Последний поклон

Глава 1

Последний поклон (рассказ)

Финальный выход

Последнее представление цирка! Старое здание цирка признали аварийным. Завтра приедут бульдозеры, а уже через месяц здесь будет «Галерея „Арена“» — трёхэтажный торговый центр с кофейней на крыше и парковкой под землёй. Но маленькие зрители, среди которых был и Алёша — сын рабочего, что скоро будет разбирать этот цирк, об этом не знали.

Зал был полон. Не так, как в девяностые, когда билеты раскупали за неделю, но всё же — люди пришли. Семьи, студенты, старики с памятью о том, как впервые увидели клоуна в детстве.

На арене — финальный выход. Артисты выстраиваются полукругом. Алеша жадно смотрит за каждым из них, стараясь никого не упустить из виду:

— Вот Иллюзионистка! Она исчезает в ящике и появляется в другом конце зала. Как она это делает? Алеша не знал.

— А вот Гимнаст. Его тело — поэма. Он складывается, пружинит, ловит партнёршу в падении — и всё это без единого усилия. Как будто он соткан из ветра.

— На проводе над ними — Эквилибристка. Она стоит так, будто гравитация для неё — не закон. Иногда Алеше кажется, она может ходить по воздуху, если захочет.

— Там, у края — Фокусник! Кажется, что он умеет управлять самим временем. Только моргнул, уже конец представления... И откуда он берет этих голубей, что появляются в его руках?

— Рядом — Укротитель! Его тигры не рычат, не скалятся — они идут за ним, как за отцом. А один лев даже лизнул ему руку после номера. Алеша это сам видел.

— Жонглёр! Смотрите, как он бросает булавы — три, пять, семь! Ни одна не падает. Кажется, они сами знают, куда лететь.

— В центре — Клоун. Он не говорит ни слова, но весь зал смеётся. У него усталые глаза, но улыбка — как солнце и доходит до самого сердца!

После поклона и аплодисментов зрители покидают зал, а артисты расходятся по гримёркам.

Иллюзионистка Аня

Аня снимает чёрный парик. Под ним — растрёпанные волосы, прилипшие ко лбу от пота. Зеркало перед ней в пятнах помады и теней. Она смотрит на своё отражение и не узнаёт себя.

Она знает других только по сцене. Гимнаст Данил — гибкий и сильный. Эквилибристка Мила — лёгкая, как пух. Фокусник Лёва — таинственный и молчаливый. Укротитель Борис — смелый и уверенный. Жонглер Артём — ловкий, как кошка. Клоун Сергей — добрый, как сказка.

Она завидует им. У них есть образ. А её знают только как «та, что исчезает». Вот и сегодня сын спросил её по телефону:

— Мам, ты реально существуешь или это мне снится?

Она не ответила. Потому что не знала.

В цирке её видят тысячи. Дома — никто. Она исчезает на работе — и исчезает дома. Между двумя мирами — пустота, которую не заполнить ни трюком, ни любовью.

Она смотрит на последнего в ряду — гимнаста Данила. Он всегда такой собранный. Такой… целый. Наверное, у него дома всё в порядке. Жена, дети, уют. Может, даже кошка.

"Каково это — быть настоящим?" — думает она. — "Не исчезать, а просто быть?"

Как обычно, она уходит последней и выключит свет.

Гимнаст Данил

Данил сидит на краю раздевалки, не раздеваясь. Спина горит — спазм начался ещё во время тройного сальто. Он достаёт обезболивающее из внутреннего кармана костюма. Колет в бедро. Лекарство подействует через минуту.

У остальных, конечно, всё хорошо: Аня — лёгкая, как тень. Сергей — всегда улыбается. Наверное, у него счастливая семья.

А он? Он каждое утро встаёт в четыре, чтобы растянуть связки, пока соседи не проснулись. Потому что крики боли стыдно слышать другим. Сегодня упал в ванной. Лежал час, пока не смог пошевелиться. Сын плакал за дверью: «Пап, открой!»

Он не мог.

Они думают, я гибкий, — думает он. — А я просто научился молчать, когда ломаюсь.

Эквилибристка Мила

Мила боится высоты и поэтому живёт на первом этаже. Окно — на уровне тротуара. Иногда прохожие смотрят внутрь, как в аквариум.

Эквилибрист с боязнью высоты? Она не боится высоты как таковой. Она боится падения без права выбора. В жизни — всё непредсказуемо: лифт может застрять между этажами, балконные перила — подвести, голова — закружиться от жары или усталости.

Там она не решает, когда терять опору. А значит — уязвима.

На арене — иное дело. Там каждый сантиметр провода — её территория. Каждое движение — просчитано. Она знает свой вес, натяжение каната, ритм дыхания. Если она упадёт — это будет её решение, часть номера. Даже страховка — всегда на месте, хоть и невидима.

Поэтому на двадцати метрах она спокойна. А на третьем этаже — теряет сознание.

Сегодня, кланяясь, она увидела ребёнка в первом ряду. Он смотрел на неё снизу вверх — с обожанием. "Он думает, я смелая", — думает она.

Она думает о Даниле. Он такой сильный. Наверное, никогда не падал. Она ложится на кровать, которая постелена прямо на полу. Так спокойнее. Здесь она точно не упадёт.

Фокусник Лёва

Лёва сидит в кафе. Перед ним — чашка кофе. В кармане — чужой паспорт. Он нашёл его в куртке.

Может, стать им? — думает он. — У него, наверное, нормальная жизнь. Не теряется. Не путает ключи. Не забывает, где оставил зарплату.

Он вспоминает, как сегодня на сцене монета исчезла — и не появилась. Зрители аплодировали.

Думали, это часть трюка. А он знал: это не трюк. Это жизнь. У него вечно всё пропадает.

Думает о Миле. Она такая лёгкая и смелая. Он не знает, что она боится даже выглянуть в окно. Лёва платит за кофе. Оставляет паспорт на столе. Пусть найдёт хозяина.

Укротитель Борис

Борис стоит у входа в дом и боится войти. Телефон вибрирует. Жена пишет: «Ты где?» Она запретила ему задерживаться, а он задержался.

Борис не отвечает. Он думает о тиграх и о том почему они его слушаются. Потому что он знает их страх. А еще он боится жены. Её слов. «Ты никому не нужен», «Ты старый», «Ты — пустое место». На арене он — король, дома — тень.

Он думает о Лёве. Тот такой свободный. Исчезает — и появляется где хочет. Он не знает, что Лёва теряется даже в своём районе. Борис глубоко вздыхает и осторожно открывает дверь.

Жонглер Артём

Артём сидит на лавочке у подъезда. В руках — пакет с таблетками. Рассыпал их в десятый раз. Собирает по одной.

Как я сегодня не уронил ни одной булавы? — думает он. — А дома не могу удержать даже чашку...

Жена от него ушла год назад. Сказала: «Ты даже ребёнка удержать не сможешь».

Он думает о Борисе. Тот такой сильный. Наверное, дома его уважают.

Клоун Сергей

Сергей не снимает грим. Едет домой в автобусе с белым лицом и красным носом. Никто не садится рядом — дети замирают, взрослые отводят взгляд. Он привык. Грим — не маска. Это вторая кожа, под которой легче дышать.

Дома — полумрак и запах лекарств. Сын лежит в постели, одеяло натянуто вверх, до лица. Лихорадка спала, но глаза остались мутными — будто смотрят сквозь стены. Жена спит на кухне, голова на столе, рядом — пустая чашка и скомканная записка от врача.

Сергей подходит к кровати. Садится на край. Хочет сказать что-нибудь смешное — как на арене. Но слова застревают. Тогда он делает то, что умеет лучше всего: вытягивает губы трубочкой, надувает щёки, касается носа кончиком пальца — и изображает падение. Медленное, неуклюжее, как у старого мишутки.

Ребёнок вздрагивает. Смотрит на белое лицо, на неестественно широкую улыбку — и плачет.

Тихо, без слёз, как плачут больные дети: короткими судорожными вздохами. Сергей замирает.

Протягивает руку — сын отворачивается к стене. Тогда Сергей выходит в коридор. Садится на холодный линолеум. Смотрит на луну за окном — безучастную, далёкую.

«Зачем я сегодня смешил их? — думает он. — Чтобы хоть кто-то был счастлив, пока я не могу утешить собственного сына?»

Вспоминает девочку из зала — она протянула ему ромашку и сказала: «Вы самый весёлый человек на свете!» Тогда он улыбнулся. А сейчас не может.

Сын уже спал, когда он вернулся в комнату. А грим потрескался у виска, краска поползла по щеке — будто слёзы, которых нет. Он не раздеваясь лег на диван в гостиной. Не выключая свет в коридоре — пусть горит, пока сын не уснёт окончательно.

Эпилог

Утро. Бульдозеры ещё не приехали, но рабочие уже копошились у входа — разматывали кабели, снимали замеры. Алеше повезло — дома не с кем было его оставить, поэтому папа взял его с собой на работу.

И снова - в цирк — какая удача!

Пока отец курил у ворот, Алеша юркнул внутрь.

Цирк дышал прощальной тишиной. В гримёрке пахло тальком. Зеркало было в пятнах помады и теней. А на стене, чуть криво, висел стенд «Артисты нашего цирка», кто-то занёс его сюда накануне, перед финальной уборкой.

Стенд был официальный, в потрёпанной раме, с фотографиями артистов без грима.

Но мальчик узнал их всех.

Вот — иллюзионистка Аня: взгляд ускользающий, но не пустой — в нём что-то, чего мальчик не мог уловить.

Вот — гимнаст Данил: тело под рубашкой всё ещё читалось как движение, застывшее на миг.

Вот — эквилибристка Мила: хрупкая, с тонкими руками, взгляд направлен вдаль — туда, где заканчивается провод.

Вот — фокусник Лёва: взгляд рассеянный, будто он уже ищет, куда спрятать следующую монету.

Вот — укротитель Борис: лицо спокойное, но в глазах — тень того, кто знает страх других лучше, чем свой.

Вот — жонглёр Артём: его взгляд устремлён вверх — туда, где в его мире кружат булавы.

И вот — клоун Сергей. Алеша его узнал и без грима. Он выглядел уставшим, но в уголках глаз застыла та самая улыбка, которую мальчик видел на представлении. Рядом на полу, среди оставленных предметов — булавы, атласной ленты, немного в стороне лежал красный клоунский нос.

Мальчик постоял. Потрогал булаву — холодную, настоящую. Провёл пальцем по ленте. Затем взял красный нос. Положил в карман куртки — бережно, как то, что нельзя потерять.

Наконец, он выбежал наружу. Отец крикнул: «Ты где пропадал?» — но мальчик уже тянул его за рукав, показывая на цирк, на стенд с лицами, на вещи, о которых не мог рассказать словами.

Они уехали до прихода бульдозеров.

А вечером, дома, Алеша достал нос из кармана. Положил на подоконник. Смотрел на него долго — пока за окном не зажглись фонари. Потом надел. Подошёл к зеркалу. И впервые в жизни попробовал улыбнуться так, чтобы улыбка дошла до сердца.

Как у того клоуна, с уставшими глазами, что он видел на представлении.