляд на горизонт, где сквозь ковер облаков пробиваются первые лучи, окрашивая океан в нежно-розовый цвет. — Сейчас хорошие дни, но бывают плохие. После химии я, порой, неделю не могу встать с постели. Меня ломает, тошнит, мне больно, я психую, иногда срываюсь — это не самое приятное зрелище.

— И что? — понимая, к чему она клонит, начинаю сразу же заводиться. Мысль, что все это время она справлялась в одиночку, убивает!

— Не психуй, я просто хочу сказать, что, как раньше уже не будет, и вся эта романтика, страсть, она утонет в рутине болезни и лече…

— Она так и так утонет, — отрезаю, не видя смысла дослушивать. — Но тебе пора уже знать, раз ты у нас такая взрослая, вот что…

Да, язвлю, злюсь, но мне все еще сложно принять ее решение, даже понимая, чем она руководствовалась.

— Любовь это не про страсть и не про романтику по большей своей части, а про то, что происходит между людьми, когда острота схлынула, и осталась реальность без прикрас, — вспоминаю бабушкины слова, на что дроля усмехается и, развернувшись ко мне, кивает в знак того, что аргумент принят, однако, все равно, как всегда, упрямо продолжает:

— Вот именно поэтому я прошу тебя: пообещай, если лечение затянется, и ты поймешь, что устал и больше ничего не чувствуешь ко мне, кроме жалости, ты скажешь об этом прямо. Не будешь терпеть во благо, следовать общепринятой морали, а придешь ко мне и честно поставишь точку.

— Дроля, — вздыхаю тяжело.

— Нет, Богдан, — тут же качает она головой, не давая мне слово вставить. — Ты просто пока еще не осознаешь в полной мере. Ты видишь меня сейчас вроде бы такую же, как всегда, но это обманчиво. Я лысая, у меня шрамы, я не могу набрать вес и мое либидо, оно просто на нуле.

— О, Господи…

— Не закатывай глаза. Это важно. Ты молод…

— Завязывай с этой херней! Не хочу слушать ее в тысячный раз! — обрываю грубо.

А что мне еще сделать? Не объяснять же ей, что сколько бы первоклассных сучек не стонало подо мной, ее ладонь на моей щеке — важнее.

— Пожалуйста! — продолжает дроля настаивать, сверля просительным взглядом. — Я хочу, чтобы то, что мы начнем сегодня честно и на равных, закончилось точно так же.

«Это не закончится никогда» — качаю головой, читая в ее взгляде надежду, но, понимая, что ей, да и мне нужны гарантии, вслух произношу:

— Только после того, как ты пообещаешь больше никогда ничего не скрывать и, тем более, решать что-либо за меня.

Дроля растягивает губы в понимающей улыбке и, помедлив, кивает.

— Принято.

Я тоже киваю в знак согласия, хоть и уверен, что в моем обещании нет никакого смысла.

Не оставлю, никогда я ее больше не оставлю, как бы не было тяжело.

Мы скрепляем договоренность полусонным поцелуем и, посидев еще немного, решаем пойти в спальню, поспать. Но, как только входим в дом, у дроли начинает звонить сотовый.

— Легок на помине, — демонстрируя мне дисплей с подписью «ублюдо», расплывается она в хищной ухмылке и просит. — Включи-ка диктофон, милый. И пожалуйста, что бы он там ни нес, молчи.

65. Богдан

— Ты щас прикалываешься? — пребываю в полном ахуе от прошедшего разговора, а главное — от дроли, решительно настроенной воспользоваться угрозами моего менеджера-мудозвона.

— Нет, я абсолютно серьезно. Это хорошая возможность засудить его. У меня есть запись угроз, пусть публикует видео и в тот же день получит повестку в суд, — невозмутимо пожимает Лариса плечами, словно это не ей полчаса назад обещали опубликовать интимное видео, если она не даст мне отворот-поворот.

Я пока слушал этого гондона, едва не сорвался, чтобы тут же не уволить его, а по приезде — выбить все дерьмо, а она ничего — гладила меня успокаивающе по лицу, прижимая пальчики к моим подрагивающим от бешенства губам, с которых так и рвались маты, и улыбалась хищно, чуть ли не потирая кровожадно ладони.

Честно, я ее такой впервые видел и, надо признать, мне этот боевой настрой очень нравился, он меня восхищал, заводил, однако пустить дело на самотек я не мог.

— Ты понимаешь, чем это все обернется? — взываю к ее рациональности. — После того, как я объявлю о расставании с Линдси, пресса будет гудеть и до самого боя не давать мне прохода. Само собой, ты попадешь в фокус их внимания, и тогда это видео приобретет такой масштаб, что его не увидит разве что слепой. Его будут мусолить на каждом шагу, тебя назовут шлюхой и…

— Пусть, — все с тем же абсолютнейшим спокойствием прерывает она меня, заставляя охренеть окончательно, когда решительно заявляет. — Я лучше буду счастливой, свободной шлюхой, чем позволю какому-то уроду снова диктовать свои условия и загонять в удобные ему рамки. У меня нет на это времени, Богдан. Я хочу жить и не оглядываться тем более, что это прекрасная возможность для сатисфакции. Эта сволочь понесет колоссальные финансовые и репутационные убытки. После слива никто не захочет с ним работать.

— А как же твои дети? — привожу беспроигрышный аргумент, на что она с шумом втягивает воздух и встав с кресла, подходит к окну, нервно заламывая руки.

— Ну, думаю, они уже достаточно взрослые, чтобы понять, что в жизни их матери есть секс, — иронизирует она с кривой усмешкой. — В конце концов, на этом видео нет ничего такого, чего мне стоит стыдиться. Меня не трахало десять негров и не… что там еще делают…

Я хмыкаю. То видео действительно скромное, но всяким белопальтовым хуеплетам и его хватит, чтобы прийти в культурный шок, склоняя нас на каждом углу. Касайся это только меня, я бы даже пальцем не пошевелил, пусть там хоть с лупой рассмотрят, мне похуй, но в таких случаях все дерьмо летит на женщину, а дроле только этого не хватало, тем более, из-за моего гребанного менеджера и моих упоротых хотелок.

Нет, хрена с два я этот слив допущу!

— Ты, конечно, права, но маленький нюанс: я не хочу, чтобы на мою женщину дрочили все, кому ни лень.

— Боже, Богдан! — закатывает она глаза, засмеявшись, но я веселье не разделяю, и у нее взлетает бровь. — Ты серьезно?

— А ты реально думаешь, что я позволю тебе решать проблему с моим менеджером? Ты за кого меня вообще держишь?

Ну, да, наезжаю, но иначе просто никак. Пусть мне приятно, что она готова, наконец, сражаться за наши отношения, но ее жертвенность у меня уже в печенках.

— Я просто хотела… — мгновенно теряется она, не понимая моей реакции.

— Я понял и оценил, — спешу успокоить, — но у тебя есть мужик. Мужик, а не мальчик! Положись на него и расслабься.

— Если суть вопроса в том, чтобы доказать...

— Я не доказываю, а расставляю точки над «i». Защищать — не твоя зона ответственности.

— Да боже, это просто отличная возможность и мы ее упустим, если ты продолжишь лелеять все эти нормы!

— Я все сказал! — отрезаю безапелляционно, ибо нормы для того и придуманы, чтобы мужики оставались мужиками, а женщины — женщинами, и каждый знал свои обязанности, а не стенал потом, что мужик — это среднестатистическая баба по своему функционалу. — Успокойся и хватит со мной спорить. Я не хочу, чтобы ты вместо того, чтобы спокойно проходить лечение, дергалась из-за желтых газетенок, каких-то неадекватов на улице и своих деток.

— А что мне делать? — рухнув обратно в кресло, вопрошает она. — Сидеть и ждать…

— Да, сидеть и ждать, когда я все решу.

— И как ты решишь? Искалечишь его?

Что ж, наверное, я сам виноват — заслужил репутацию взбалмошного кретина, но как же бесит!

— Ты вроде говорила, что безмозглые идиоты не в твоем вкусе, но ведешь себя так, будто я — он самый что ни на есть.

Дроля с шумом выдыхает и чуть ли не закатывая глаза, заверяет:

— Я не считаю тебя идиотом, но ты импульсивен и…

— Я могу себя контролировать, когда знаю, ради чего!

И это не пустой треп. Я многое терпел ради наших отношений, когда ни хрена не было ясно, а сейчас и подавно, зная, что теперь мы вместе, и все действительно серьезно, потерпеть и не угондошить этого урода смогу.

— Хорошо. Я так понимаю, ты предлагаешь снова скрываться и делать вид, что между нами все кончено, так?

— Раньше тебя это не парило, — вырывается прежде, чем успеваю отфильтровать. Дроля невесело усмехается, но без обид.

— Раньше я была дура, которая думала, что у нее есть все время мира, а теперь его нет, и я не хочу тратить то, что у меня осталось на игры с твоим менеджером.

— Давай, ты не будешь говорить так, словно завтра умрешь — это, во-первых, — она явно хочет что-то возразить, но я не позволяю, — а, во-вторых, на разборки с ним все равно уйдет время, вопрос лишь в потерях, которые мы понесем. И твоя репутация не будет одной из них. Точка!

Я поднимаюсь с кресла и начинаю разминать плечи, корпус, а дроля тяжело вздыхает.

— У тебя есть какой-то план?

Планом это, конечно, не назовешь, скорее идея, но вполне имеющая место быть.

— Есть, но это сложно и рискованно, — отзываюсь неопределенно, но дроля всем видом дает понять, что жаждет конкретики. Скрывать не вижу смысла, поэтому обрисовываю задумку. — Раз ты говоришь, что он намекал на причастность к смерти Агриппины, значит, нанимал кого-то. Если узнать кого, то можно раскачать эту лодку, но нужно содействие сыночка Агриппины и бывшего мужа. Они журналисты, им нужно только дать наводку, и они нароют кучу всего.

— Но ты ведь первый попадешь под подозрение. Она же тебе все свои деньги оставила?

— Да, и подозреваю дядя Сэми знал про ее завещание, поэтому и решил убрать. Меня молодого легко было взять в оборот, что он и сделал. В итоге я отдал ему чуть ли не половину за то, что он помог мне выиграть дело против ее сына. Так что да, позиция шаткая, но я буду сотрудничать со следствием и поставлю свои условия…

— Все равно это очень рискованно, — качает дроля головой, и я понимаю, что это действительно так, но кто не рискует, как известно, не пьет шампанское.

— Ну, могу еще предложить связи моего друга. Он рэпер из Бронкса. Пару звонков, и дядю Сэми пристрелит какая-нибудь банда чернокожих в темном переулке, — накидываю вариант попроще. Дролю, прошедшую веселые девяностые, он не особо шокирует, поэтому она абсолютно спокойно уточняет:

— И ты пойдешь на это?

66. Богдан

— А у тебя есть сомнения? — ловлю ее взгляд, давая понять, что и голыми руками убил бы, если бы это не мешало быть с ней.

Видимо, все прочитав, как надо, у нее вырывается смешок.

— Боже, почему это так впечатляет? — накрывая щеки ладонями, признается она со смущенной улыбкой, я смеюсь. Женщина тоже по-своему примитивна: соверши ради нее подвиг, и она твоя.

— Я, наверное, ужасна, — продолжает дроля, — но мне хочется выбрать темный переулок с бандой.

— По-моему, это нормально, особенно, в случае этого гондона.

— Ты прав, но, когда дышишь на ладан, становишься жутко мнительной, поэтому давай, не будем портить карму.

Честно, я не удивлен. Дроля может быть злой, властной, мстительной стервой, но не бесчеловечной.

— Как скажешь. Тогда пробиваем его на тему Агриппины, у кого он ее заказал.

— Как это будет?

— Есть несколько вариантов: можно девку подложить, есть профи, которые лихо умеют языки развязывать. Еще можно попросить о помощи того же Хью — моего друга. У него сейчас, как раз, серьезные терки с одним челом из рэперской тусовки. Он, конечно, убирать никого не планирует, но может сделать вид. А учитывая, что там бандой не отделаешься, иначе сразу поймут, кто заказал, думаю, если он обратится к дяде Сэми за контактами — это не будет выглядеть палевно. Все знают, что у него есть разные связи. А уж иметь в должниках Хью он однозначно не упустит, так что это рабочая схема.

Дроля несколько долгих секунд, молча, обдумывает, а потом насмешливо тянет:

— Да вы еще тот интриган оказывается, Богдан Юрьевич!

— А ты думала? — хмыкаю самодовольно. — Я с семнадцати лет варюсь в этом дерьме и, как видишь, не тону. Зачастую, конечно, везет, но везение — тоже талант и почему бы им не пользоваться?

Лариса усмехается, закинув ногу на ногу.

— Хорошо, надеюсь, в этот раз тоже фортуна не подкачает.

— В любом случае, мы посоветуемся с адвокатами, как разорвать контракт с меньшими потерями, а потом я уволю Ли Роя и обнародую запись, которую ты сделала. Это, конечно, не волчий билет, но топовые спортсмены не захотят с ним работать, плюс он не рискнет выкладывать видео. Вообще можно хоть завтра это провернуть после консультации с юристами, но я хочу, чтобы этот гондон ответил по полной.

— Я тоже, но это слишком рискованно.

— Давай, попробуем, а если ничего не выйдет, вернемся к лайтовой версии.

Дроля с шумом втягивает воздух.

— Хорошо, — кивнув, поднимается она с кресла, потягиваясь.

— Тогда сегодня же вылечу в Элей, пусть думает пока, что ты меня послала, а я тем временем договорюсь с Хью, да и с Линдси надо заранее перетереть о разрыве контракта.

— А она согласится? Ли Рой сказал, что ее выход с тобой на бой был одним из главных условий.

— Согласится, если не хочет, чтобы новость о том, что она трахается «за моей спиной» со своим танцором стала достоянием общественности. Но думаю, прибегать к крайним мерам не придется, Линдси в принципе адекватная.

— Да? — тянет дроля, не скрывая скепсиса. — А мне показалось, она имеет на тебя серьезные виды. Или у нее настолько хорошая актерская игра?

Ну, что ж, этого следовало ожидать. Думаю, Линдси мне еще ни раз аукнется, поэтому спешу успокоить мою стервочку.

— Единственные виды, которые меня интересуют — это твои, — притягиваю ее к себе и сцеловываю расцветающую на ее красивых губах довольную улыбку.

И снова все исчезает, стоит ей обнять меня и ответить на поцелуй. Не знаю, сколько проходит времени прежде, чем находим силу воли оторваться друг от друга.

— Я тебя съем, — шепчу, прикусив ее щечку напоследок, а после рыча, перехожу на шею, отчего дроля начинает смеяться.

— Перестань! — задыхается она, пытаясь вырваться из моих объятий, но куда там. Сжимаю сильнее и щекочу, вынуждая ее завизжать на весь дом.

Вскоре ей удается вырваться, и она бежит в кухню, где на нас ошарашенно вылупляются две пары глаз.

— Доброе утро, ребята, — резко принимая степенный вид и слегка покраснев, растягивает дроля губы в неловкой улыбке.

— Доброе, — кивает парочка, продолжая сверлить меня ошарашенным взглядом.

— Это Богдан Красавин. Богдан, мои помощники — Кэрри и Том, — представляет нас дроля. Я киваю, Кэрри пытается незаметно ущипнуть себя, будто не может поверить, что все еще не спит, а парень и вовсе никак не отойдет от шока.

— Я ваш фанат, видел все ваши бои, — объявляет он, наконец, выйдя из оцепенения, и протягивает мне дрожащую руку. Дроля с Кэрри смотрят на него во все глаза, а я едва сдерживаю смех.

Час от часу не легче. Только фанатов не хватало с утра-пораньше.

— Спасибо, мужик, приятно знать! — пожав руку, подбадривающе хлопаю его по плечу, а то еще родимчик хватит бедолагу.

— Ну, ладно, думаю, мы пока пойдем, займемся там… ну, в общем займемся, — сообразив, что они тут не к месту, тараторит Кэрри и тащит впавшего в транс Томми из кухни.

— Боже, ну и лица у них были! — смеется дроля. — Надо будет распечатать NDA, чтобы подписали. Так-то они вроде бы нормальные ребята, но кто этих «фанатов» знает. Что ты хочешь на завтрак?

Она открывает холодильник и начинает перечислять, что сможет приготовить, я же поражаюсь, насколько у нее быстрое включение в специфику моей жизни. Даже я долгое время забывал про то, что на все нужно соглашение о неразглашении, хоть мне это и талдычили изо дня в день, а она с ходу — раз и уже просчитывает риски. В это мгновение окончательно убеждаюсь, с такой женщиной, как моя дроля, все тылы надежно прикрыты.

За завтраком мы сонно болтаем обо всем и ни о чем. Рассказываю, как нашел ее.

Денька-паразит ведь так мне ничего и не сказал, послав далеко и надолго. Пришлось наведаться к дролиной подруге, выслушать такую отповедь, что не будь я в морально-ушатаном состоянии, наверняка бы охренел. Но в итоге адрес был получен, так что это того стоило.

Весь полет я пытался осознать правду, но получалось плохо, а теперь… Смотрел на мою дролю, и все внутри сжималось от страха потерять ее.

Я не представляю... я просто сдохну… Меня уже от необходимости возвращаться в Элей без нее ломает, но, стоит признать, так даже лучше, что она пока будет на Гавайях, иначе я сорвусь к ней, и весь план пойдет коту под хвост, а Ли Рой должен ответить мне за все и за предстоящие дни без нее тоже. И ответить по полной программе. Уж я постараюсь ради этого, пусть даже не сомневается.

67. Лариса

— Ну, что вас можно поздравлять? — заходит Монастырская в кухню, бросая на барную стойку очки, сумочку и сверху газету с заголовком «Громкий арест Сэмюэля Ли Роя — менеджера Богдана Красавина. Убийства, махинации, похищение людей, изнасилования! Монстр или жертва клеветы?».

— Ну, впереди еще суды, но контракт разорван без отступных, насчет видео заключено соглашение, так что аминь, больше никакой конспирации, — тянусь, чтобы чмокнуть подругу в щеку, стараясь не испачкать ее мукой.

— А что у тебя за кипишь тут?

— Медитирую, — возвращаюсь к замешиванию теста и поясняю. — Оля прилетит скоро, а на ужин я пригласила Богдана, так что сама понимаешь…

— Ого, — присвистывает подруга, располагаясь на барном стуле. — Решила одним выстрелом всех зайцев?

— Да, но ощущение, что я и есть зайцы, — иронизирую с тяжелым вздохом. Сказать, что волнуюсь — не сказать ничего. Как все пройдет? Даже представить страшно, но я больше не хочу скрывать свои отношения и находиться в подвешенном состоянии относительно того примут ли дети мой выбор или нет. Хочется расставить для них и для себя самой все точки над «ё».

— Не боись, все правильно. В конце концов, сколько можно тянуть? — одобрительно отзывается Надя, отчего становиться пусть и совсем чуть-чуть, но легче.

Киваю и в свою очередь спрашиваю:

— Ты как? Что нового?

После того, как я улетела на Гавайи, мы не виделись, а по приезде скопилось куча дел: то ресторан требовал моего внимания, то планы на фонд подкидывали суеты, то стройку на острове нужно было проконтролировать, так как в планировку Богдан внес свои изменения, плюс вся эта свистопляска с Ли Роем держала в диком напряжении, поэтому было совершенно не до дружеских посиделок, хоть мы и созванивались, но это, конечно, такое… из разряда «Ты нормально? И я нормально».

— Нового — полный гардероб из последних коллекций, я отлично провела время на неделе моды в Париже, — по-хозяйски достав себе бокал и штопор, подходит Надя к винному шкафу и задумчиво начинает перебирать бутылки. Остановившись на Бордоском «Шато Марго» девяносто первого года, она возвращается за барную стойку и продолжает рассказывать, как провела последние недели. — Ездила к сыну, познакомилась с его очередной девушкой.

— О, и как? — тяну насмешливо, заранее зная ответ.

— Ты и так уже все поняла, — с улыбкой отмахивается Надя, смакуя вино.

Хмыкнув, иду мыть руки, думая о том, что мне вскоре тоже, похоже, предстоит такое знакомство. Непроходящие засосы на шее Дениса так и кричат: «Мамочка, твой сыночка-корзиночка уже вырос, готовься отойти в сторону». И не то, чтобы я была против, но нельзя же так шею уродовать парню!

— А еще я рассталась с Анри, — объявляет тем временем Надя с таким торжественным видом, будто тост произносит.

— А что так? — не столько удивляюсь, сколько поддерживаю разговор. В долгосрочную перспективу их отношений я изначально не верила, слишком уж они полярные люди.

— Тот, кто не может заставить видеть звезды по ночам, не сможет заставить видеть перспективы на будущее днем, — глубокомысленно изрекает Монастырская, вызывая у меня смешок. — Ничего смешного. Скажи спасибо, что тебя миновала чаша сия, а то бы лежала под ним и засыпала.

— Зато выспалась бы.

— В общем, я решила не тратить ни его, ни свое время и поискать другие варианты. У твоего Богдана как там с друзьями? Есть кто-нибудь интересный? Хочется, знаешь, драйва, веселья, куража, чтоб вот также сиять, как ты и выглядеть залюбленной в край.

— Ой, Надька, ты неисправима, — смеюсь, качая головой и, достав картофель, принимаюсь готовить начинку для пирога.

— А чего мне исправляться? Я и так прекрасна.

С этим не поспоришь, подруга шикарна. И честно говоря, если бы она завела отношения с молодым парнем это не казалось бы мне странным, а очень даже органичным.

Спрашивается, а чего тогда себя чуть не сожрала? Но, это, конечно, вопрос риторический. Натура такая — зашуганная, неуверенная в себе, ограниченная вбитыми с детства бесконечными «так не делается». Но, видимо, не зря говорят, нет худа без добра, теперь эти оковы под гнетом понимания, что завтра может не наступить, спадают, и Господи, так легко дышится, что ощущение, будто болела я тогда, проживая не свою жизнь, а отнюдь не сейчас.

— Так что там с друзьями? Красавин твой, между прочим, должен мне за адрес.

— Вот с него и спрашивай. А я пока не то, что с друзьями не знакома, я его самого за эти недели от силы видела раза четыре и то урывками, чтоб Ли Рой не спалил.

— Ну ничего, сейчас наверстаете, — с недвусмысленной улыбочкой поигрывает она бровями, вызывая у меня желание закатить глаза и вместе с тем тяжелый вздох.

— Угу.

— Что-то не слышу энтузиазма в голосе. Что опять? — нахмурившись, устремляет подруга на меня пристальный взгляд, а я не знаю, хочу ли поделиться своими переживаниями. Но, наверное, стоит, чтобы не так сильно давило.

— Боюсь, — пожав плечами, вновь вздыхаю тяжело. Все эти недели я как-то не задумывалась над этой стороной жизни, не до того было. А сегодня, когда пригласила на ужин, вдруг поняла, что пора, и как накатило.

Что, если будет неприятно, больно или вообще ничего не получится?

— Милая моя, у него есть язык и пальцы, а у тебя — рот с задницей, так что необязательно со старта в омут с головой. Начните потихоньку…

— Да я понимаю, — отмахиваюсь, прокрутив в голове и без нее все варианты, — просто… не знаю, меня смущает отсутствие волос, вдруг ему будет не комфортно…

— Лара, прекрати, пока не получила у меня! — тут же рычит Надька. — Он не кота в мешке брал, видел все, так что это уже не твоя проблема — встанет у него или нет. Да и с чего бы нет-то? Он молод, ты — прекрасно выглядишь, одни сиськи чего стоят. Подтянутая, спортивная, ухоженная, а главное — парень от тебя без ума. Господи, ты бы его видела, когда он ко мне примчалась узнавать, где ты. Я думала, он из меня душу вытрясет. Когда мужик так горит бабой, поверь мне, волосы — дело десятое.

— Угу, только любовь и влечение — не одно и то же. Вот, представь, делаю я ему минет, он забывается и хочет зарыться мне в волосы, а там ни хрена. И все, считай, приплыли, — делюсь доконавшей меня картинкой, с которой, собственно, и начался мой мандраж.

68. Лариса

— Ну, и не страшно, — пожимает Надя плечами, словно ерунду ей какую-то рассказываю. — Что у тебя ни разу секс не обламывался? Тоже мне проблема.

Она закатывает глаза, а мне хочется раздраженно втянуть воздух. Обламывался, конечно. У нас с Долговым что ни секс — то облом был. Но мне тогда и на Долгова, и на секс с ним было глубоко фиолетово, а теперь…

— Я умру от неловкости, Надя-я.

— Не умрешь, наденешь в следующий раз парик, если он такой нежный мальчик и отсосешь ему по высшему разряду, чтоб забыл ни то, что про волосы, а про мать родную. И вуаля.

Надя опрокидывает остатки вина, а из меня рвется неловкий смех.

— Боже, чувствую себя девственницей накануне первой ночи с мужиком! О чем мы вообще говорим? — качаю головой, смущаясь своей излишней откровенности.

— О, жизни, Прохода, о жизни, так что кончай краснеть, — как всегда и бровью не ведет Надя. — Когда он, кстати, собирается объявить о расставании со своей свиристелкой?

— В конце недели.

— Ну, вот. Ради тебя — лысой без раздумий бросают секс-символов. Какие еще доводы тебе нужны?

Да в целом и доводы уже не нужны, я больше не сомневаюсь, знаю, что Богдан любит, знаю, что хочет, я и сама хочу, но волноваться это не мешает. Однако поддержка Монастырской все же помогает немного выдохнуть и справиться с нервозностью.

В конце концов, подруга права: не получится в первый раз, есть второй. Да, будет неловко и ударом по гордости, но, как говорится, жизнь может испытать тебя раком, но не поставить.

Приезд дочери и вовсе смещает фокус моих переживаний. Приходится успокаивать ее истерику и заверять, что я еще пока не собираюсь на тот свет.

Мы сидим в гостиной на диване в обнимку. Несмотря на все «но», не могу надышаться моей девочкой. Я так по ней соскучилась…

— Почему ты ничего не сказала? — звучит уже привычный вопрос с нотками обиды и претензии. Я тяжело вздыхаю и, притянув Олю к себе крепче, целую заплаканное личико. Какая-то часть меня хочет с не меньшей обидой спросить: «А почему ты за столько месяцев ни разу не приехала к матери? Не позвонила, не спросила, как она?», но мне ли осуждать дочь за дурной характер и готовность наступить на горло собственной песне, но отстоять то, во что веришь? Другой вопрос — намерена ли Оля что-то с этим делать, как-то работать над своими ошибками или так ничего и не поняла?

— Я скучала, — всхлипнув, признается она тихо, обнимая меня крепче. — Мне так тебя не хватало, мам.

Сглатываю тяжело подступивший ком и, втянув сладкий запах ее духов, вновь целую в маленький лобик. Несмотря на обиду, у меня тоже все это время сердце было не на месте. Да и как иначе? Она ведь часть меня, моя кровиночка, ради счастья которой я отдам все на свете. Вот только сейчас пришло понимание, что счастье моей взрослой дочери никак не связано с моей личной жизнью, поэтому уступать в этом вопросе я больше не намерена.

— Ты очень на меня обижена? — отстраняясь, спрашивает она чуть позже, отводя взгляд. Я же, анализируя свои чувства, понимаю, что все зависит от того, какие выводы Оля для себя сделала.

— Я хотела, как лучше, — не дождавшись от меня ответа, начинает она оправдываться. — Его прошлое, ты же читала, мам, кто угодно бы заволновался...

— Да, — не спорю, забить тревогу нормально, но есть одно «но». — Вот только когда волнуются и переживают, Оля, не проворачивают за спиной родного человека такие расследования в компании людей, что предали твою мать. Ты могла прийти ко мне, поговорить нормально, высказать свои опасения, сомнения, настоять на проверке прошлого, но не кинуть мне в лицо досье, состряпанное знакомыми женщины, что всю жизнь терроризировала твою мать.

— Она не желала зла…

— Не надо, — сразу же останавливаю эту адвокатскую деятельность. — Ты знаешь ее, как свою бабушку, но не знаешь, как мою мать, поэтому даже не начинай.

— Хорошо, — едва слышно соглашается Оля, опуская голову еще ниже, — Знаешь, мне самой стремно, это было тупо, на эмоциях. Я злилась, меня триггернуло. После всей этой истории с Настей… — она неопределенно взмахивает руками. — Неважно. Прости меня, мам! Я не хотела причинять тебе боль и, уж тем более, вести себя, как крыса. Я просто… я…

Она вновь заходится в слезах, а я и без слов все понимаю. Моя дочь эгоистка — это факт, но она не злая девочка, просто слишком принципиальная, гордая, травмированная максималистка, что совсем не помогает ей в жизни.

— Ты же знаешь, я тебя всегда прощу, — нежно провожу ладонью по мокрой щеке, стирая слезы и заставляя взглянуть на меня. — В конце концов, мы все неидеальны, но либо ты принимаешь этот факт, либо дистанцируешься от всего и всех, вот только тогда и от радости, и счастья, которые могли бы случиться с тобой. Жизнь многогранна, Олька, и люди тоже, не лишай себя этого, не ограничивайся строгими рамками, не прячься за ними. Дай шанс этому миру, он не кончается на одном промахе. Люди ошибаются, да. Но в этом их точка роста, если они готовы что-то менять.

Оля кивает, утирая лицо и потихонечку успокаивается.

— Я подумаю над этим.

— Подумай, — киваю сухо и, с шумом втянув воздух, расставляю те самые точки. — Вот тебе пища к размышлению: сегодня на ужин приедет Богдан, ты можешь остаться и узнать, что он за человек. А можешь, опираясь на досье, продолжать думать черте что и злиться на мать. Выбор за тобой.

Что ж, вот я и сказала это! Облегчения, как такового, не нахлынуло, меня все еще скручивало в огненный жгут в ожидании ответа, но то, что я смогла обозначить свою позицию и границы, не спрашивая и не прося одобрения, вызывало ощущение правильности происходящего.

— А ты значит свой сделала в пользу Красавина? — поджав губы, отзывается Оля c горечью.

— В свою, Оля, прежде всего, в свою, — вздохнув устало, не скрываю разочарования, хоть и знаю, что просто нужно дать время. Олька у меня горячая голова, но я все еще надеюсь, что остынет.

— А если и я сделаю в свою? — бросает она запальчиво, на что мне остается лишь развести руками:

— Ну, если ты считаешь, что злость и нежелание заглянуть дальше махрового «что скажут» пойдут тебе на пользу, то дерзай, но тогда, о чем твои слезы, Оля? О чем ты сожалеешь, если вновь наступаешь на те же грабли?

69. Богдан

— Богдаш? — выйдя к бассейну, зовет дроля, не замечая меня в сумерках за апельсиновым деревом.

— Я здесь, детка, — тушу только начатую сигарету и иду навстречу, любуясь очертаниями плавных изгибов ее женственной, несмотря на худобу, фигуры в струящемся шелковом платье в пол. Такие обычно вызывают ассоциации с ночнушкой, но дроле безумно идет. То, как под молочным шелком колышется ее, ничем не скованная, тяжелая грудь завораживает и заводит. Я весь ужин старался не пялиться. Благо, дролина дочурка не давала спуску, да и Денис тоже косил недобрым взглядом, а то пиши «пропало», сидел бы оголодавшим придурком и пускал слюни. И дело вовсе не в том, что у меня секса не было черт знает, сколько времени. Просто захлестывали чувства и дикая потребность в моей женщине. Хотелось, не отрываясь, смотреть, касаться, слушать, быть рядом.

Прошедшие недели, пока я занимался сливом дяди Сэми, дались тяжело. Один-единственный совместный день на Гавайях после четырех месяцев эмоциональной мясорубки — это просто ни о чем, только разжег нехватку дроли в крови, требуя ее здесь и сейчас. Не знаю, как выдержал. Иной раз лежал и чуть ли не рычал, запертый, как зверь в клетке необходимостью держаться подальше, чтобы довести дело до конца и не спалиться. Касайся оно исключительно меня или Агриппины, давно бы махнул рукой на подковерные игры ушлепка Ли Роя, но он угрожал моей женщине, такое спускать с рук я не собирался.

К счастью, устроилось все довольно быстро. Как и предполагал, дядя Сэми захотел иметь в должниках Хью, поэтому дал ему контакты своего «проверенного человечка» для устранения неугодных, а дальше в дело включилась полиция, оперативно собрав нужные доказательства для заключения под стражу. На допросе «человечек», отправивший Агриппину в последний путь, слил дядю Сэми, подкрепив какими-то переписками и документами о переводах, ведущих к компании дяди Сэми. Я же, договорившись со следствием и родней Минзер, что буду сотрудничать, быстро вышел из подозрения, хоть Ли Рой и пытался перевести стрелки на меня, якобы это я заказал Агриппину, но поскольку доказательств у него не было от слова “совсем”, кроме мотива, все это было шито белыми нитками, хотя мне еще предстоит поучаствовать в судах в качестве свидетеля.

В процессе сбора материалов дела, а также журналистского расследования сына Агриппины, открылся целый ящик Пандоры грязных делишек Ли Роя, и понеслась моча по трубам — иски жертв домогательств, изнасилования и чего там только нет. Глаза на лоб, если честно, с кем столько лет провел бок о бок. Конечно, многое еще нужно будет доказать, впереди куча судов, на которых мне придется присутствовать с командой адвокатов, но я готов заплатить эту цену, чтобы дролю не коснулась никакая грязь. Сейчас же мне просто хорошо, что не надо больше скрываться и держаться в стороне от моей женщины, я и так до хрена времени потерял вдали от нее. И теперь рвет на части от необходимости наверстать его любыми путями и способами, хоть я и пытаюсь себя тормозить.

— Курил, — подойдя, журит дроля с легкой укоризной.

— Немного, — подмигнув, притягиваю ее к себе и целую в макушку, уже привычно покрытую шелком.

— А как же тренировочный лагерь? — запрокинув голову, заглядывает она мне в глаза.

— Я уже почти бросил, — заверяю без всякого лукавства, ибо мне действительно пора сконцентрироваться на режиме и тренировочном процессе. До боя остался месяц, а я с этими гребанными нервяками совсем выбился из колеи. Сегодняшний ужин тоже был очередной проверкой на прочность и вывозить его в чистую оказалось сложнее, чем я думал.

— Доконали тебя? — ласково спрашивает дроля и нежно касается моей щеки.

— Все нормально, — целую ее ладонь. У меня в самом деле нет никаких претензий или обид, хоть ее доченька и очень старалась задеть за живое, но понять ее, наверное, можно. Я бы тоже устроил мужику матери допрос с пристрастием, будь у него такая история за плечами. Хотя намек, что я вернулся, узнав о болезни дроли явно не просто так, заставил вскипеть. Благо, Лариса, как раз, ушла за чем-то в кухню и не слышала этого дерьма.

— Рыжуля, послушай сюда, — процедил я, поняв, что, если и дальше кивать гривой, девочка войдёт в раж. — Ты можешь сколько угодно нести свою упоротую чушь и поливать меня говном, но не смей делать этого при матери. Ей и без твоих концертов хватает негатива. То, что она хорошо держится — вовсе не значит, что все окей. Она болеет! Помни об этом, когда открываешь свой рот, иначе…

Договорить я не успел, дроля вернулась, но Рыжуля и без моих «иначе» угомонилась, дав понять, что еще не все потеряно в ее случае, хотя приятней от этого она, конечно, не стала.

— Прости, — словно читая мои мысли, тяжело вздыхает дроля. — Мне жаль, что тебе пришлось терпеть ее хамство.

— Ты не должна извиняться за свою дочь, — тут же прерываю ее. — Она взрослая девка, хоть и ведет себя хуже ребенка. Денька ей сто очков даст в адекватности, и это при том, что у него есть причины обижаться на меня.

— Как прошел ваш разговор? — не споря и не пытаясь оправдать свою дочурку, задает дроля главный вопрос.

Собственно, на заднем дворе я оказался, как раз, из-за Деньки. В отличие от сестры он за весь ужин не произнес практически ни слова. Рассказал только, что спалил нас с дролей сразу после того, как обнаружил у меня Шпуню и спросил собираюсь ли я жить с ними. Получив утвердительный ответ, обреченно вздохнул и окатил настороженным взглядом, мол, я буду следить за тобой, и больше не отсвечивал.

Само собой, с этим нужно было что-то делать. Если Оличкино одобрение мне ни на одно место не намоталось. Ехидную рожицу раз в месяц по праздникам я как-нибудь переживу, то вот Денискина обида и неприязнь — это совсем не то, что хочется тащить в совместную жизнь с дролей тем более, что впереди еще три года до колледжа. Да и дорог мне пацан, я к нему прикипел, поэтому быть с ним открытым и искренним в своих намерениях, чувствах и относительно того, что произошло, показалось мне самой подходящей линией поведения.

Так и случился разговор тет-а-тет, больше похожий на мой монолог о любви к дроле и о том, что я проебался, но готов все исправить.

— Я понимаю, как это выглядит и что ты думаешь, но скрывать наши отношения было решением твоей мамы. Из опасения, кстати, что ты не справишься с ситуацией и сплетнями, — объяснял я, на что Денька выразил вполне созвучное моему мнение:

— Врать типа лучше?

Мне ничего не оставалось, как развести руками.

— Я никогда не стыдился отношений с твоей мамой, наоборот, но у нее на все есть своя позиция, а не учитывать ее я не мог. Ты не мой сын, чтобы я решал, что для тебя лучше. Однако, мое отношение к тебе всегда было искренним, я хотел тебе помочь не только потому, что ты — ребенок моей любимой женщины, но и потому что ты смелый пацан, который мне импонировал.

— Хочешь сказать, что взялся бы меня тренировать, если бы не мама? — язвил Денис, не готовый отпустить обиду. Он явно надеялся уличить меня во лжи, но я больше не собирался лгать.

— Нет, не взялся бы, — покачав головой, признался честно. — Но я все равно нашел бы способ оказать тебе нужную поддержку и порекомендовал бы какому-нибудь знакомому тренеру.

— Ясно, — нахмурился Денис. В принципе разговор себя исчерпал, но мне важно было закончить его миром, поэтому бросил напоследок:

— Кстати, предложение в силе. Я сейчас буду готовиться к бою, можешь присоединиться, посмотреть, как это все проходит на самом деле.

Денис вскинул на меня все еще хмурый взгляд, но тем не менее, отказываться сразу не стал.

— Я подумаю, — отозвался он глухо перед тем, как уйти и едва слышно добавил. — Мать обидишь — убью.

Меня это, конечно же, повеселило, как и дролю.

— Мой защитник, — смеется она, когда я заканчиваю обрисовывать ей в общих чертах наш разговор.

— Да, он молодец у тебя. Нормальный пацан растет, — прижимаю ее к себе крепче, чтобы не замерзла. — Надеюсь, у нас все-таки сложатся отношения.

— Я уверена, что да, — заверяет дроля, устраиваясь удобнее в моих объятиях. — Денис в отличие от Оли не упирается во что-то рогом и различает оттенки, так что шанс однозначно есть.

— Хорошо, если так.

На несколько минут повисает уютная тишина, мы стоим в обнимку, смотрим на горящий огнями Элей и так хорошо.

— Даже не верится, что это теперь наша реальность, — шепчет дроля с улыбкой.

Я понимающе хмыкаю, ибо сам уже не надеялся, что однажды у нас будет такой вечер, когда все маски сняты и больше не надо бояться, сомневаться, что-то додумывать и скрывать. Абсолютная честность и любовь, от которой внутри щемит так сильно, что не хватает слов.

— Поехали к океану, — предлагает дроля, видимо тоже их не находя, но я и так все прекрасно понимаю. Мне и самому хочется туда, где начиналась наша история.

Мы бредем, взявшись за руки, по пустынному пляжу, океан ласково лижет ноги, будто одобряя наш приезд.

— Помнишь, мой день рождения? — спрашивает дроля.

— Конечно.

— Думаю, тогда мы зачали нашего ребенка, — произносит она тихо, но у меня чувство, будто мне в солнышко дали. Мгновенный, болезненный спазм и остановка дыхания.

Негласно эта тема была табу, я не смел ее поднять, чтобы не добавлять в наше шаткое равновесие лишний груз, примерно понимая, что произошло, но тем не менее, надеясь однажды получить ответы на свои так и не заданные вопросы. Теперь же не знаю, что сказать, но дроле и не требуются слова. Она ловит мой взгляд и признается также, едва слышно:

— Я испугалась, когда узнала. Не представляла, как это будет… Даже об аборте подумывала.

Она тяжело сглатывает, облизывает задрожавшие губы, я же продолжаю молчать, не в силах выдавить ни звука. Сердце, будто проваливается в живот и все внутри начинает дрожать.

— Прости, — берет она мою руку и, продолжая смотреть в глаза, с чувством прижимается губами тыльной стороне. — Я такой замороченной дурой была, что сейчас даже не по себе. Но, знаешь, даже тогда чувства к тебе оказались сильнее страхов, поэтому я все же собиралась родить нашего ребенка. Хотела рассказать тебе о беременности, как вернешься от бабушки, а потом узнала о диагнозе и…

Она горько улыбается сквозь слезы и разводит руками, я же, не выдержав, притягиваю ее к себе и сжимаю хрупкие, сотрясающиеся плечи, сам едва сдерживая клокочущую в горле боль. Да, мне больно, что все так сложилось, но мне легче от того, что этот ребенок был желанен.

— Все будет хорошо, — шепчу, сцеловывая соленые дорожки с дролиных щек.

— Надеюсь, — отзывается она с невеселой улыбкой, но не позволяя мне ничего возразить, тут же сама отмахивается от своих слов. — Извини, накатило что-то. Наверное, в преддверии химиотерапии.

— Мы справимся, я буду рядом.

Она благодарно сжимает мою руку и тянется за поцелуем, после чего предлагает:

— Поехали к тебе?

Всматриваюсь в нее, пытаясь понять, правильно ли расценил предложение, и последовавшее неловкое «Если, конечно, ты хочешь», убеждает, что понял я все верно.

70. Лариса

— Ты уверена? — спрашивает Богдан, когда мы садимся в машину.

Я, молча, киваю, хотя на самом деле никакой уверенности у меня нет, но бояться и мучиться, думая об этой стороне наших отношений, мне надоело.

Само собой, совсем не такой ответ нужен мужчине перед сексом тем более, что и без того хватает нюансов, поэтому держу язык за зубами. Однако, на сей раз это не жертва и страх, что Богдан пойдет налево, если мы продолжим общаться на платоническом уровне, скорее — закономерный барьер, который нужно просто преодолеть.

Войдя в дом, меня накрывает чувством дискомфорта и легкой тревоги. Я оглядываю знакомое до каждого квадратного миллиметра пространство, не видя, никаких перемен, но вот ощущение, будто все теперь стало чужим. Я думаю о Ли Рое, наверняка напихавшего в каждый угол камеры и прослушки, чтобы контролировать Богдана, и понимаю, что наша совместная жизнь должна начаться в условиях абсолютной новизны и среди вещей без памяти.

— Нам нужен новый дом, — озвучиваю свою мысль, садясь на диван в гостиной. Богдан удивленно вскидывает бровь, но подумав немного, кивает.

— Хорошо, я выиграю бой, и купим. Пока мои основные деньги в обороте.

— Я могла бы уже сейчас заняться этим вопросом, меня вполне устраивает общий бюджет, если ты, конечно, не против.

— Я не против, но в классическом его понимании: мои деньги — наши общие, а твои — это твои, — подмигнув, отрезает он, и я понимаю, что компромиссов в этом вопросе он не приемлет. В общем-то, оно и понятно, учитывая его прошлое с финансовой зависимостью от Агриппины, но все же над этим надо будет поработать — делаю себе пометку на будущее.

— Где ты хочешь, чтобы был дом? — спрашивает тем временем Богдан.

— Не знаю, но, чтобы с выходом к океану. Хочу с утра иметь возможность помочить ноги, а в будущем, возможно, заняться серфингом.

— Серфингом?

— Ну, да, на Гавайях я смотрела на серферов и… — “завидовала” остается так и неозвученным, потому что Богдан шутливо тянет:

— Так-так-так, а вот с этого места поподробнее, пожалуйста. На кого ты там еще смотрела, пока меня не было?

— Ну, даже не знаю, — подхватываю эту игривую подачу, — возможно, еще немного на стриптизеров.

Улыбаюсь, вспомнив, как мы с девочками заскочили в мужской стриптиз-клуб.

— Вот, как… — усмехается Богдан и, присев на корточки возле моих ног, забирается горячими ладонями под подол моего платья, оглаживая бедра. Я же развожу руками, мол, и что? Что ты мне сделаешь?

— Хочу тебя вылизать, — заявляет он откровенно, отчего внизу живота скручивается сладкий узел, который, мне казалось, я уже похоронила.

— То есть ты поощряешь, если я буду периодически поглядывать на красивых мужиков? — не могу не подразнить, зачесывая отросшие кудри назад. Богдан ухмыляется, касаясь резинки моих трусиков и, заставляя привстать, стягивает их с меня.

— Попробуй и увидишь, как красивые мужики превращаются в фарш, если, конечно, я не сверну эту ехидную шейку раньше, — выдыхает он мне в губы, кладя ладонь на горло и слегка поддушивая, вынуждая приоткрыть рот, который уже в следующее мгновение обводит языком, медленно, дразняще смакуя. Я судорожно втягиваю воздух и несмело высовываю кончик языка навстречу. От первого соприкосновения по венам начинает циркулировать сладкая патока, а тело наполняется забытой истомой. Мы ласкаемся, нежимся, скольжу руками по его сильным плечам, вдыхаю терпкий запах и меня всю ведет от его близости, от того, что он мой. Вот только это длится всего мгновение. Стоит Богдану сдвинуть мое платье на пояс, открывая низ живота с пока еще лиловым, заживающим шрамом, как хочется сжаться в комок.

— Ш-ш, — почувствовав мою перемену, шелестит Богдан. — Ты безумно красивая, самая красивая женщина в моей жизни, у меня от тебя чердак отъезжает.

— Не ври. Я ведь помню твое «прическа отстойная», а тогда еще у меня были волосы.

Сама не знаю, зачем вспоминаю ту встречу. Понятно, что это было сказано нарочно, чтобы задеть, но вдруг все-таки нет?

Богдан с шумом выдыхает, не скрывая досады.

— Прости, я — сволочь! Хотел уколоть, чтобы хоть как-то пробить твою броню. Ты же вечно такая… хрен поймешь, что думаешь, что чувствуешь, а мне хотелось понять. Но хочешь верь, хочешь нет, я даже тогда торчал на тебя безбожно! У меня стояло и на твою прическу, и на худобу, да на все, что с тобой связано. Само собой, это вымораживало — вот и нес всякую херню, как последний кретин. И это не пиздеж, чтобы тебя успокоить. Красота в глазах смотрящего, слыша ведь? В моих меркнут все женщины на твоем фоне. Мне плевать, как они выглядят, каков их возраст и что они из себя представляют, есть лишь ты — такая, какая ты есть во всех своих проявлениях. Я люблю тебя и хочу только тебя.

Не скрывая скепсиса, закатываю глаза. Сколько у него было женщин за время нашего расставания, мне даже спрашивать не нужно. Я и так знаю, что уязвленное мужское эго и беспорядочные половые связи идут в комплекте.

— Слушай, я знаю, что ты думаешь. И ты права, но это ничего не значит. Я не помню ни одну, потому что все мои мысли были и есть только о тебе, а ты — это нечто большее, чем волосы и отсутствие шрамов. Есть, например, еще милая, кошачья улыбка, пугливые глазки-бэмби, очаровательные веснушки и родинки, а еще — невероятная дисциплина, выдержка, вагон иронии, хорошего юмора и внутренней силы, способной на всепрощающую любовь к своим людям и сумасшедшую жертвенность, — заверяет Богдан, выцеловывая все, о чем только что говорил, и, глядя в его глаза, не получается сомневаться. Я верю, хоть эта вера дается через ноющую, будто от старого перелома боль.

— Да, ты сложная, противоречивая и порой, тебя хочется прибить, — продолжает он. — Но, как там говорят? Если, встречаясь с женщиной, тебе периодически не хочется свернуть ей шею, значит — это не твоя женщина.

Я усмехаюсь сквозь слезы. В груди сладко, навязчиво ноет, словно воздуха не хватает.

— Ты моя, дроля, — стирая соленые дорожки с моих щек, нежно целует Богдан меня в губы. — А свое — оно самое лучшее. И тут не может быть никакой объективности, и трезвого взгляда. Все, кто утверждает обратное, просто свое не встретили.

— Ты невероятный, знаешь? — не могу удержать в себе волну благодарности и любви, скользнув ладонью по его щеке.

— Ты меня таким делаешь, — протирается он ласковым щеночком об нее лицом. — В остальном я — типичный мудозвон.

Хочу возразить, но он не позволяет, вновь целуя меня, но на сей раз напористо, глубоко с четким посылом — разговоры закончились. Прикрываю глаза, окунаю пальцы в мягкие кудри — обожаю их, — и отвечаю на поцелуй, толкаясь языком навстречу. Пульс с каждой скользящей, влажной лаской учащается все сильнее, тело бросает в жар. Сама не замечаю, как Богдан оказывается вплотную ко мне, втиснувшись между ног. Соприкосновение обнаженной промежности с грубым денимом отзывается остро-сладкой искрой желания, и это так воодушевляет. Я ведь после рассказов девочек даже не рассчитывала, что у меня хоть что-то екнет, а теперь вдыхаю терпкий запах кожи моего мальчика, ощущаю под пальцами мощь его тренированного тела, и меня ведет от нашей близости.

71. Лариса

Богдан скользит языком по моей шее, прикусывает, а меня мурашит всю. Бретели платья соскользнув с плеч, отправляют комбинацию струящейся прохладой на талию. Богдан с шумом втягивает воздух при виде моей груди и, медленно проведя тыльной стороной пальцев по напряженному соску, с ласковой насмешкой мурчит:

— Мои девочки, я так скучал…

Из меня рвется смешок на грани смущения, но уже через пару секунд становится не до того. Богдан жадно припадает ртом к груди, вылизывает поочередно соски, кусает их, сосет, а меня выгибает от проходящей током щекотки наслаждения. Мне хорошо. В какой-то момент забываюсь и даже не успеваю среагировать, когда Богдан спускается к низу моего живота, и начинает нежно выцеловывать шрам.

Первая реакция — остановить, ибо не по себе и неловко, но потом ловлю проникновенный взгляд, которому не нужны слова, чтобы сказать «ты прекрасна, я люблю тебя вместе со всеми твоими шрамами», и глаза вновь обжигает солью. Сдаюсь нежности моего мальчика и осознанию, что сопротивляться нет смысла. От реальности не убежишь и не спрячешься, а моя теперь такова, что я не могу на данном этапе похвастаться сексуальностью и уверенностью в своей привлекательности без костылей в виде одежды, но жизнь должна продолжаться во всех своих проявлениях. Да и я хочу. Просто хочу вновь почувствовать моего любимого мужчину, вновь стать с ним одним целым.

Поэтому не убегаю. Как бы ни подстегивало сжаться в комок от мыслей о девушках, с которыми он спал и о себе в сравнении с ними, невероятным усилием воли беру всю эту муть под контроль и, делаю наоборот — раскрываюсь вся, отдаюсь моему мужчине: его умелому языку, пальцам, хриплому, сексуальному шепоту. Я не чувствую возбуждения в полной, сносящей голову мере, но мне приятно.

— Все нормально? — спрашивает Богдан, отстранившись и пошарив в кармане джинс, достает презерватив.

— Ну, если чувствовать себя девственницей в сорок — нормально, то да, — иронизирую, наблюдая, как он раскатывает резинку по члену. Его эрекция — единственное, что держит меня на плаву в море страха и неуверенности.

— Я буду нежен, — подмигнув, обещает Богдан и накрыв меня собой, чувственно целует, приставляя головку. Я задерживаю дыхание, как перед прыжком в воду, когда он начинает медленно входить.

Это действительно похоже на «первый раз»: немного дискомфортно, непонятно и с ожиданием неминуемой боли. Выгибаюсь вся, приоткрыв рот, а Богдан пристально следит за моей реакцией.

— Как ты? Мне продолжать? — спрашивает, войдя наполовину. Сглатываю тяжело и киваю, впиваясь ногтями в его мускулистые плечи.

Первый толчок аккуратный, не на всю длину, еще несколько таких же неполных, чтобы привыкла, а потом глубокий, и у меня вышибает дух. Это больно и в то же время по телу прокатывается кипяток с искрами едва слышного удовольствия, которое усиливается от сладострастного, несдержанного стона моего мужчины. То, что ему хорошо, размазывает меня по дивану, будто внутри опустили какой-то рубильник напряжения.

— Еще, — подбадриваю увеличить темп и, коснувшись гладковыбритой щеки, целую ямочку на подбородке, ключицу, шепча какой-то нежный бред.

Богдан вторит мне, обводя мой приоткрытый рот пальцами. Они пахнут никотином, но мне нравится, я всасываю их и ласкаю языком, ловя совершенно привороженный взгляд. Мой мальчик ритмично двигается внутри моего рта и внутри тела, и смотрит, не отрываясь, прямо в глаза, добавляя остроты и возводя нашу близость в абсолют.

И пусть я в итоге не кончила, и это был не самый наш запоминающийся секс, но он был очень чутким, нежным и… Да черт возьми, он просто был, а это уже что-то, учитывая обстоятельства. Как говорится, начало положено.

После мы долго целуемся, обнимаемся и наслаждаемся тем, что, наконец, вместе во всех смыслах. Однако, не успеваю выдохнуть с облегчением, как сталкиваюсь с новым испытанием:

— А ты не собираешься снять платок? — спрашивает Богдан, когда я возвращаюсь из душа.

Застываю у кровати и не знаю, что ответить.

— Эм, забыла, — кривлю губы в неестественной улыбке и ловлю панику на грани необъяснимого стыда. Предстать перед своим мужчиной во всей «красе» болезни, когда он такой молодой, красивый — испытание, на которое у меня явно не хватит сегодня сил.

Забавно: настраиваясь на сегодняшний секс, я совершенно упустила из виду сей момент, а теперь стою дурой перед кроватью и ничего не могу придумать, кроме правды, звучащей как:

— Это не самое приятное зрелище.

У Богдана приподнимается бровь с отчетливым посылом «женщина, ты в себе вообще?!», однако, вслух он ничего не говорит. Вздохнув тяжело, встает с кровати и уходит в ванную, а я смотрю ему вслед, и не знаю, как это поведение трактовать.

Вскоре раздается жужжащий звук. Подумав, что это какая-нибудь электробритва, не обращаю внимания, но она все жужжит и жужжит.

Меня охватывает любопытство, встаю с кровати и иду узнать, в чем дело.

Картина, как Богдан, стоя у зеркала, невозмутимо сбривает свои шикарные волосы отпечатается в моей памяти навечно.

Я смотрю, как его кудри падают в раковину, и от шока не могу ни звука выдавить. Все внутри начинает дрожать.

— Что ты… Ты с ума сошел? — выдыхаю слабым, едва слышным голосом, не в силах поверить, что он правда это сделал.

— Не мешай, — отмахивается Богдан, будто речь о какой-то ерунде. Через несколько минут он предстает передо мной — совершенно пристукнутой его выходкой, — лысым и, проведя ладонью по голове, как ни в чем не бывало, спрашивает:

— Ну, что, тебе неприятно? Я стал уродом, уже разлюбила меня?

Он еще чем-то бравирует, а у меня кончаются все слова.

Наверное, именно в это мгновение я, наконец, осознаю НАСКОЛЬКО любима и люблю. И эта любовь рвется из меня слезами счастья.

Завожу дрожащие руки за голову и развязываю шелковый узел.

Вместе с соскользнувшим платком падает мой последний бастион. И как-то становится легче дышать, и все дается легче.

Всю ночь мы не отводим друг от друга глаз, не в силах насмотреться, наговориться. Я рассказываю все-все, ничего не скрывая, начиная с нашего знакомства — свои мысли, эмоции, чувства. Богдан делится прошлым: своими переживаниями, стыдом, признавая юношеский максимализм и желание доказать, что справился бы без всех тех, ужасных людей в своей жизни, пока в конечном счете не понял, как и всякий по мере взросления, что человеку однажды приходится принять тот факт, что он ничего бы из себя не представлял, если бы не те люди, что стояли за его спиной: благодаря или вопреки. И тут нечего стыдиться, только смириться и жить дальше, не оглядываясь.

Проговорив до самого рассвета, мы засыпаем, находя, наконец, в объятиях друг друга утешение, покой и то невероятное чувство, когда понимаешь, что не ошибся в человеке и все правильно.

Это понимание только укрепляется в последующие недели, когда я прохожу рука об руку с Богданом восстановление после очередной химии. Оказывается, страдание, разделенное на двоих, действительно, делится пополам, а еще объединяет, причем всех вокруг меня. Дети, пережив при поддержке Богдана все мои боли, слабости и слезы, перестают смотреть на него волком.

Когда побочные эффекты после химии перестают отравлять мой организм, я не узнаю атмосферу в доме. Выхожу на задний двор, вижу, как дети с Богданом готовят барбекю по случаю того, что я восстановилась, и не верю своим ушам, слыша шутливые подколы и легкие разговоры с планами на ближайшие дни.

Глядя на моих самых дорогих людей, ставших одной командой ради меня, я влюбляюсь в эту жизнь еще больше, готовая проживать ее по максимуму каждую секунду.

72. Лариса

Спустя месяц

— Господи, как он вообще сдержался?! Я бы убила этого урода прямо на месте! Ни хера вообще святого у людей! — возмущается Монастырская, размахивая бокалом с шампанским. Она нарезает круги по гостиной нашего с Богданом люкса в Caesars Palace уже полчаса с момента прилета в Вегас, не в силах успокоиться.

И я ее понимаю. Сама только-только утихомирила свою жажду крови после взвешивания и пресс-конференции, едва не вылившуюся в очередную потасовку. До сих пор ощущение, будто накрыло ушатом помоев. И пусть я прекрасно понимаю, что шоу должно продолжаться, но противник Богдана в очередной раз перешел все границы, когда после вопросов ведущего глумливо бросил:

— Говорят, твоя телка дышит на ладан. Готов отправиться вместе с ней в светлый путь?

Весь зал тогда застыл на мгновение в шоке, а потом со всех сторон раздался осуждающий гул и свист, я же, стоя за кулисами, забыла, как дышать, парализованная страхом, что Богдан вскипит и сорвет бой. В ту минуту меня мало волновало, что нес этот выродок, все, что имело значение — это реакция Богдана.

Не обращай внимания, не ведись, ты сильнее! — шептала я, словно мантру, гипнотизируя напряженным взглядом затылок моего мужчины, застывшего, словно зверь перед смертельным рывком.

— Только после того, как выбью из тебя дерьмо, хуеплет. Готовься! — выждав напряженную паузу, процедил мой чемпион с ледяным спокойствием, вызывая у меня гордую улыбку и вздох облегчения, ибо мне, как никому, было известно, чего стоило это спокойствие.

— Это ты готовься! — продолжал бравировать мексикашка, чуть ли не подпрыгивая на месте, чтобы не смотреть на Богдана из-под низа. Выглядело это комично, как и следующая провокация. — Я выебу тебя на сухую, сынок.

— Ты бы не палился так, а то мы подумаем, что ты не только пидор, но и педофил. Твой сын как вообще, в порядке? — отбил Богдан насмешливо, отчего с мексикашки моментально слетела спесь.

— Сука, ты — покойник! — кинулся он на Богдана, который с легкостью уклонился и еще отвесил зарвавшемуся ублюдку издевательского леща. Их быстро развели по разные стороны, но я все равно за эти пару секунд едва не откинулась от волнения.

— Ты мне за это ответишь, белый мальчик! — надрывал глотку мексикашка, продолжая кривляться, Богдан же, полностью взяв под контроль свои эмоции, только закатывал глаза.

— Все вы кучеряво пиздите перед тем, как я втыкаю вас мордой в канвас, — оставляя последнее слово за собой, закончил он треш-ток и пошел с натянутой улыбкой ко мне.

— Ты был великолепен, — улыбнулась в ответ, протягивая к нему дрожащие от пережитого стресса руки. Богдан, ничего не говоря, притянул меня к себе, и жадно поцеловал, оглаживая мою задницу с нескрываемой страстью и желанием. На нас вылупилась куча глаз, но я постаралась не обращать внимания, понимая, что моему мужчине сейчас нужна моя полная отдача, вовлеченность и поддержка. Это с виду он собранный и спокойный, а внутри пожарище. И я готова была его гасить, если придется, лишь бы только вернуть Богдану эмоциональное равновесие. Поэтому всем своим видом показываю, что меня ничуть не задевают слова какого-то клоуна, ведь я знаю, что он будет наказан.

— Я его прикончу, — пообещал мой чемпион.

— Конечно, любимый, иначе его прикончу я, — подмигнув, ласково провела я по его впалой щеке ладонью и нежно поцеловала.

— Тогда у него точно нет шансов, — улыбнулся мой мальчик уже спокойней, и я поняла, что со своей задачей справилась.

Позже он уехал на легкую тренировку и встречу с промоутером, а я с Денисом решила прогуляться по Вегасу, но репортеры испортили нам планы, поэтому пришлось засесть в номере, чтобы переждать бурю. Однако она только набирала обороты. Стоило нам с Богданом украсить обложку утренних газет, как меня начали атаковать звонками знакомые, журналисты и бог знает, кто еще. И хотя я была готова ко всеобщему ажиотажу и повышенному интересу к моей персоне, удовлетворять чье-либо любопытство мне пока не хотелось. Весь фокус моего внимания был направлен исключительно на предстоящий бой.

Надя прилетела за несколько часов до него, чтобы, прежде всего, поддержать мой первый официальный выход в «свет», и теперь критически осматривала подобранный вместе со стилистом наряд: черный полупрозрачный корсет на тонких бретелях с распускающимися на лифе объемными цветами. Оверсайз брюки с высокой посадкой, ниспадающие плавными складками. Длинные полупрозрачные перчатки, словно тень, обволакивающие руки до локтя и добавляющие образу театральной загадочности, а в завершении — массивные золотые серьги с шелковым платком и узкими, темными очками, скрывающими взгляд.

— Ну, что? — взволнованно кручусь, ожидая вердикта. Чем меньше времени остается до боя, тем больше меня начинает трусить.

Богдан с командой уже уехал готовиться, а мне с охраной предстояло приехать перед самым выходом, и это нервировало.

— Кинематографично: немного драмы, немного тайны и много уверенной, тихой роскоши, — наконец, резюмирует Надя и одобрительно кивает. — Однозначно, что-то новенькое на фоне всех этих шлюшьих платьев, в каких там обычно выходят. Ты выглядишь, как корона на его голове, а не просто хорошенький ротик, в который он сольет свою победную радость, так что выше голову и взгляд, как ты умеешь — обмораживающий. Но ротик обязательно красной помадой — королевам не чужды шлюшьи радости.

Надька подмигивает и отсалютовав, опрокидывает в себя остатки шампанского. Мы с визажистом и стилистом смеемся.

— Монастырская, ты нажралась! — запускаю в нее полотенце. Подруга разводит руками, а я завистливо вздыхаю. Сейчас бы сама с удовольствием накатила, но увы, приходится справляться собственными силами и вспоминать привычную маску, чтобы не грузить Богдана своим нервозом.

В Гранд Гарден-арену я приезжаю психологически собранная в сопровождении охраны, стаффа и подтатой Нади, Денису в связи с возрастными ограничениями пришлось остаться в номере и смотреть бой по телевизору, о чем он стенал еще загодя, но все равно приехал поддержать Богдана в Вегас, как и положено семье. Олька тоже в стороне не осталась и позвонила с пожеланиями удачи. Такая поддержка и принятие детьми моего выбора делали меня невероятно счастливой. Мне до сих пор не верилось, что они смогли поладить.

Стоит нам зайти в здание стадиона, Надя отправляется занять забронированное для нее место рядом с рингом, а меня проводят в личную раздевалку, где катмен под надзором представителя атлетической комиссии и секундантов Монтойи заканчивает тейпировать Богдана, сидящего на кушетке.

Я стою в углу, любуюсь моим, совершенно в эту минуту на себя непохожим, мужчиной. Жесткий, холодный взгляд, сурово поджатые губы, решительность в позе и минимум слов. От него фонит опасностью и чем-то таким хищно-первобытным, заставляющим все внутри взволнованно задрожать, особенно, когда нас оставляют наедине, и он устремляет на меня свой непроницаемый взгляд, оглядывая с остроносых кончиков туфель до макушки.

— Готов? — выдавливаю, чтобы хоть немного ослабить мгновенно вспыхнувшее, неконтролируемое притяжение.

— Конечно, — протягивает он ко мне забинтованную руку. Я подхожу вплотную и замираю между его широко-расставленных ног, заключая скуластое, худое лицо в ладони, а Богдан чеканит. — Я превращу его тупую морду в мясо.

Он смотрит мне в глаза, скользя тейпированными пальцами по моей спине, талии, бедрам, вызывая мурашки по коже.

— Не надо в мясо. Не хочу, чтобы ты марал руки об это дерьмо, — прошу тихо, но отнюдь не из милосердия к мексикашке, а чтобы Богдан в процессе не вошел в раж, и его не захлестнуло ненужными эмоциями, ибо эмоции — это неминуемые ошибки, а они нам сегодня ни к чему.

— А что хочешь? — спрашивает мой чемпион, продолжая прожигать меня насквозь загоревшимся, вожделеющим взглядом, от которого пробирает так, что колени подгибаются и просыпается что-то такое же опасное, дикое, вожделеющее.

— Хочу издевательски быстро, технично, с позорным нокаутом налегке, чтобы все поняли, что он тебе не то, что не соперник, а даже в подметки не годится, — шепчу проникновенно, на что Богдан понимающе усмехается.

— Принято, детка. А теперь поцелуй «папочку» на удачу.

— «Папочке» не нужна удача, он и так великолепен.

— Тогда тем более целуй.

Улыбнувшись, наклоняюсь, заставляя его слегка откинуться назад. Глаза в глаза, воздух становится густым, горячим. Опираюсь ладонями на обнаженные, загорелые плечи. Мои руки, упакованные в черный гипюр, смотрятся на них очень горячо, однако полюбоваться в волю не получается. Богдан нетерпеливо притягивает к себе за затылок, отчего я едва не теряю равновесие, и жадно впивается в мой рот, сразу же толкаясь в него языком, но я не теряюсь. Отвечаю с не меньшим голодом и страстью, и меня, будто пронзает током, кровь вскипает в венах, опаляя тело животным желанием.

Наверное, это адреналин, но у нас просто сносит крышу. Сама не понимаю, как оказываюсь верхом на Богдане вся зацелованная, задыхающаяся с размазанной по лицу и шее красной помадой. Неимоверным усилием воли останавливаемся, Богдан утыкается лицом мне в грудь и ощутимо сжимает мою задницу, заставляя прочувствовать, что я с ним сделала.

— Хочу тебя, — шепчет он хрипло.

— Получишь, когда победишь этого клоуна, — отзываюсь с дразнящей улыбкой. — Как тебе такая мотивация?

— Хуяция, — парирует он со смешком и, отвесив мне легкий шлепок, заставляет подняться. — Вставай, иначе я за себя не ручаюсь.

— Какой грозный, — чмокнув его напоследок, привожу нас в порядок, стирая следы помады.

В раздевалку заглядывает один из секундантов и говорит, что пора.

Богдан кивает, прося еще минуту.

73. Лариса

Встретившись с ним взглядом, без слов все понимаю, и заключаю в крепкие объятия, убежденно произнося:

— Все получится. Я верю в тебя. Верю в твою силу, талант, мастерство. И знаю, что ты способен преодолеть все! Когда выйдешь туда, помни, ты не один. Рядом я, весь мир. Сегодня этот ринг станет твоим, как и пояс. Просто иди и забери свое!

Богдан, кивнув, с непоколебимой решимостью зовет секундантов. Его облачают в перчатки с черным халатом, и он направляется к двери. Я же, втянув с шумом воздух и читая про себя молитву, следую за ним, вливаясь в огромную толпу причастных к его грядущему успеху: тренеров, врачей, ассистентов, друзей…

Мы проходим технический коридор. Ведущий объявляет наш выход, отчего у меня внутри все стягивает в огненный жгут. Друг Богдана — Хью, взяв в руки микрофон, начинает читать рэп, и двери на арену открываются.

Шум трибун превращается в тяжелый, гулкий океан голосов. Мы начинаем шествие, словно свита за своим королем. Я стараюсь сохранять невозмутимость, не смотреть на ошалевшие от азарта и жажды зрелища лица, скандирующие прозвище Богдана. Он же абсолютно сосредоточен и отрешен.

Никакого театра, никаких улыбок, только спокойная, уверенная поступь.

Камера выводит на большой экран над рингом его лицо, прикрытое капюшоном халата: неподвижное, почти каменное. Глаза смотрят вперед сквозь толпу, видя только ринг. Зал шумит, но кажется, что вокруг Богдана тишина. Он идёт так, словно каждая ступенька — это шаг на поле битвы, где всё уже решено.

Поднявшись на ринг, он медленно перелезает между канатами, на секунду замирает в центре, осматриваясь, как зверь, выпущенный из клетки. Капюшон халата спадает с его головы, обнажая напряженную челюсть и острый, холодный взгляд, полный темной энергии. Богдан слегка подпрыгивает, делает пару разминочных, молниеносных ударов, в этот момент становится ясно: это не просто спортсмен, это буря, которая сейчас обрушится на мексикашку.

Словно сомнамбула усаживаюсь на свое место у ринга, здороваюсь с друзьями Богдана, получаю от них море комплементов и даже перекидываюсь какими-то шутками, но все, будто сквозь какую-то дымку. Надя, поняв мое состояние, сжимает мою руку в своей, шепча, что все будет хорошо. Киваю ей благодарно и устремляю взгляд на ринг, где ведущий объявляет соперников. В воздухе повисает тяжелый гул ожидания, когда, наконец, раздается звонок, объявляющий первый раунд, и я перестаю дышать.

Богдан сразу же идет вперед. Никакой разведки, он буквально срезает ринг. Его голова двигается из стороны в сторону, как маятник. Джеб Монтойи рассекает воздух, у меня сердце ухает с огромной высоты, и я едва не подскакиваю на месте, но, к счастью, Богдан уклоняется и молниеносно бьет Монтойе в печень, отчего тот едва не падает. Снова удар в корпус. Ещё один. Их звук отзывается липкими мурашками у меня на коже. Монтойя пытается удержать дистанцию, но Богдан не дает ему спуску. Бьет снова. Точно, сильно наповал. В это мгновение он выглядит совершеннейшей машиной для убийства — агрессивный, сильный боец, которому не знакомо чувство страха. Он не теряет голову, будучи полностью сосредоточен, бьет на поражение четкими, профессиональными ударами, не расходуя энергию зря.

Не знаю, как это происходит, не успеваю отследить, но уклонившись от очередного джеба, Богдан выныривает, выбрасывая левый хук в челюсть, и у Монтойи вылетает капа с кровью и слюнями.

Зажмуриваюсь, а арена взрывается ревом и аплодисментами. В следующее мгновение обнаруживаю Монтойю лежащим абсолютно бесчувственным на ринге. Судья машет руками, объявляя конец боя и, мир бокса понимает, что на трон взошел новый чемпион. Люди вскакивают со своих мест, скандируя его имя, я же, зажав рот трясущейся ладонью, не могу сдержать слез облегчения и счастья.

Он смог! Он это сделал! Господи, мой мужчина только что стал чемпионом мира! Голова идет кругом от величия и грандиозности момента, я так горжусь, что не могу перестать плакать, когда судья вручает Богдану пояс WBC. Мой мальчик поднимает его над головой, поворачиваясь к публике, и арена снова взрывается ревом восторга, чествуя его талант, превосходство и силу.

Не знаю, как оказываюсь в ринге, как преодолеваю окружившую плотным кольцом толпу людей. Все как в тумане, кроме одной единственной мысли — к нему, мне нужно к нему. И он тоже озирается, принимая поздравления, пока не замечает меня и не притягивает к себе. Всхлипнув, заключаю его блестящее от вазелина и пота лицо, и с чувством целую, наплевав на камеры и фотографов, фиксирующих каждую улыбку, взгляд, момент.

— Поздравляю, мой чемпион! — шепчу, улыбаясь, глядя в горечавковые глаза, полыхающие огнем долгожданного триумфа. Богдан нежно трется кончиком носа об мой и поцеловав напоследок, отстраняется. Ему надевают пояс и передают микрофон. Я отхожу чуть дальше, чтобы не мешать, когда он будет произносить речь.

Богдан делает глубокий вздох, камеры фиксируют его лицо — смесь усталости и восторга. — Хотел бы сказать, что не могу поверить, — разносится его насмешливый голос над Гранд Гарден-ареной. — Но я так долго работал ради этого момента, что тысячу раз представлял себе эту сцену. Море крови, пота и слез привели меня сюда, так что все закономерно. Хочу поблагодарить моего тренера, мою команду за веру в меня. Этот пояс не только мой, он ваш тоже. Спасибо всем, кто поддерживал, кто ждал, вы — лучшие. Но главное, — он поворачивается ко мне и, смягчившись, с улыбкой произносит, — я хочу посвятить эту победу моей любимой женщине. Женщине, которая сейчас борется, которая не сдается и которая обязательно победит! Спасибо, что случилась со мной и подарила мне это сумасшедшее чувство, от которого у меня мозги просто напрочь отъезжают и вместе с тем, встают на место. Я люблю тебя, детка! Прости за балаган, но я не могу иначе, — он протягивает руку в сторону, и Хью вкладывает в нее узнаваемую ярко-красную ювелирную коробочку. Через пару секунд Богдан подходит ко мне, захлебывающейся слезами и опускается на колено, шепча. — Я хочу побеждать рядом с тобой. Ты выйдешь за меня?

Передо мной предстает кольцо с чистейшим бриллиантом в огранке кушон примерно в шестнадцать карат, если глазомер меня не подводит, и я окончательно теряю дар речи. Трясу головой, зажимая рот ладонью и плачу, глядя в любимые глаза.

— Дроля, это да или нет? — посмеивается мой мальчик, и я не выдерживаю.

— Да, конечно, да! — протягиваю дрожащую руку, позволяя надеть на себя кольцо, и падаю в солено-сладкий поцелуй, прячась от докучливых взглядов в самых надежных в моей жизни руках, в которых ничего больше не страшно. Мы жадно целуемся под аплодисменты и рев семнадцати тысяч человек, становящихся в это мгновение просто фоном, как и все на свете, кроме него — моего любимого, самого лучшего на свете мужчины, рядом с которым я больше не хочу просчитывать варианты, а хочу просто жить, наслаждаться каждым мгновением и тем, что судьба подарила мне такую возможность — любить и быть любимой, какой бы не был отмерен срок. Ведь счастье это не про что-то и когда — то, а про здесь и сейчас.

Поэтому без лишних думок в ту же ночь в ближайшей церквушке выхожу замуж за Богдана Красавина в окружении наших друзей, Дениса и новых знакомых, не видя смысла тратить время на подготовку и лишнюю суету, когда все уже есть: мы — счастливые, влюбленные, на кураже от победы, наши гости — пьяные и веселые, море развлечений на любой вкус, только и ждущих нашу компанию с распростертыми объятиями, и атмосфера неутихающего праздника в этом городе. Пожалуй, лучше свадьбу было бы сложно придумать для людей, которые просто хотят быть вместе и отметить свой официальный статус весело, без лишнего апломба в кругу дорогих людей.

Брачную ночь проводим в лимузине, пока колесим между клубами и казино. И этого, конечно же, мало. Богдан, не обращая ни на кого внимания, целует мои голые плечи, касается, гладит, ласкает меня всю, и я не сопротивляюсь ни его объятиям, ни откровенным поцелуям, ни прикосновениям. Напротив, сама их инициирую, потому что мне тоже мало.

Густо и сладко пахнет Городом Грехов, Богдан пьяно улыбается, шепчет какую-то чепуху, о том, какая я красивая, сексуальная и вся его… а я просто чувствую себя безгранично счастливой, принадлежа ему и точно зная, что этот мужчина — мой, исключительно мой.

И пусть я прекрасно осознаю, что еще буду путаться, ошибаться, сомневаться и, что мне еще будет ни раз больно, но страшно… страшно не будет никогда. Богдан об этом позаботится.

2010 год

Шесть утра. Лёгкий бриз ласково обдувает лицо и развевает мои подсохшие огненные локоны. Нежная, розовато-лососевая полоса рассвета медленно расползается по горизонту, играя золотистыми бликами на небольших волнах. Воздух наполнен соленым запахом моря и сладостью тропических цветов.

Я втягиваю его поглубже и расплываюсь в безотчетной улыбке просто от того, что у меня теперь есть возможность искупаться, когда захочу, прокатиться на доске и, черт возьми, пустить волосы по ветру, подставляя лицо солнечным лучам.

За четыре с половиной года в ремиссии жизнь не стала для меня само собой разумеющейся, и многое, если не все, воспринимается настоящим подарком, ибо я прекрасно осознаю, что смерть всегда дышит где-то рядом и, как на самом деле, хрупок мой мир.

Говорят, то, что нас не убивает — делает сильнее, меня же заставило полюбить жизнь. Я больше ее не боялась, жрала огромными, жадными ложками, открывая в себе так много неизведанного, красивого, сильного, смелого, порой, даже не веря, что когда-то была той женщиной, которую страшила собственная тень, если она выходила за те рамки, в которые я сама себя загнала.

Конечно, я не стала вдруг бунтаркой, не сделала ирокез и не ударилась в буддизм. Просто приняла жизнь со всем ее многообразием образов и форм, и никого не сужу, а главное — не сужу больше себя. Нет у меня ни времени, ни желания заниматься самокопанием, когда мир столь велик и дарит бесчисленное количество возможностей реализовать то, что заложено в человеке природой и жизненным опытом.

Направлять свою энергию, свой свет наружу больше, чем внутрь — такова теперь моя философия жизни, сделавшая меня наполненной, живой и по-настоящему счастливой, хотя, конечно, я не пренебрегаю минутами наедине с собой.

Иногда нужно заземлиться, услышать себя и просто побыть в тишине, в гармонии с собой и природой. Сегодня именно такое утро.

Смотрю, как пока еще робкие солнечные лучи скользят по пальмам, и так хорошо на душе. Вытянувшись на песке, позволяю солнцу согреть мое стройное, но налитое тело без торчащих, как раньше, отовсюду костей, хотя десять набранных килограмм дались мне отнюдь нелегко, как физически, так и психологически. Все-таки за долгие годы свыкаешься с тем, как выглядишь, даже, если отражение вызывает явные вопросики.

К счастью, когда муж буквально исходит на твое преображение слюной, не давая покоя ни ночью, ни днем, сомнения и дискомфорт быстро сходят на «нет».

Силовые тренировки и серфинг, о котором я так мечтала во время болезни, сделали меня физически крепче, выносливей и показали, что мое отнюдь не молодое тело способно еще на очень многое. Например, выносить в сорок три года и родить здорового карапуза в четыре килограмма, а потом вернуться на пик своей формы с плоским животом, задницей-орехом и желанием не останавливаться на достигнутом, проверяя возможности своего тела и воли.

Вообще это оказалось захватывающим — испытывать себя на прочность, открывать на что я вообще способна. Красота и сексуальность в этой битве скорее приятный бонус, чем самоцель. Куда интересней наблюдать, насколько и как можно реализовать то, что в тебе заложено.

Честно, результаты меня ошеломляют каждый раз. Оказывается, раньше я не использовала и трети своих ресурсов. Мысль, что так бы и померла в зародыше, не узнав, какой могла бы расцвести, приводит в ужас. А сколько таких, как я, недозревших, неоперившихся и не давших своим крыльям раскрыться?

Риторический вопрос. За годы существования нашего с девочками фонда, я повидала тысячи сломленных, искалеченных эмоционально женщин, не верящих ни во что в этой жизни, а главное — не верящих в себя. Они угасали очень быстро, всегда находя доводы «против», чем «за». Пример других женщин их не вдохновлял, скорее — угнетал.

Печально, но я прекрасно понимаю их позицию, поскольку сама прошла через нее, однако это не мешает мне до последнего бороться за этих женщин, надеясь, что они смогут отыскать в себе ту крошечную искру, что озарит их, задавленный страхами и неудачами, мир, как однажды отыскала в себе я, чем безмерно горжусь и по возможности стараюсь делиться даже, если некоторые считают, что в моем случае большие деньги и молодой муж решают. И да, конечно, во многом решают, но ни когда лежишь в позе эмбриона на кафельном полу в коконе своей боли, отчаяния и бессмысленности всего, что находится за пределами маленького, мрачного мирка, в котором варишься день ото дня.

Поморщившись, отгоняю от себя миазмы прошлого и решаю, что пора возвращаться на виллу. Скоро дети проснутся, надо успеть до того, как они залетят в спальню и разбудят нашего папу, прилетевшего ночью с боя.

Потянувшись напоследок, подхватываю доску и бегу до виллы. В доме, где с десяток людей обслуживающего персонала, плюс Денька со своей девушкой, приехавший на каникулы, гостящая Надька с мужем-миллиардером и две маленькие непоседы, непривычно тихо, за что я, собственно, и обожаю ранние подъемы. Спешу в спальню, перепрыгивая через ступеньки, и тихонько открыв дверь, обнаруживаю спящего, как всегда на животе, Богдана.

Обняв подушку, он тихонько сопит, капризно оттопырив пухлые губы, вызывая у меня улыбку. За годы совместной жизни мой муж заматерел, стал еще более мужественным, выдержанным, окончательно превратившись из мальчишки в мужчину. Но этот его рот, который он подарил обоим нашим детям… Ох! Не могу удержаться, наклоняюсь, мазнув влажными волосами по слегка припухшей, видимо, после пропущенного удара, щеке и чмокаю сочные губы. Богдан, скривившись, недовольно мычит и отворачивается в другую сторону, заставляя меня улыбнуться еще шире.

— Все-все, не мешаю, — заверяю шепотом и, поцеловав в шею, ухожу принять душ и подготовиться к новому дню. Он обещает быть насыщенным.

Мой ресторан разросся до сети, став одним из самых популярных в своем направлении, само собой, дела не просто пошли в гору, а понеслись туда ракетой, и я решила организовать на острове фермерское хозяйство, чтобы точно быть уверенной в качестве продуктов, поэтому забот по приезде сюда у меня более, чем хватает. Пока принимаю душ и занимаюсь своей бьюти-рутиной, набрасываю план на день, из спальни тем временем доносятся детские голоса. Что ж, покой нам только снится.

— Папочка, а тебе очень больно? — осторожно касаясь пальчиками синяка у Богдана под глазом, спрашивает дочь, улегшись у папы под боком.

— Немножко, дочунь, — улыбается он и целует пухлую ладошку, не забывая при этом придерживать играющего с его кудрями Марика, чтобы не свалился с кровати.

— Давай я тебе сейчас подую и все пройдет, — предлагает наша деятельная лисичка — копия своего папы, за исключением рыжеватых волос.

Она родилась в первый год моей ремиссии с помощью суррогатной матери. Это был странный опыт, наша связь с малышкой формировалась нестандартными путями, но от того отнюдь не становилась менее крепкая. Мы безумно хотели нашу девочку и рука об руку прошли все сложности, связанные с моральной стороной вопроса суррогатного материнства. Этот опыт еще сильнее сроднил нас, добавляя в отношения особую близость и взаимопонимание.

Рождение дочери раскрыло Богдана с такой удивительной стороны. Он просто расцвел. Я никогда не видела, чтобы мужчина так обожал своего ребенка. Он просто растворялся в отцовстве и дарил столько нежности, внимания и любви нашей крошке, что у меня слезы наворачивались на глаза, видя, с каким трепетом он сюсюкается с Вероничкой, названной в честь прабабушки.

Само собой, не родить этому мужчине сына я не могла, причем сделать это самой стало для меня принципиально важным. Я очень хотела, чтобы у нас был весь этот «пузатенький» опыт на двоих. Богдан моего желания не разделял и был категорически против естественной беременности. Как и все люди, он стереотипно считал, что в моем случае — это верная смерть. Ни заверения врачей, ни куча статей и примеров не могли убедить его, что болезнь возвращается вовсе не из-за беременности, а просто так совпадает. Доходило до ссор с обещанием развода, если я только посмею провернуть что-то за его спиной.

К счастью, женщине не нужно проворачивать что-то за спиной своего мужчины, чтобы убедить его в чем-то. Правда, радовалась я недолго, стоило забеременеть, как Богдан задушил меня гиперопекой. Я вешалась от его тревожности, заботы и контроля всего и вся. «Тебе нельзя» стало слоганом моей беременности, однако, несмотря на то, что дался мне наш сын нелегко, как морально, так и физически, я ни за что не отказалась бы от возможности родить его самой. Восторг Богдана, когда Марик начал пинаться, его нежность и дурашливые разговоры с моим животом стоили всех мучений.

Улыбнувшись воспоминаниям, едва сдерживаю слезы умиления, глядя, как дочь начинает деловито обдувать лицо Богдана, выпятив пухлые губки. Марик тоже заинтригованно замирает и, хлопая длинющими ресницами, с любопытством следит за сестрой, а потом начинает за ней повторять, обдавая отца фонтаном слюней.

Богдан, скривившись, смеется, Марик вторит ему, радостно махая ручками.

— Доброе утро, папуля, умылся? — бросаю насмешливо, нарушая их идиллию.

— Ма-ма, — сразу же тянется ко мне Марик с щербатой улыбкой, в которую я его чмокаю. Вероничка тоже не заставляет себя ждать и обезьянкой виснет на мне, тараторя, что выучила новое движение и ей срочно надо его показать.

— Конечно, показывай, дочур, — отзываюсь с нежной улыбкой, приглаживая ее лохматые волосы, тем временем Богдан притягивает меня к себе, укладывая под бок.

Дочь убегает зачем-то в свою комнату, а сын начинает с энтузиазмом гулить, пуская слюни и хлопая ручками отцу по груди.

— Опять проснулась на рассвете? — уже привыкший к тому, что отцовство — это, как минимум, быть по уши в слюнях, никак не реагирует Богдан на приколдэсы сына, просто нежно стирает слюни с его щечек и целует меня в макушку.

— Не опять, а снова, — отзываюсь с улыбкой, глядя на его маленькую копию.

— И где ты столько энергии берешь, — качает он головой и невольно морщиться от боли.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю обеспокоенно. Вчерашняя победа далась ему непросто.

— Да пойдет, разок пропустил — ничего страшного.

Я бы, конечно, поспорила, но что толку? Хотя все равно не могу не высказать уже привычное:

— Не понимаю, зачем это надо?! У тебя такой успех в инвестиционном бизнесе…

— Это баловство, — как всегда отмахивается Богдан, вызывая у меня ироничный смешок.

Нормальное такое баловство на миллиард долларов.

Начав изучать рынок инвестиций, Богдан быстро там освоился и влился, как родной. Его феноменальному чутью на выгодные проекты и везению поражались абсолютно все. В прошлом году он стал долларовым миллиардером и вроде бы можно было уже завязать с боксом, но нет, Богдан открывал боксерские клубы, школы, развивал свой бренд, тренировался и продолжал каждый год доказывать, кто папа в профессиональном боксе.

— Что ты хочешь? Это дело моей жизни. Я, конечно, могу почивать на лаврах, но зачем, когда я на пике формы? К тому же весь этот бизнес — такая нудная шляпотень. Да, сына? — он щипает Марика за щечку, отчего наш малыш расплывается в счастливой улыбке и начинает быстро лопотать что-то, явно соглашаясь со своим отцом.

— Я просто не хочу тебя таким видеть, — обвожу взглядом гематому и вздыхаю тяжело, прекрасно понимая, что биться в эти двери бессмысленно.

— А это потому, что ты со мной не поехала, — переводит Богдан разговор в шутку.

— Ну точно, я же твоя «кроличья лапка», — закатываю глаза, поворачиваясь к нему лицом.

— Ты мое — все, дроля, — ловя мой взгляд, шепчет он проникновенно и касается губами кончика моего носа, заставляя все внутри сжаться от сладкой боли и нежности. Целую его в ответ, но Марик тут же подается к нам, чтобы его тоже не обделили. Со смехом чмокаем сына в щечки и болтаем о всякой ерунде.

— Кстати, сегодня прилетит Оля, — вспоминаю, поднимаюсь с кровати. — И не одна.

Богдан хмыкает, поднимая хохочущего сына на вытянутых руках, изображая самолет, и насмешливо изрекает:

— Ну, беда вообще редко приходит одна.

Я с улыбкой осуждающе цокаю, хотя их по-дружески язвительные подколы с Олей стали уже нормой.

— Кажется у нее там все серьезно, — бросаю по пути в гардеробную.

— Напомни, какое это «серьезно» по счету? — даже не видя, знаю, что Богдан закатил глаза. Вот только это не пренебрежение, а напротив — беспокойство. Олькина личная жизнь нас всех слегка беспокоила, но мы не знали, чем тут можно помочь.

— Ну, что поделать? Не всем везет найти свое с первого раза, — стараюсь подойти к проблеме философски. Как говорится, если не можешь изменить ситуацию, измени к ней отношение.

— С ее требованиями она не найдет его и на стотысячный.

— Не ворчи. Я тоже переживаю, но это ее жизнь.

— Я не ворчу, просто, если каждого после одного промаха отправлять за борт, плавать будет негде, — заходит Богдан в гардеробную с сыном на руках, оглядывая меня тем самым взглядом, от которого тело наполняется истомой, а на губах расцветает кокетливая улыбка.

— Даже не думай, у меня куча дел сегодня, — качаю головой, накидывая белую рубашку из вискозы.

— По-быстрому, — подмигнув, кивает он в сторону ванной и подойдя вплотную, начинает покрывать поцелуями мою шею.

— Сын смотрит, прекрати, — смеюсь от щекотки, пока Марик, вцепившись мне в волосы, не начинает дергать их во все стороны.

— Кстати, — отцепив его ручонки, отстраняется Богдан. — Пацаны сегодня тоже прилетят отпраздновать победу.

У меня глаза лезут на лоб. Обожаю, когда вот так огорошивают, особенно, если день уже расписан по минутам.

— Ну, отлично. И когда ты предлагаешь мне успеть все организовать? Я сегодня весь день на ферме буду.

— Ну, и будь. Я че, сам что ли не разберусь? — бросает Богдан с той блаженной невозмутимостью человека, который не имеет ни малейшего представления, какой это гемор — подготовить дом к приезду двадцати человек, привыкших к вип-обслуживанию.

— Ага. Доверь я тебе организацию, ты как обычно, поставишь пиво и накормишь всех жареной картошкой.

— Имеешь что-то против моих предпочтений?

— Что ты, как можно? — иронизирую, натягивая шорты. — Я ведь вхожу в их число.

— Ты их возглавляешь, дроля, — усмехнувшись, заверяет Богдан, заставляя меня расплыться в улыбке.

Лариса пятилетней давности наверняка бы задалась вопросом «надолго ли?», сегодняшняя — просто наслаждается тем, что у нее есть здесь и сейчас.

Да, однажды я стану старой, и Богдан, вероятно, однажды уйдет. Но бывают отношения и люди, которые стоят любого «однажды». Богдан, подаривший мне надежду и веру в лучшее, ставший моей опорой и светом в самое темное время моей жизни, был именно таким человеком.

Человеком, рядом с которым убеждаешься, что беда действительно не приходит одна. Она приходит вместе с удачей, добротой, вместе с любовью, счастьем и победами, но одна — никогда. И я до самого конца буду благодарна главному мужчине в моей жизни за все годы счастья, что он подарил мне, даже, если наша конечная остановка случится раньше, чем мы клялись, обмениваясь кольцами в одной из часовен Лас-Вегаса.

— Мам, пап, вы где?! Идите смотреть! — требует Вероничка безраздельного внимания, возвращая меня в реальность, где начинается типичный, суматошный день в семье Красавиных.

10.03.2026