Последний дом ночного Махаона

Последний дом ночного Махаона

«Дом — это не место, а люди, которые рядом». (Т. Фишер, «Путешествие на край комнаты»)

В разгар июльского полдня я шла босиком по раскалённому асфальту и, собирая косые взгляды прохожих, допивала ледяной эспрессо. Сегодня у меня сломался каблук новеньких лакированных туфель. А ещё я потеряла всё, что имела. Всё, чего добилась за долгих двенадцать лет. Но разве по сравнению с испорченной обувью это трагедия? Ладно-ладно, не буду уходить в философию, давайте обо всём по порядку.

Думаю, сначала стоит представиться, но сложности возникают уже на этом этапе. Дело в том, что у меня несколько имён и несколько разных жизней. Пока я расскажу вам о двух, а ещё одна… «А чёрт с ней», — сказала бы я, ведь третья жизнь осталась далеко в прошлом, но нет, теперь я не могу так сказать. Потому что время сделало круг, и я снова стояла на её пороге. Так что придётся говорить и об этом, только… попозже, ладно?

Итак, две мои личности были настолько разные, что их слияние в одном человеке казалось невозможным. И всё-таки это была я. Днём — Мария Андреева, модель, блиставшая в нарядах стоимостью в несколько столичных квартир, одаривающая папарацци то надменными взглядами, то ослепительными улыбками. Мария была знакома со всем высшим светом. Но говорила только с теми, с кем положено говорить, и делала это только так, как положено.

Ночью — Махаон, танцовщица в элитном закрытом клубе. Желающие увидеть все человеческие пороки во плоти просто прикладывали карту и… Добро пожаловать. Все стриптизёрши, гоу-гоущицы и клиенты там носили маски. Конфиденциальность стояла превыше всего. Жёлтый комбинезон с паутиной чёрных нитей и кожаное бельё — таков был привычный наряд Махаона. Вообще-то, я не должна была работать там, но гонорары за один вечер превышали всё, что я могла получить за неделю моды. Поэтому я рисковала, за что и поплатилась в итоге. Но об этом пока рано.

Существовала же ещё третья жизнь и третья личность… Маша. Хотя меня давно уже никто так не называл. Но да, именно Маша. Когда-то беззаботная девочка. Теперь — разбитая, никому не нужная женщина.

Маша любила настольные игры, лилии, классическую музыку и лопать ягоды вместе с чашелистиком. Только никто об этом не знал. Точнее, знал один человек, но, вернее всего, уже забыл. Да и сама я, признаться честно, начинала забывать. По крайней мере, очень старалась.

И Мария, и Махаон существовали исключительно ради Маши. Без них эта девочка умерла бы. Просто задохнулась — и всё. Ах да, я не сказала?

С детства у меня был сухой, раздирающий грудь кашель. Он мешал спать по ночам и отпугивал других детей, а в особенности их мамаш, которые оттаскивали своих чад от меня, как от заразной. До тринадцати лет врачи ошибочно ставили мне то астму, то бронхит, то ещё чёрт знает что. В итоге выяснилось, что у меня кистозный фиброз. Знаю, это звучит слишком сложно. Короче, это такое генетическое поражение лёгких, при котором нужна пожизненная терапия. Лекарства, естественно, стоили сотни тысяч в год.

Зарплаты в моём родном городке были мизерные, и маме приходилось горбатиться на четырёх работах. Денег хватало только на то, чтобы поддерживать во мне жизнь. И то — скорее иллюзию жизни, ведь мы были очень ограничены материально. В итоге мамино сердце не выдержало. Она ушла очень рано. Мне было шестнадцать, а сестре — на три года больше.

Я тогда разругалась с ней. С моей Лизой. Специально. Хотела, чтобы ей было не так больно, когда я навсегда исчезну из её жизни. А исчезнуть было необходимо. Я слишком любила её, чтобы позволить положить свою жизнь на лечение больной младшенькой. Поэтому сделала всё, чтобы у неё был повод не жалеть о такой утрате. Надеюсь, получилось. Точнее, двенадцать лет я надеялась именно на это, а теперь… Теперь мне было так страшно увидеть в её глазах разочарование. Хотя мне думалось, что, наверное, всё же придётся. Потому что электричка, в которой я тряслась уже четвёртый час, везла меня навстречу самому родному и самому чужому человеку на свете.

Почему? Почему я ехала туда, откуда бежала и куда надеялась никогда не вернуться? Всё дело в том, что в клубе я была на птичьих правах. Это было опасно. Модель Мария Андреева, лицо крупных брендов, не могла появляться в местах разврата и грязных денег. Но, как известно, деньги, грязные они или нет, имеют один и тот же вес. И, конечно, в моём случае я руководствовалась именно этим.

Раскрытие моей личности равнялось бы потере обеих работ, а это равнялось бы смерти. Так всё и произошло. Вчера с меня сорвали маску, сегодня со мной разорвали контракты и очернили в прессе, а завтра выпнули бы из дома, который я снимала. Но я не стала дожидаться этой вишенки на торте позора и ушла оттуда сегодня.

Стоит сказать, что, уходя из огромного особняка с панорамными окнами и множеством комнат, я ощущала лишь леденящую пустоту. Такую же, какой были наполнены те комнаты. Стоя на дороге спиной к этой махине, я вдруг осознала, что она никогда не была моим домом. Что у меня вообще нет никакого дома. Что все эти двенадцать несчастных, но сытых лет я была бездомной.

Пора было это исправлять. Говорят, конечно, что перед смертью не надышишься, но несколько глубоких вдохов-то сделать можно?

И вот я уже шла по знакомым улицам к той самой пятиэтажке. Тёплый, даже горячий ветер перебирал пряди моих светлых волос. На мне было летнее платье. Белое, без рисунка. Я сравнивала себя с невестой, насильно отданной в объятия нелюбимого. Я тоже была отдана в объятия… Смерти. Не знаю даже, что из этого хуже. Невеста наверняка сказала бы, что первое.

Пройдя в знакомый двор, я замерла. Его не было. Детская площадка и маленький магазинчик стояли, как прежде, но за ними… Сухая трава, разбитый бетон, мусор, а дома не было. Значит, мою третью жизнь уничтожили точно так же, как и две другие.

Я постояла с минуту, затем обессиленно опустилась на лавочку и стала бесцельно следить за песчинками, перекатывающимися по асфальту. Спешить было некуда и незачем. Можно было просидеть вот так вот до самой ночи, потом до утра, а потом снова до ночи. И так, пока не умру. Всё равно ждать оставалось недолго.

Воздух был душным, мои открытые плечи атаковало палящее солнце. Прикрыв веки, я склонила голову и мысленно отдалилась от окружавшего шума. В памяти медленно проплывали картины из детства. Садик, первый велосипед и первые синяки, школьная любовь, прогулки с сестрой до глубокой ночи, звёздное небо, тёмное, как мамины глаза, мама… Нежная, добрая, несчастная моя мама…

Стало холодно. Вернее, прохладно. По-спасительному прохладно. Теперь мои плечи обжигали ледяные ладони. Её ладони.

— Маша… Вот ты и вернулась… — прошептал голос за моей спиной.

Ничуть не изменившийся, такой же глубокий, с характерной только ему хрипотцой голос.

Я замерла, не смея ни вдохнуть, ни пошевелиться. Эти прикосновения были слишком реальными для того, чтобы оставаться воспоминанием, но мне всё равно было страшно спугнуть её.

Мгновения тянулись ужасно долго, но вот она села рядом и переместила свои руки на мои дрожащие. Глаза зажгло. Открыть их было страшно и больно. Я боялась, что просто не смогу сделать этого. Да и нужно ли было? Зачем, если я знала, что это она. Нет, я не знала, я это чувствовала. Лишили бы меня за все грехи и слуха, и зрения — всё равно бы почувствовала. Иначе было невозможно… Родная кровь, родная душа.

— Моя златовласка вернулась.

И тут я не выдержала. Я распахнула глаза, и слёзы хлынули из них двумя Ниагарами. Я издала такой отчаянный, раздирающий душу и горло вопль, что наверняка с площадки сбежали все дети. Не знаю, я не видела. Я смотрела только на неё, и во всём мире только она одна существовала для меня. Лиза. Сестра…

Её синие глаза, её бровки домиком и встревоженный любящий взгляд. Я боялась, что уже не увижу его… И это выцветшее красное платье в мелкий цветочек… «Старьё», — сказали бы в мегаполисе. «Мамино», — подумала я.

Я рыдала не один час. Лиза успокаивала меня, пыталась поговорить, спросить о чём-то, а я открывала рот, чтобы ответить, и снова принималась реветь. Каждый следующий приступ был сильнее предыдущего.

— Девочка моя, ну что же ты так убиваешься, — беспокоилась сестра. — Я же с тобой, всё хорошо.

Да, было хорошо. Хорошо и в то же время ужасно. Мы только заново обрели друг друга, как уже совсем скоро должны были опять потерять. На этот раз — навсегда.

Успокоившись, я обняла Лизу и долго-долго молчала. Солнце уже заходило за горизонт, когда мы наконец начали говорить.

— Где ты теперь?

— В новостройке, — сказала она, стирая с моего лица последние слезинки. — Здесь недалеко.

Я кивнула. После истерики внутри была гулкая пустота.

— Я так давно не была там… — отрешённо сказала я, указав на развалины, оставшиеся от нашего дома. — Жаль, что так и не побываю.

— Ты была там всегда, — нежно улыбнулась Лиза. Той самой улыбкой. Маминой. — Я всегда ставила тарелку и чашку для тебя. Ждала, что ты вернёшься. Молилась о твоём здравии.

— Молилась… — прошептала я.

Они с мамой всегда были верующими, а я… Я никогда не понимала, почему они так любят Бога, который обрёк меня на пожизненные страдания.

— Как же ты жила всё это время? По телеку у нас иногда показывали модные выходы и… В общем, я видела тебя и очень гордилась.

Лиза нежно гладила меня по голове.

— И мама гордилась бы тобой.

Я горько усмехнулась и покачала головой.

— Мама, — начала я, вскинув голову к темнеющему небу, — мама, твоя дочь — грешница! — выкрикнула я.

— Маш, ну зачем ты…

— Твоя дочь, — продолжала я, не глядя на сестру, — не нашла ничего лучше, чем заработать на спасение своей шкуры продажей этой самой шкуры! Что подиум, что бордель — одна дрянь!

Я говорила так пылко, словно действительно могла докричаться до неё. Впрочем, тогда я, пожалуй, думала, что могла.

— Но ты не волнуйся, мама! С грязью покончено, всего этого у меня больше не-е-ет! Но грязь… — тихо сказала я, уронив голову на грудь. — И деньги, вещи зачастую неразрывно связаны. Так что средств на лечение теперь тоже нет. Обнимешь скоро свою непутёвую…

Отчаяние захлестнуло меня с такой силой, что я сама едва могла поверить в то, как ужасно было моё положение.

Лиза придвинулась ближе и молча обняла меня. Да, тот дом, в котором прошло моё детство и юность, был разрушен. Но истинный дом по-прежнему стоял. Он был непоколебим и… гораздо ближе, чем можно подумать. Моя сестра. Это она была домом, который я бросила, но который принял меня спустя все эти годы. Это в её объятиях, глазах, родном голосе и прощении были мои покой и уют.

— Маш, мы обязательно что-нибудь придумаем, — сказала Лиза и поцеловала меня в макушку.

— Конечно, — улыбнулась я.

Я, в общем-то, знала, что ничего мы не придумаем, что без лекарств мои лёгкие будут разрушаться, что я начну задыхаться и в итоге умру. Но умирать теперь, рядом с ней, с самым родным человеком, было не страшно. Умирать дома было не страшно.