Последний остров

Глава 1

Весла с размахом входили в нагретую солнцем воду. Васнецов старался заслониться от брызг и поудобнее пристраивал ноги, отодвигая шуршащий ком пакетов. Колени ломило так, словно он уже пару дней неудобно сидел на узкой доске, что еле держалась по бортам лодчонки. Сидел и слушал бесконечные рассуждения Вафы.

- Так ведь, начальник, поехал, бть, как договаривались, что я, не человек что ли? Вот и вожу и вожу, ск, и тут поехал, а там вот, сам видишь, такое, бть. Вот ты мне скажи, бть, как так, а? Как, ск?

Вафа, неопределенного возраста и социального статуса, бородатый и нечесаный, похожий на одичавшего в одиночестве Робинзона Крузо, с матерком дружил на отлично, но из уважения к "высокому начальству" торопливо проглатывал слова, выплевывая, словно шелуху, эти короткие "бть" и "ск".

Да, здесь участковый действительно считался большим хозяином, перед ним уважливо лебезили, искательно заглядывали в глаза, вытягивались в струнку. Уважение перед человеком в погонах, когда-то Васнецов купился на него, да на казенное жилье. Здесь, на краю света, кто жалел жилья?

Лодку качнуло, очередная волна брызг родила мимолетную радугу за бортом, из пакета вывалилась упаковка гречки.

- Ну вот, бть, подплываем, - растерянно сказал Вафа, словно сам не верил в это.

Остров, уже не точкой на горизонте, а зеленым комком, вырастал из светлой воды. Такой же, как сотни клочков суши позади, но - особенный. Потому что последний. Дальше человеческий мир заканчивался, река разбивалась на части, перемешивалась с пестротой болотистых участков и неторопливо изливалась в море. А за морем не было ничего, как думал иногда Васнецов. За морем медленные воды добегали до края земли и падали отвесной стеной на спины слонов и черепахи. Край света.

Остров приближался медленно, словно проявлялась старинная фотография. "Весь покрытый зеленью, абсолютно весь" только белела у берега полоска песка, да торчали кое-где из однообразной гущи листвы корявые ветви.

Она обитала здесь всегда. А местные лишь пожимали плечами.

- Не надо, дорогой, не беспокойся. Я еще в ползунках ходил, а она там была. Живет - значит хорошо человеку. Всем хорошо.

Васнецов собирался сплавать на остров с Вафой еще два года назад. Или три? Здесь время растягивалось, мелело, наполнялось ленивым звоном комаров и вечным сухим ветром. Здесь не работали законы природы, страны, физики. На краю света люди никуда не торопились, не интересовались далекими всемировыми новостями и не хотели ничего менять. Дыра во времени, аномалия.

Васнецов выпадал. Выпадал из этой жизни, навечно проклятой неторопливостью. Он все время проверял телефон — не сломался ли? Потому что здесь ему никто не звонил. Здесь вообще мало звонили. Селились на своих душных подворьях, покрытых колючими степными травами, и отгораживались от остального мира. Моя хата...

Лодку качнуло в последний раз, в прозрачной воде метнулась прочь юркая стайка мальков.

Берег гостеприимно принял пришельцев, вязко обхватив дно своими песчаными руками. Оскальзываясь на крутом откосе, Васнецов полез наверх. В ботинки сразу же набился песок, рубашку перекосило, намокшая от брызг и пота, она мерзко липла к спине. Вечером бы плыть. Теперь уже торопиться некуда.

Вышли сроки.

Снова кольнула досада, горьким комком скользнула по горлу. И здесь не успел. Единственное, что сделал, не обращая внимание на вежливое недовольство местных - разыскал ту тетку.

- К Магиде сходи, уважаемый. Дочка она или внучка, не помню. За улицей Ленина направо и до конца, ворота голубые. Она расскажет.

Небольшой домик стоял на самом краю села, смотря задними окнами на ровное пространство вечной степи.

Магида, полная, темноволосая, перепуганная, налила две чашки травяного чая, шугнула с прохладной кухоньки детей.

- На двор идите, чтоб вас!

- Васнецов открыл папку, приготовился вести допрос.

- Да, какая дочка! Это напутали все, не слушайте их. Жена я. Сына ее. Бывшая. Как развелись - уже лет двадцать прошло. Или тридцать? Рустам! Сюда иди.

Угрюмый восточный мужик с подозрением оглядел участкового. Но вместе с Магидой они, перебивая друг друга и запинаясь, наконец-то вспомнили. Двадцать семь.

Двадцать семь лет назад развелась она с Николаем.

-Коля уехал сразу же. В Америку. Там сейчас. Все хорошо у него.

- А мать?

- Я пообещала. И слежу, вы не сомневайтесь, товарищ участковый, все нормально. Продукты ей Вафа отвозит на лодке, я покупаю. Пенсию ее мне Анна отдает.

Васнецов попросил документы. Что там - паспорт? Пенсионное? Чеки.

Магида растерялась, заохала, заметалась по комнатам.

Здесь, на кромке мира, документы были не нужны. Зачем? Вот тебе человек, смотри, говори, на что бумажки?

Должно быть, потерялись при переезде или истлели, задвинутые к стенке антресолей.

Плохо.

Васнецов пил остывший, неожиданно вкусный чай. Пожимал плечами, все пытался уложить в голове законы этого странного мира. Совсем другие, так мешающие его работе. Почему местные так спокойны? Почему никому нет дела.

Живет себе и живет сумасшедшая старуха на диком острове. Вот сколько мир стоит, столько и живет. Без документов, без помощи, без социальных служб и страховых полисов. А что такого? Продукты Вафа возит, и ничего ей больше не надо. Равнодушие? Впрочем, Васнецову тоже было все равно. И немного брезгливо.

- Да я просила, говорила, - тихо сказала Магида. - Не хочет она. Совсем не хочет. Что я сделаю? Нехорошо это, что старики не в семье.

Она помолчала и добавила.

- Яхшы тугел.

Очень плохо.

За окнами слышались звонкие детские крики. Пахло скошенной поутру травой и степной пылью.

"Доигрались" думал Васнецов, продираясь через жесткие заросли колючей травы. Тропинка была, но такая узкая, что почти пропадала среди зелени. "Доигрались" непонятно кто. Наверное, он сам?

Вафа прибежал час назад. Такой растерянный, будто рухнул мир. В чем-то так оно и было.

- Я сразу к тебе, начальник, Магиде только сказал, она людей наймет, чтоб забрали, чтоб как положено. Я, бть, с едой, как всегда, а там... Начальник, тебе, наверное, надо...

Надо, долг службы. И Васнецов поплыл в утлой лодчонке на этот проклятый остров.

В детстве прямо на улице жил старый нищий. Сумасшедший и неопрятный. На сто шагов от него шибало застарелой, дикой вонью, а изо рта летели бессвязные проклятия в сторону убегавшей ребятни. Жил-жил, и помер. Лежал у самой остановки грудой тряпья.

Гротеск. Пародия на человека и на человеческую жизнь.

Домик появился внезапно. Вынырнул из зарослей, темный, очень старый, но все еще крепкий. На века строили. Должно быть, здесь еще до революции рыбачили местные тузы. Или жил лесник. Хотя, одернул себя Васнецов, какой тут лес, на этом клочке?

Дверь была была приперта граблями.

- Это я, ск, - пояснил Вафа. - А то мало ли.

Вокруг было очень тихо. Только перекликались в ветвях две птицы, да еле слышно плескались о берег волны. Очень далеко. И еще шуршал камыш.

Васнецов дышал тишиной, впитывал ее в себя и примеривался, старался попрочнее встать подошвами на этот дикий, непохожий ни на что, кусок мира. Как будто остров покоился на спине сказочной рыбы-кита, которая совсем скоро уйдет в пучину.

Дверь скрипнула, впуская в полумрак и еще более глубокую тишину. "Уютно" - обескураженно подумал Васнецов и снова задышал. Он задержал дыхание, готовясь встретить смрад жилья сумасшедшего.

Она лежала на прибранной кровати. Очень спокойно, словно переделала все дела и решила отдохнуть. Нарядное платье свешивалось ровными складками и поверх него к полу устремлялись длинные пряди точно выбеленных волос.

Спящая принцесса, которая так и не дождалась. Состарилась в своем замке в две небольшие комнаты и навсегда ушла очень далеко.

Темное как старое дерево лицо. Очень древнее и странным образом очень молодое. Все правильно. Здесь совсем не было времени. Зачем оно на краю света? И еще здесь нет и никогда не было сумасшедшей. Васнецов стоял перед кроватью и вспоминал про то, что Баба-Яга на самом деле - хранительница границы между мирами.

За окном зашумело. Вафа деловито потащил из-за угла тяпку. Васнецов проследил взглядом - на небольшом огородике ровными рядами зеленела картофельная ботва. Зрели помидоры, под окном на скамейке были разложены закиднушки - деревяшки с леской и крючком.

Васнецов потер лоб, он никак не мог собрать все вместе. Женщина, которая лежала перед ним, могла быть кем угодно, но только не выжившей из ума бабкой. Платье, городское, из богатой ткани, которая переливалась, вспыхивала зелеными искрами. Только очень старое, Васнецов видел такие на советских открытках. Кем же она была? Почему выбрала такую жизнь? Почему много лет назад попрощалась со взрослым сыном и уплыла на этот остров? Молча и ничего не объясняя. Или было что-то, но местные давно забыли причину, а старая женщина стала еще одной деталью их мира. Как облака надо головой и вечные шепчущие камыши.

В ветхом комодике, укрытом вязаной салфеткой, он нашел тяжелую папку. Тесемки поддались неохотно, их очень давно не развязывали. Плотный картон по краям осыпался и потерся, утратив глубокий багрянец. Васнецов перебирал желтоватые листы и ничего не понимал. Или начинал понимать. Грамоты, грамоты, дипломы, благодарственные письма за ударный труд и за рацпредложения, отчеты о сельскохозяйственных успехах. Главный агроном Мария Петровна Григорьева. Документ об образовании. О повышениях квалификации. Еще грамоты с почти позабытым серпом и молотом. Черно-белая фотокарточка. Подпись - «Всесоюзный съезд ударников коммунистического труда». На фоне московского кремля группа человек. И одна из них - открыто смотрящая в камеру, в том самом платье. На фото цвет не виден, но это точно она. Что же случилось?

Он понял через секунду. Очередная грамота с сухим шелестом перевернулась и дальше пошла новая страница жизни успешного профессионала, счастливой матери, красивой женщины Марии Петровны.

Васнецов не очень разбирался в медицинских терминах, но рак был у отца, так что за сухими строчками, за рядами показателей и неразборчивым врачебным почерком он понял.

Приговор.

С таким не живут.

Бумаги закончились. Вот и все.

Васнецов сидел на полу, на стареньком самодельном коврике. Такие полосатые дорожки, кажется, не изменились с прошлого века. Он сложил картинку, но она была невероятной. Женщина получает страшный диагноз. Сын занят своими проблемами, у друзей семьи, у врачей - другие пациенты. Есть только родной край света, которому она верно служила. Умереть, уйти корнями в землю. Они знают друг друга с детства, они понимают друг друга.

Тогдашний Вафа, может, его отец или дед, отвозит ее на этот клочок суши.

Навсегда.

Должно быть, та лодка была похожа на судно Харона. Ведь вместе с женщиной. невидимая не для кого, но ощущаемая всей кожей, рядом сидела смерть. Почти вещественная, доказанная сухими врачебными строчками.

Но все получилось по другому. Родная земля должна была стать могилой, а стала... исцелением?

Мария Петровна ступила на этот остров, когда ей было всего сорок семь. Женщина, что лежала сейчас на кровати, через два месяца отметила бы сто четвертый день рождения.

Пятьдесят семь лет.

Рушились и возникали страны, проходили среди народа перестройка, кризисы, голод и мор, парады и олимпиады.

А для нее ничего не менялось.

Маленький клочок земли, кусок солнечного янтаря. И застывшая в нем жизнь.

Васнецов вышел горячий, наполненный комариным зноем воздух.

Слышались мерные стуки. Вафа, скинув рубашку, собирал напоенные солнцем помидоры в ведро.

На поминки - мелькнула случайная мысль.

Васнецов подошел и без слов согнулся рядом.

Красные плоды сыпались в ведро один за одним.

Они собрали урожай, выкопали картофельные клубни, выворотили с корнем могучий куст чертополоха, сгребли в кучу сухой камыш.

Белое от жары небесное молоко разбавилось густыми чернилами. Пришли сумерки.

Гладь вода стала зеркалом и не было такого платка, чтобы прикрыть по давней традиции отражение.

Васнецов курил, стоя на самом краю берега.

Ладони саднило, телефон разрядился, в душе было тихо и просторно.

Проклюнулись звезды и их двойники на речной глади. Горизонт исчез мир превратился в огромное пространство, бесконечный космос с маленьким островком посередине.

Очень далеко горели красные огни. Это плыли люди, чтобы забрать у острова его последнюю хозяйку.