Последнее путешествие Давида Хасмонейского

1

Борис Толчинский

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ.

Последнее путешествие Давида Хасмонейского

Повесть из цикла «Божественный мир»

Место действия: Иерусалим – Средиземное море – Темисия.

Время действия: 27-28 августа 151-го Года Дракона (1817 по аватарианскому летоисчислению).

Аннотация:

После событий, описанных в трилогии «Наследники Рима», прошло тридцать лет. Новая Римская империя в глубоком кризисе. Вожаки плебса винят во всех бедах чужаков-иври, тех, кто остаётся верен своему Богу и заветам Торы. Но сами иври не считают себя чужаками. Они веками верно служили империи, обжились в ней, считают её своим домом. Один из них, Давид бар Янкель бен Циони, знаменитый путешественник и писатель, выступающий под псевдонимом «Давид Хасмонейский», отправляется в родную Иудею, чтобы просить главу Народа Книги о заступничестве.

1

Давид не видел Шимона Бар-Кохву двадцать лет. За это время этнарх превратился в седобородого старца, каким изображают Моисея на запрещённых картинках. Не изменилось только одеяние: строгий чёрный костюм, поверх него талит, на голове – чёрная шляпа. Никаких украшений или символов власти. Старому Шимону они не нужны. Этнарх давно не покидает своего дворца на Храмовой горе и не показывается на людях. Одни говорили, это из-за старости и болезни, другие утверждали, что Шимон Бар-Кохва предпочитает молитву мирской суете, а третьи подозревали, что этнарх Иудеи слишком тонкий и опытный политик, который привык создавать вокруг себя атмосферу загадочности, она помогает ему управлять своим неспокойным народом. Всё это правда. Но правда заключалась также в том, что Шимон, как помнил Давид ещё с детства, всегда был мрачным, нелюдимым человеком. Глубоким интровертом, как сказали бы модные столичные психологи.

Вот и теперь этнарх смотрел на гостя тяжким, цепким и сердитым взглядом, выдержать который было невозможно. Давид отвёл глаза, взглянул чуть выше… и замер, разинув рот от изумления. Над шляпой старого этнарха он увидел фотографию. На ней были трое. Слева – сам этнарх, справа – его сын Шауль, наси, правящий князь Иудеи и будущий этнарх всех иври. А в центре – августа Филиция собственной персоной, но в национальной одежде иври и со свитком Эсфири в руках. Ошибиться, перепутать невозможно: это она, её внимательный и твёрдый взгляд, полный царственного достоинства, хорошо знакомый Давиду. Если очень присмотреться, под покровом платья – лётный костюм, Давид её в этом костюме уже видел.

– А ты как думал? – проворчал этнарх. – Стали б мы иначе принимать тебя?

– Но как же это, господин мой? Кто сделал фото? Где? Когда?

– Её Императорское Величество часто бывает у нас, – сказал Шауль. – Прилетела поздравить с Пуримом и сама предложила сделать фото на память. Разве мы могли ей отказать?

Давид помотал головой. Императрица-августа, которую в империи почитают земным божеством, тайно прилетала в Иерусалим, чтобы поздравить иудеев с их Пуримом! Когда такое было? Никогда. Если это фото увидят в имперской столице… То – что? Ничего! Молодая августа привыкла всех удивлять. А о её добром отношении к народу иври известно всем. Правда, не сказать, что иври оно очень помогает…

Старый Шимон крякнул:

– Ну, зачем явился? Говори.

Давид подобрался.

– Я думаю, вы знаете, мой господин. У нас в Темисии всё скверно. На наши земли положили глаз плебейские магнаты. А вожаки толпы нам не дают житья ни в прессе, ни на улицах столицы. Нас снова загоняют в гетто, но теперь – далеко за пределы космополиса. Туда, где прежде стояли эфиритовые заводы и в трущобах жили птохи, никчёмный и опустившийся плебс. Теперь там радиоактивные руины, жить в них невозможно, господин.

– А что имперское правительство? – спросил Шауль.

– Правительству на нас начхать, – в сердцах сказал Давид. – Юстинам судьбы иври интересны только как предмет их торга с плебейской верхушкой.

– Всегда так было и всегда так будет, – заметил этнарх. – Ничто не ново под Луной. Ну? И чего ты хочешь от нас?

– Вы глава всего народа иври. Здесь, в Иудее, в Палестине и во всей империи, в целой Ойкумене. Вас слушают повсюду, где знают Господа. Так вступитесь за нас? Это ваш долг!

– Вступиться? А кто тебя, писателя-фантазёра, послал просить за весь народ? Мой старый воспитанник рав Меир Зеев? Нет, не может быть. Он не стал бы поручать это дело такому недотёпе!

Давид покраснел, опустил взгляд.

Шимон поёрзал в своём огромном кресле и сказал:

– Как ты думаешь, молодой человек, почему мы здесь сидим? Почему читаем нашу Тору и молимся нашему Господу, хотя по имперским законам не должны, за это могут нас казнить, но не казнят, не трогают, дают нам жить спокойно? Почему земля наша, политая кровью десятков поколений иври, стала садом? Почему иудеи сыты и богаты, как никогда прежде? Ты не понимаешь – я тебе отвечу. Потому что у нас с римлянами договор. Его нет на бумаге, но его все знают и все соблюдают. Шауль, сын, скажи ему.

Наси, сидевший на скамье у свитка Торы, произнёс:

– Мы верны Риму. А Рим не лезет в наши дела.

– Не так! Не так! – проскрипел этнарх. – Мы верны не Риму, не империи, а Дому Фортунатов. Кто бы ни воссел на императорский престол, мы всегда ему верны. Ей! Мы сохраняем свободу, оставаясь под защитой империи. В этом залог мира и благополучия в нашей стране.

– А что все остальные иври? Ими можно пренебречь, пока вы в Иудее наслаждаетесь свободой и благополучием?

Лицо этнарха побагровело. Стремясь опередить отца, Шауль сказал:

– Давид. Пойми. Если мы вмешаемся в дела Рима, он вмешается в наши. Империи достаточно даже не пальцем пошевелить, а бровью, как шекель рухнет, наша экономика обвалится, и все десятилетия покоя пойдут прахом. А представь, если какой-нибудь имперский крейсер устроит стрельбы на рейде Аскалота или Ямнии. Иерусалим в зоне поражения эфиритовой пушки. Вся Иудея! У нас маленькая страна, Давид, и мы полностью во власти римлян. Мы должны думать об этом, прежде чем что-то делать или заявлять.

Старый Шимон махнул рукой и сказал:

– В одном ты прав. Я в ответе за всех иври, кто знает Господа. Это так. Сделаю что смогу. Если у тебя всё, уходи. Мне нужно молиться.

Давид бросил взгляд на фото и решился. Раз уж он здесь, перед этнархом, он должен восстановить справедливость, попранную этим стариком сорок лет назад. Он сознавал, что потом об этом пожалеет, но иначе не мог. Он должен попытаться.

– Господин, ещё одно. Мой отец…

– Янкель! Я надеялся, тебе хватит ума не вспоминать о нём при мне! Ну? Что ещё нужно этому предателю?

– Он не предатель. Он считает, что предатель – вы, – сказал Давид и тут же пожалел об этом.

– Шауль! Назови мне хоть одну причину, почему мы не можем упрятать его за решётку? Я лишил всю их семью гражданства Иудеи, значит, нам для этого не нужен суд. Он не имперский гражданин, а только подданный. Их закон не защитит его.

Сын этнарха бросил выразительный взгляд чуть выше головы отца. Тот сразу сник.

– Да. Я и забыл. Не можем. Жаль. Так что там Янкель?

– Он тоскует по Иерусалиму, господин. Хочет помолиться у Стены Плача, может быть, в последний раз…

– Он что, так плох?

– Он ваш ровесник, господин, ему скоро девяносто.

– Ну? И чего ты хочешь от меня?

– Вы могли бы написать моему отцу, что не держите зла, ни в чём его не вините и приглашаете вернуться в Иерусалим…

Шимон Бар-Кохва закрыл глаза и надолго задумался. Давиду даже показалось, что этнарх заснул. Он продолжал:

– Сорок лет прошло, мой добрый господин. Достаточно, чтобы забыть те давние обиды и простить. Я дерзну напомнить вам историю египтянина Синухета. Он был видным сановником в годы правления фараона Аменемхета. Когда тот пал жертвой заговора, Синухет испугался и бежал. После долгих странствий и лишений Синухет оказался в Сирии, где местный царь выдал за него старшую дочь, щедро одарил землёй, доверил командование армией. И Синухет это доверие оправдал. Он жил в славе и богатстве, окружённый всеобщим уважением, но тоска по родине не давала ему покоя. Узнав об этом, сам фараон Сенусерт, сын убитого Аменемхета, написал ему, что ни в чём не винит, и пригласил вернуться. Так Синухет воссоединился с родиной, которую любил. Господин мой Шимон! Клянусь вам всем, что свято для меня, и призываю в свидетели Господа, что Янкель, мой отец, мечтает воссоединиться с Иудеей, где он родился, верил, преданно служил, где прожил больше половины жизни. Подобно Синухету, он будет счастлив возвратиться, если вы, подобно фараону Сенусерту, напишите ему такое же письмо.

Давид умолк. В горле пересохло, кисти рук холодные, сердце колотится, в голове звенит. Он смотрит на Шимона Бар-Кохву. Тот сидит, закрыв глаза рукой и, кажется, не дышит. Не умер ли? А если так, что делать – горевать? Или… радоваться?

Он не успел додумать эту мысль. Этнарх пошевелился и сказал:

– Шауль. Ты мой любимый сын, наследник мой, преемник мой, я воспитал тебя, и я тобой горжусь. Ты знаешь все наши законы. Найди такой, который он нарушил, и напиши приказ о заключении его под стражу. Пускай сидит, пока я не умру! Молчи! Я помню про августу и её расположение к нему. Она девочка умная, она меня поймёт. А если нет, то так тому и быть, мне всё равно. Пока я здесь, на этом свете, ни видеть не хочу, ни слышать больше не могу никого из их семьи!

– Но это и твоя семья! Я твоя семья, Шимон. И его семья. Мы одна семья, желаешь ли ты того или нет, – раздался голос, тихий и старушечий, но внятный.

Все обернулись. В стороне, у маленькой, едва заметной дверцы стояла сгорбленная женщина в штопаной домашней одежде, она смотрела на Давида, а он – на неё, не очень веря своим глазам. Он помнил её совсем другой! Сколько лет прошло? Тридцать? Или все сорок? К стыду своему, он не помнил, когда видел свою мать в последний раз. Если это – она, его мать.

– Лея! – этнарх, как молодой, вскочил из кресла. – Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя сюда! Ступай обратно в дом, жена, готовь нам ужин!

Но она не шелохнулась. Тогда Шимон схватил свой посох этнарха, стоявший рядом с креслом, ударил им по столу.

– Вы все хотите моей смерти! Ты хочешь снова удрать с Янкелем, Лея, ты об этом мечтаешь, я знаю! А тебе, Шауль, надоело ждать, я прав? Ты сам старик и хочешь уже стать этнархом! А ты, Давид… – он задохнулся, закашлялся, упал обратно в кресло; посох покатился по полу к скамье, где сидел его наследник.

Тот наклонился, чтобы поднять посох, но нет, не коснулся даже, отшатнулся, как от ядовитой змеи.

– Уходите все, – вдруг спокойным, ясным голосом сказал глава народа иври. – Ступай в свои покои, Лея. Шауль, проводишь Давида до вокзала, посадишь в дромос, убедишься, что он покинул нас. А ты, Давид, скажешь своему отцу: пусть сам напишет мне письмо, покается и попросит у Господа прощения за свои грехи. Тогда, возможно, разрешу ему вернуться в Иудею. Но не в столицу, пусть и не мечтает! Пока я жив, ноги предателя не будет в Иерусалиме. Это всё. Идите прочь! Мне нужно помолиться. Когда меня не станет, некому за вас будет молиться, грешники.

Сын этнарха быстро встал и потащил Давида из комнаты. Тот обернулся, ища глазами Лею, но её уже не было. Давид бросил взгляд на старца под удивительной фотографией, где молодая августа римлян в окружении этнарха и наси отдаёт дань уважения народу иври в день Пурима. Он чувствовал, что видит Шимона в последний раз. Человека, который правит Иудеей дольше, чем Давид живёт на этом свете, но который разрушил жизнь его отца, его семьи, и по-прежнему не хочет ничего исправлять.

2

Шауль Бар-Кохва вывел Давида на воздух. Был тёплый безветренный вечер, солнце неспешно садилось над землёй, обещанной Господом своему народу. Отсюда, с Храмовой горы, город виден был как на ладони, и он был прекрасен. Таков любимый Иерусалим, где Давид родился, но которого его лишили.

– Ты весь дрожишь, – заметил Шауль. – Успокойся, брат. Всё позади.

– Не всё, – пробормотал Давид, а сам подумал: брат?

Ну да, брат. Единоутробный. Одна мать, но разные отцы. Такие разные, как ночь и день.

– Я знаю, что не всё, дружище. Но ты…

– Постой! Та женщина, Лея, – моя мать?

Шауль кивнул.

– Да. Наша мать, Давид. Ты не такой её помнил, правда? Извини. У нас здесь всё иначе, чем у римлян.

– Она была красавицей, Шауль. Когда бежала от твоего отца с моим отцом, со мной и Хирамом. Ты помнишь Хирама?

– Твой старший брат, толковый парень. Я слышал, в Темисии он стал профессором, светилом медицины, лечит князей и магнатов.

– Лечит, да. Но тогда он был двадцатилетним парнем и учился на раввина. А я был обычным подростком… Мама была счастлива с отцом, за ним она была готова ехать на край света.

– Но вы осели в космополисе. Рав Меир приютил вас, чем вызвал гнев моего отца.

– Да, на её беду. Нам стоило бежать куда подальше, в Индию или Британию, куда этнарх не смог бы дотянуться.

– Тогда Хирам не стал бы знаменитым профессором, а ты – большим писателем.

– Но мать была бы с нами, а не с вами, брат! Через год после нашего приезда в имперскую столицу нас, всю семью, позвали в Квиринал, на беседу к первому министру. Наивные, мы думали, это такая честь…

– Кто тогда им был? Уже Тит Юстин?

– Нет, ещё Диана, его тётка. Я запомнил её взгляд, злой и безразличный. Она сказала маме: «Ты вернёшься в Иерусалим как законная жена этнарха, там твоя семья». И на этом всё. Нашу судьбу решили за нас, как всегда у римлян… в ту пору – ещё аморийцев. Протестовать было бесполезно. Отцу дали отступные. Их хватило купить хороший дом на берегу озера Феб. Там все теперь и живём: отец, Хирам с женой и детьми, я с Ханной и наши дети – Ракель и Шломо.

– Но Янкель не смирился, как я вижу.

– Нет. И не смирится. Наши отцы стоят друг друга. И что теперь нам с этим делать, а?

– Никак не то, что сделал ты. О чём ты думал, когда просил отца сначала за его народ, а потом за злейшего врага?

– Я верил в благородство твоего отца! Он ведь глава народа иври.

Шауль печально кивнул головой.

– Не путай одно с другим, брат. Если ты хотел добиться своего, не стоило идти напролом. Надо было посоветоваться со мной.

Давид покраснел.

– Прости. Я постоянно делаю ошибки. С тех пор, как…

– Что? Говори уже, раз начал.

И Давид решился. Если не брату довериться, тогда кому ещё? Шауль никогда его не предавал. Ни в их далёком детстве, ни потом, когда их разлучили.

– Твой отец не знает, а если знал бы, я уже сидел бы в каземате под этой горой. У меня размолвка с молодой августой. Она поздравила меня с Пуримом, как вас, и предложила мне имперское гражданство. Я отказался. Ну, и… вот.

Шауль Бар-Кохва отшатнулся от него, Давид сразу же подумал, что предаст, пойдёт к этнарху, донесёт, тут его и повяжут, и посадят за решётку на всю жизнь, сколько там её осталось. Но единоутробный брат только смотрел на него и пытался сдержать смех.

– Давид, ну ты осёл! Осёл, каких не видел свет! Сама августа римлян хотела сделать тебя полноправным гражданином, а ты отказался?! Кем ты себя возомнил, самим Господом? Нет, ты осёл! Осёл! В целой Ойкумене двадцать миллионов иври, и только у двух тысяч самых выдающихся есть римское гражданство. Любой из этих миллионов всё бы отдал за него!

– И даже ты? И твой отец?

– Нет, мы не можем. Он – глава народа, я – его наследник. Но если бы могли! Ивримов с имперским гражданством никто не смеет тронуть, ни свои, ни римляне. Ибо у них все права как у настоящих римлян.

– Я понимаю, – произнёс Давид. – Именно поэтому не взял его. Как я могу принять имперское гражданство и защиту Рима, когда над всем нашим народом нависает страшная опасность?

Шауль смотрел на него с печалью и сочувствием.

– Верно говорят: писатели-фантазёры – люди не от мира сего. К тому же, обуянные гордыней. Кто ты, чтобы судить за весь народ? Ты не этнарх. И даже не наси. Ты не подумал, что имперским гражданином ты сумеешь больше сделать для народа, чем оставаясь только подданным?

Давид опустил взгляд и прошептал:

– Я не могу. Ведь если я приму имперское гражданство, придётся перейти в чужую веру. Отречься от Господа, от веры отцов, и принять аватарианство. Отец за это проклянёт меня.

Шауль положил руку ему на плечо.

– А ты и вправду ортодокс? Живёшь по Торе? Каждый день читаешь Шахарит, Мишну и Маарив? Соблюдаешь кашрут? Где твой тфилин, Давид? Он, может быть, особенный, невидимый, и я его не вижу, а он есть, на лбу и на руке? Прости, не знал, как глубока и крепка твоя вера.

Давид опять залился краской. Шауль продолжал:

– Гордыня, брат, твой самый страшный грех. Ты давно и далеко отошёл от нашей веры. За годы жизни в имперской столице ты ассимилировался, ты превратился в недоримлянина, но боишься признаться себе в этом, а ещё более боишься, что тебя за это осудят другие, кто не превратился. Поэтому ты хочешь показать всем, какой ты настоящий иври, поминаешь всуе Господа, которого забыл, и просишь за народ, который тебе этого не поручал. Боишься быть собой и, вместе с тем, боишься стать другим!

– Я не боюсь. Нет… я не этого боюсь. Не только этого. Я боюсь потерять последнюю связь со своим народом, если стану римским гражданином, адептом чужой веры.

– Ты правда думаешь, что все, кто вынужден принять чужую веру, предают свою? Если так, ты плохо учился или всё забыл. Господь в твоей душе, Давид, а не вовне, он никуда не денется, если ты признаешь Птаха и всех его аватаров! Разве их Птах и наш Господь – не один и тот же Бог? Разве может быть какой-то иной Бог? Бог един! И Бог один!

– Мудрейшие из римлян то же самое говорят, – подавленно отозвался Давид.

– А ты не веришь? Ты думаешь, что знаешь лучше всех. И хочешь выглядеть лучше всех, отказываясь от великого дара, который наш всемогущий Господь дарует тебе руками молодой августы. Не знаю, что она нашла в тебе, но раз готова даровать гражданство, значит, что-то всё-таки нашла!

– Но мой отец проклянёт меня, если узнает…

Князь Иудеи вздохнул, покачал головой, которая была почти такой же седой, как у его отца. Сколько ему? Наверное, уже за шестьдесят, подумал Давид.

– Тут нужно выбирать, дружище, что важнее для тебя. Приняв имперское гражданство, ты наверняка спасёшь себя, жену, детей от всякой опасности, какой бы ни была она. А отказавшись – что приобретёшь?

– Поздно об этом говорить. Я отказался и обидел её этим. Августа меня никогда не простит.

– Гордыня, брат, и вновь гордыня! Ты думаешь, так важен для неё, чтобы тебя никогда не прощать? Так важен, как наши отцы друг для друга? Не мне судить, какие у вас с августой отношения, но уверен, что не так.

Когда б мне знать, какие у них отношения, подумал тут Давид. Он дорого бы дал, чтобы всё вернуть. Но знал: если бы ему это имперское гражданство предложили вновь, он и теперь бы отказался. Как иначе? Неужели всё это гордыня? Нет!

– Я чувствую, я носом чую, что-то назревает. Что-то очень страшное, Давид. И в центре этого сама августа.

– Брат… я хотел её убить, – прошептал Давид. – Я стоял с ней рядом, у меня был нож. Если бы я сделал это, спас бы многих. Но… я писатель-фантазёр, а не цареубийца. Я не смог.

– И я не смог.

– Ты?!

Наси Иудеи вздохнул и убрал руку с плеча Давида, бросил взгляд на вечерний Иерусалим.

– Была такая мысль. Она прилетела поздно вечером, почти ночью, отец уже прочёл молитву и собирался отходить ко сну, но она поздравила его и меня, а потом предложила сделать фотографию на память. Я думал, после этого она улетит, но нет, не улетела. Отпустила отца, а меня заставила отчитываться о делах правления в стране и обо всех наших расходах. Я не обязан был держать ответ, но разве можно было отказаться? Три часа, Давид! Три часа она меня допрашивала, задавала умные и точные вопросы, показывая такую осведомлённость в делах Иудеи и Палестины, как будто сама всю жизнь живёт среди нас. К чему бы это? Я не мог понять. А в конце сказала: вам нужно больше строить нового жилья для ваших иври. И многозначительно добавила: вам обязательно помогут в этом, можете считать это подарком к вашему Пуриму.

– Подарком? Мишлоах манот?

– Да. Ещё сказала: никто не должен знать про помощь, от кого она и для чего. И на этом разговор закончился. Августа улетела. А на следующий день на тайный счёт, который она мне открыла, пришли деньги. Их было немного, но потом приходили ещё и ещё, сначала это был ручей, затем он стал потоком, морем, океаном! Всего пришло больше миллиарда денариев, это почти триста миллионов шекелей по нынешнему курсу, в среднем по сто шекелей на каждого жителя нашей страны, включая младенцев. Мы никогда не видели таких огромных денег, брат. На них можно построить втрое больше новых, замечательных домов, чем нужно Иудее.

Давид был потрясён. Он ничего не знал. Августа никогда не говорила с ним об этом.

– Но кто всё это присылал? Откуда?

Шауль развёл руками.

– Неизвестно! Ниоткуда. Деньги пришли с анонимных счетов, а я не стал допытываться дальше, так как это могло вызвать её гнев. Теперь у меня больше денег, чем у любого из правителей нашей земли за всю историю Иудеи. Я должен радоваться, ибо я теперь богаче царя Ирода. Богаче самого Соломона! Но мне страшно, брат. Я заложник этого богатства.

– А твой отец? Он знает?

– Нет. Ты прослушал: она взяла с меня слово, что никто не будет знать, а только я, правящий князь Иудеи. Теперь и ты, как брат мой, человек, который близок к ней.

– Но этнарх узнает! Как такое можно утаить?

– Нет. Отец давно не занимается финансами. Дела правления – за мной. За ним – политика и вера. И последнее слово во всём, как видишь.

Давид покачал головой. Смысл этой затеи ускользал от него. Дарить властям Иудеи огромные деньги, чтобы они строили на эти деньги новые дома для своего народа? Зачем? У них уже есть дома. Сам наси только что, при отце, говорил: здесь никогда не жили так сыто и богато, как теперь! Куда ещё? А главное – зачем?!

– Это не всё, – произнёс Шауль. – У наших северных соседей, в Палестинском экзархате, где живут три миллиона иври, недавно сменился экзарх. И новый экзарх, только приступив к делам правления, начал обширное строительство жилья. Но и это не всё! На востоке, в Набатейском экзархате, примерно в то же время, сразу после Пурима, также сменился экзарх. А новый, как ты думаешь, что сделал?

– Начал строить новые дома? – прошептал Давид.

– Да. Да! Хотя земля там скверная, всех иври в Набатее от силы тысяч двадцать, никто по доброй воле в той огромной пустыне за Иорданом жить не станет. Значит, не по доброй? А зачем иначе строить там дома?

Вопрос Шауля Бар-Кохвы повис в воздухе, который больше не казался Давида таким чистым и прекрасным. Теперь этот воздух казался отравленным.

– Я чувствую, я носом чую, что-то назревает. Что-то очень страшное, – повторил князь Иудеи. – Никто иначе бы не стал бросаться такими колоссальными деньгами и держать всё в тайне ото всех. Эти деньги счастья нам не принесут, а только боль и горечь.

– Так откажись! Верни что получил…

Давид осекся, понял сам: вернуть такое невозможно, даже если знать – кому.

– Я начал строить новые дома, – сказал Шауль. – Не хочу и думать, что случится, если отступлю от её воли. А ты, если действительно желаешь нам помочь, будь с нею рядом. Ни у кого из нас нет такой возможности, а у тебя есть, так воспользуйся ею. Прими имперское гражданство, поклонись Птаху и его аватарам, стань римлянином, но сохрани Господа, единого, единственного и всемогущего, в своём сердце, и будь всегда готов прийти на зов! Вот так поможешь нашему народу, а иначе – нет, никак!

И, немного помолчав, добавил:

– Мы не цареубийцы. Ни на одном из нас за тысячи лет не было крови фараона или императора. Выбрось эту мысль из головы. Помни: даже сам Моше, величайший из пророков, не смел поднять руку на Рамсеса Второго, несмотря на всё то зло, какое причинял нам этот фараон.

Давид молчал, обдумывая сказанное братом. Он не сразу заметил пятерых солдат дворцовой стражи, которые шли к ним. Один из этих пятерых, старший, поклонился Шаулю, мрачно взглянул на Давида и сказал:

– Давид бен Циони, вы пересекли границу Иудеи, не будучи её гражданином, и арестованы за это по приказу нашего этнарха.

– Арье, что ты говоришь! – возмутился Шауль. – Отец сам велел мне проводить Давида до вокзала и посадить на дромос в Темисию. Транслевантийский экспресс прибудет через три часа, и когда это случится, я исполню повеление отца.

– Простите, господин, – ответил Арье. – Я только от этнарха. Он ничего мне не сказал про дромос. Ваш отец велел лишь отвести этого человека в тюрьму под Храмовой горой и там держать, покуда не поступит нового приказа.

– Я вижу, твой отец меняет повеления по десять раз на дню, да сохранит его Господь в добром здравии до ста двадцати полных лет, – с горькой усмешкой заметил Давид.

– Не отчаивайся, брат! – воскликнул Шауль. – Я вытащу тебя. Ты нужен не в темнице. Я сумею объяснить это отцу.

3

Потом, оказавшись в крохотной и душной камере-крипте, похожей больше на могилу, нежели тюрьму, Давид много размышляет о том, что мог и вовсе не попасть сюда, если бы принял вовремя имперское гражданство. Шимон Бар-Кохва, при всей его неистребимой ненависти к Янкелю Циони и потомству Янкеля, не посмел бы посягнуть на свободу и достоинство римского гражданина. При аресте у Давида вместе с документами забрали когитатор, поэтому теперь он абсолютно глух и нем. Он не может позвонить и попросить о помощи. Хотя… кому ему теперь звонить? Он сам загнал себя сюда, своей фантазией, своим авантюризмом, и даже если бы когитатор был теперь при нём, он не посмел бы позвонить августе, чтобы опозориться ещё и перед ней. Он лучше погибнет, чем позволит ей застать его в подобном виде. Может, если он погибнет здесь, его мученическая смерть заставит августу лучше задуматься о месте иври в этом мире. И, может быть, кого-нибудь спасёт.

Он не знает, сколько времени уже провёл здесь и сколько ещё проведёт. Ему не дали ни еды, ни воды, тут нет света, только тьма, и ни одного звука снаружи не доносится до его обострённого слуха. Он чувствует себя заживо похороненным в этой могиле под священной Храмовой горой. Суждено ли ему закончить жизнь в том самом месте, где всё началось, где Господь сотворил Адама, Ной впервые вышел из ковчега, а праотец Авраам готовил сына Исаака в жертву? Давиду теперь почти всё равно. Он так устал от долгих переездов, трудных разговоров и трагических переживаний, от своих сомнений, голода и жажды. Он пытается молиться, но не знает как, кому. Он понимает: Шауль прав во всём. И с этой мыслью засыпает, свернувшись, словно эмбрион в утробе матери, на каменном полу.

Подобно праотцу Иакову, он видит сон, во сне – светящуюся лестницу, ведущую с земли на небо. Он взбирается по ней. Но Господа на вершине этой лестницы нет! И Давид взбирается по ней не в одиночестве: впереди идёт – вернее, ведёт его – сама августа. Она не оборачивается, Давид не видит её лица, но точно знает: это она. Он видит Солнце, звёзды и Луну такими, какие они есть на самом деле; он видит имперские сателлиты, пролетающие над планетой; а ещё он видит вдалеке звезду, нисколько не похожую на остальные; скорее, похожую на оптическую линзу, она пульсирует и посылает тонкий, чуть заметный луч вниз, на Землю. Давид внезапно узнаёт эту звезду, хотя ни раз так её не видел (и никто, наверное, не видел), это открытие повергает его в трепет, и он думает во сне: да, вот теперь я видел всё, все тайны мира предо мной открылись, теперь не стыдно умереть…

И с этим просыпается. Нет, он не умер, он всё в той же тьме, в темнице-могиле, куда его бросил этнарх. Он пытается что-то сказать, но не может, пересохший язык не слушается его. Должно быть, он всё-таки скоро умрёт.

Тут открывается дверь, в темницу врывается свет, свет слепит Давида, но он всё же различает брата, Шауля Бар-Кохву, правящего князя Иудеи, и ещё фигуры за его спиной. Потом он чувствует вино на губах, в его плечо впивается игла и вводится какое-то лекарство, кровь закипает заново и возвращает жизнь. Он приходит в себя, с помощью брата встаёт на ноги и снова привыкает к свету. Тогда Шауль обнимает его, улыбаясь, и вручает запечатанный свиток, из таких, на которых выпускаются законы Иудейской этнархии. Давид вскрывает печати, читает свиток, написанный на древнем иврите, и не верит своим глазам.

– Это правда, брат, поверь! – говорит ему Шауль. – Этнарх восстановил тебя и Хирама в гражданстве Иудеи, а кроме того, даровал его вашим жёнам и детям! Теперь ты вновь – один из нас! Радуйся и благодари Господа!

– А Янкель? Мой отец?

Шауль качает головой, отводит взор. Конечно. Чудеса не бесконечны. Пока жив старый Шимон, такому же старому Янкелю не видать ни гражданства, ни родины.

– Спасибо тебе, брат, – находит в себе силы вымолвить Давид.

– Не мне, – вздыхает Шауль, берёт Давида за плечо и выводит из темницы.

Они вдвоём спешат, почти бегут, по подземному коридору, который кажется бесконечным. Но внезапно коридор заканчивается, и за дверью, которую Шауль открывает, приложив к ней собственный наручный когитатор, оказывается хорошо знакомый Давиду перрон Иерусалимского вокзала. И хорошо знакомый ему дромос Транслевантийского экспресса стоит на путях. Ждёт его? Да, нужно торопиться! Пока этнарх опять не передумал!

Они торопятся к поезду, и Шауль говорит:

– Теперь ты полноправный гражданин Иудеи, а это значит, все поездки тебе оплачивает правительство этнархии.

– А мои документы? Мой когитатор? – спохватывается Давид.

Вдруг откуда-то появляется здоровенный римлянин в калазирисе центуриона военно-морской службы и вручает ему пакет. Давид хватает этот пакет, заглядывает внутрь и видит там свой когитатор, все свои прежние документы и новые паспорта со священной менорой на обложке для новых граждан Иудеи. Он бормочет благодарности и пытается сесть в дромос, но этот римлянин преграждает ему дорогу.

– Планы меняются. Давид бар Янкель бен Циони, вы поедете со мной.

– У меня приказ этнарха посадить Давида бен Циони на дромос и убедиться, что он покинул нашу столицу, – пытается протестовать Шауль.

Но этот военный моряк, или кто он там, с наглым превосходством, как умеют лишь имперцы, ухмыляется и говорит:

– У меня другой приказ. Циони, следуйте за мной.

Наси растерянно вздыхает. Всё понятно без дальнейших разбирательств. Транслевантийский экспресс трогается, набирает ход и исчезает в ночи. Давид провожает дромос взглядом, обнимает брата на прощание и кивает центуриону: да, я готов идти.

– Верь в Господа и слушай его зов! Мы ждём тебя с семьёй! Всё будет хорошо! – кричит ему в спину Шауль.

Давид не оборачивается, не отвечает. В горле комок, в глазах солёная влага. Он знает: так не будет. Он же писатель, у него чутьё: он больше не вернётся.

4

Центурион посадил Давида на место пассажира, а сам сел за пульт двухместного военного мобиля, выкрашенного в мутно-синие цвета Кракена, повелителя морей и покровителя имперских моряков. Давид узнал эмблему на капоте машины, и его бросило в дрожь. Это была статуэтка Серкет, грозной и воинственной древнеегипетской богини-скорпиона. Он понял, куда его везут, но не мог понять зачем. Так или иначе, отступать было поздно и некуда. Он находился во власти римлянина. Машина приподнялась над землёй и устремилась вперёд, всё больше набирая скорость.

Они летели посреди ночи по прекрасной, ровной, как стекло, дороге в Ямнию. Давид с трудом узнавал эти места. В пору его детства они ничем не отличались от любого имперского захолустья, забытого властями и заброшенного самими жителями. Но теперь здесь стояли новые, красивые дома, вокруг домов расположились возделанные поля и аккуратно устроенные сады, рядом Давид видел фермы, и повсюду вдоль дороги тянулись линии освещения. Всё, что говорили Давиду этнарх и наси, оказалось правдой: при их правлении страна процветала. Ему нелегко было это признать, но иври в Иудее жили лучше, чем в самой Темисии, имперской столице, величайшем и богатейшем городе мира. Здесь они были у себя дома, на земле, которую им даровал Господь, свободные от диктата Нового Рима. По крайней мере, так казалось, и Давид сам видел: власти этнархии делали всё, чтобы укрепить эту хрупкую иллюзию и, превратив в реальность, затвердить на века.

Но лучшее – враг хорошего! Это известно всем. Давид задумался, чего ещё желает для этой многострадальной земли молодая августа, зачем она затеяла здесь новое строительство, в глубокой тайне ото всех, включая самого этнарха. Как будто это не строительство жилья для подданных, а сверхсекретная военная операция. У кого бы спросить? Не у кого. Только у неё самой, если им суждено вновь свидеться… Давил тут вспомнил сон в темнице под горой. Если сон пророческий, то да: им суждено.

Могучий римлянин молчал, застыв, словно робот, каких вовсю используют в столице в качестве водителей такси. Желания общаться у Давида не было, и он, погрузившись в свои думы, заснул.

Услышав плеск воды, он пробудился и открыл глаза. Теперь они летели прямо в открытое море, всё больше удаляясь от земли. Стояла полная луна, и постепенно в лунном свете Давид стал замечать на севере чёрную точку. Эта точка росла, и не было понятно, то ли они на своём мобиле-экраноплане так быстро летят к ней, то ли она спешит к ним. За пять минут точка стала кляксой, сгустком мрака, клеймом тьмы на лунном горизонте. А ещё через пару минут Давид уже различал очертания, и его желудок свело от ужаса.

На них надвигался гигантский военный корабль, непохожий ни на какой другой в имперском флоте. Большая фигура Серкет, дочери Ра, украшала его ростру, а корма вздымалась высоко вверх и угрожающе загибалась подобно хвосту скорпиона, вырастая в башню эфиритового излучателя, самого большого и мощного из когда-либо созданных в Ойкумене. На вершине этой башни Давид уже видел огромный кристалл-эфирит, рядом с ним развёрнутыми парусами чернели антенны и энергетические рамки, принимавшие энергию Эфира. А на равном расстоянии между кормой и носом корабля-скорпиона на толстых тросах висела линза-усилитель. Как достоверно знал Давид, именно эта эфиритовая пушка четыре года назад уничтожила Нарбонну, бывшую столицу короля свободных галлов Варга. Достаточно единственного выстрела, чтобы от полумиллионного Иерусалима осталась только корка оплавленной земли.

– Впечатляет? – усмехнулся римлянин, должно быть, наслаждаясь ужасом Давида. – Гордитесь, Циони: вы первый иврим, которому дозволено ступить на борт крейсера «Серкет». Великая честь для такого, как вы!

Ещё бы, честь, подумал Давид. Такая честь, от которой он был бы счастлив отказаться. Если бы его спросили. Но его никто не спрашивал. Эти люди всё и всегда решают за других.

Крейсер был уже рядом, заслоняя собою горизонт. Как только мобиль подлетел к нему, откуда-то сверху появилась механическая лапа, вцепилась в машину с двух сторон и подняла на одну из корабельных палуб. Мобиль оказался в ячейке, где рядом стояли другие такие же челноки. Центурион поднялся сам и открыл дверь Давиду.

– Выходите. Если обмочились или нужно помочиться, проведу вас в туалет.

Давид помотал головой.

– Тогда ждите здесь.

Сказав это и не ожидая ответа, римлянин взбежал по какой-то лесенке и тут же исчез из поля зрения Давида. Он остался один. Призрачный свет от диодных ламп-пирамидок почти сливался со светом луны. Палуба, где его высадили, казалось пустой, и ни единого звука не доносилось сюда изнутри корабля. На востоке Давид видел родную землю. Оценив взглядом расстояние, он решил, что до земли километров десять-пятнадцать, а значит, оттуда трудно различить «Серкет», разве что – в подзорную трубу или в бинокль. Это немного успокоило Давида: если бы у римлян были недобрые намерения против его родины, крейсер, наверное, подошёл бы ближе, чтобы бить уже наверняка. Хотя ударить может и отсюда: вся Иудея в зоне поражения. Корабль быстро шёл на юг, огни Ямнии уже скрылись за горизонтом.

Давид поёжился. Сейчас, в середине августа, в Иудее стояла жаркая и безветренная погода, но здесь, в открытом море, да ещё и ночью, было холодно, дул сильный ветер. Давид спрятался от него в овальной нише, назначения которой не знал, но оно тут же проявилось. Зажглись какие-то лампочки, из пазов выскочили трубки, на голову Давида внезапно опустился шлем, и несколько мгновений спустя он оказался весь облачён в скафандр, наверное, для погружений. Скафандр был лёгкий и нисколько не стеснял его. Воздух подавался сам собой, а откуда, Давид не понял. Но главное, в скафандре оказалось тепло и, на удивление, уютно. Давид хмыкнул, вышел из ниши и пошёл вперёд по палубе.

Она действительно была пуста, ни души вокруг, и тишина: несмотря на свои размеры, крейсер шёл бесшумно, Давид слышал только плеск воды где-то внизу. Прямо над палубой нависала та самая ужасная линза-усилитель, Давид увидел её, задрожал и решил больше наверх не смотреть. Шагая медленно и осторожно, он подошёл к перилам и заглянул за борт. Вода была так далеко, что, если бы не луна и корабельные огни, её бы вовсе не было видно. Тут, наверное, этажей десять, не меньше, подумал Давид. Голова закружилась, и он отошёл от борта.

Он почти успокоился, как вдруг заметил в небе точку. Она приближалась с севера, догоняя корабль, и быстро превращалась в летательный аппарат, похожий на вытянувшуюся улитку. Этот аппарат и назывался хеликс, то есть улитка, Давид такой уже видел. Сердце учащённо забилось. Ох, неужели так скоро? Хотя… можно было сразу догадаться. Чей ещё ум способен всё продумать и согласовать, устроив так, чтобы имперский крейсер прошёл мимо Ямнии в тот самый момент, когда Давида привезут туда из Иерусалима?

Хеликс опустился на верхнюю палубу, вернее, на постройку неизвестного Давиду назначения, которая возвышалась над верхней палубой рядом с широкой, полукругом, капитанской рубкой. Минуту ничего не происходило, а потом на этой палубе появилась такая знакомая Давиду фигурка в лётном костюме, но уже без шлема. Она помахала ему оттуда рукой, он помахал в ответ, подумал, что она спустится к нему по лестнице и стал искать глазами – по какой.

Но она его вновь удивила. Обеими руками схватилась за поручни мостика и, оттолкнувшись ногами, как гимнастка в цирке, перемахнула вниз, с изяществом дикой пантеры приземлилась на палубе рядом с Давидом. Он невольно отпрянул. Перед ней полагается пасть на колени, это делают даже сенаторы и первоиерархи, а он – не стоит забывать – простой иврим, не гражданин, а только её подданный. Но она не любит этого, и он не станет пресмыкаться.

Филис обняла его, как он весь был, в скафандре, и сказала:

– Друг мой! Я чуть не потеряла вас. Я так перепугалась!

– Простите, госпожа моя, – пробормотал Давид, – я не хотел вас огорчать. Пожалуйста, снимите с меня шлем.

Она отстранилась, протянула руки к его шее, что-то там нажала, шлем оказался в её руках, и она взяла его подмышку. А потом посмотрела на Давида, не то с сомнением, не то с осуждением, не то с сожалением.

– Да-а? Не хотели? Тогда какая сила понесла вас в руки злейшего врага вашей семьи? Пасть смертью героя – так мелко для вас! Вы ещё не написали главной книги своей жизни, мой Давид.

Её лицо, усеянное перламутровыми блёстками, с огромными кошачьими глазами, высокими скулами и полными губами, ярко-оранжевыми, всё как она любит, было прекрасно, от него невозможно оторваться, но Давид набирается сил и отводит взгляд, насупившись, молчит. Всё, что он может сказать, она знает сама.

– Стоило бы сразу это прекратить, – продолжает Филис, – когда верные мне люди сообщили, что вы взяли билет на дромос до границы с Иудеей. Но вы же знаете, я не указываю моим подданным, а тем более, моим друзьям, какие им поступки совершать. Они сами за себя в ответе. Поэтому я попросила верных мне людей следовать за вами и присматривать, насколько это окажется возможным. А других верных мне людей, уже в Иудее, сообщить немедля, когда с вами что-то приключится.

Не «если приключится», а «когда». Не «приказала», а «попросила». А главное – «верных мне людей». Одни, как слышал Давид, называют их «друзьями августы», а другие – «теневым государством». Это «теневое государство» повсюду, и с его помощью она дёргает за ниточки, конечно же, не правит, но направляет ход событий через головы официальных имперских властей. Руками этих «верных людей». И не их ли руками тайный счёт правящего князя Иудеи недавно пополнился миллиардом денариев?

– И они вам сообщили, госпожа?

– Немедля, мой Давид. Как только за вами затворилась дверь темницы, один из тех, кто вас арестовал, послал мне сообщение. К несчастью, я в этот момент была в Антиохии на тайной встрече с Тиридатом и Бахрамом.

Давид не верит своим ушам. Когда империя ослабла, проиграв три подряд войны европейским варварам, персидский шах Бахрам и армянский царь Тиридат поспешили воспользоваться её слабостью. Бахрам, отъявленный огнепоклонник, находящийся в отдалённом родстве с законной династией в Ктесифоне, низложил её и жестокими репрессиями, а также умной политикой, утвердил свои права на трон. Он перенёс столицу в древний Вавилон, который принялся отстраивать заново. А потом захватил имперские экзархаты в Сирии и аннексировал её целиком, присоединил к своей державе. Поэтому теперь персидские посты стоят на северной границе Палестины, что не добавляет уверенности местному экзарху. Да и местным иври, которые веками жили под империей, а нового вавилонского царя боятся, как того древнего Навуходоносора. Хотя Бахрам повсюду демонстрирует своё расположение к их вере, такой же древней, как его, и экзилархат в Вавилоне при нём процветает, как никогда прежде. Давид всё это видел сам.

А Тиридат, хитрый, искусный владыка, законный христианский царь своей страны, сделал то же самое в имперской Анатолии, теперь она часть его царства. Оба числились в Новом Риме врагами: Бахрам Персидский – злейшим и непримиримым, Тиридат Армянский – всего лишь недругом, но при этом – предателем. Оба ненавидели друг друга, но охотно дружили меж собою против римлян.

Что не мешало им относиться с уважением к новой августе. Давид слышал это своими ушами от обоих восточных владык. Весной Бархрам с Давидом передал для Филис лошадь замечательной породы, а Тиридат этим летом – роскошное издание армянской Библии. И теперь оказывается, в то время как с трибун Сената и Плебсии, в имперском правительстве и во всех газетах мечут громы и молнии в адрес коварных восточных владык, сама августа тайно встречается с ними! И где – в прекрасной Антиохии на Оронте, жемчужине всего Леванта, которую вероломный Бахрам у Нового Рима отнял, а коварный Тиридат, отринув свою преданность империи, Бахрама в этом поддержал!

– Чему вы удивляетесь? Разве моя вина, что Тиридат и Бахрам желают разговаривать со мной, а не с моим правительством? Правительство мою позицию не разделяет и действует по-своему, как оно привыкло. Но я убеждена, что разговаривать нужно со всеми, с кем есть общий интерес. Как иначе разрешить все наши разногласия и найти что нас объединяет?

– Но у вас нет…

– Власти! Да, я помню, – смеётся она. – Однако, я могу оказывать влияние на тех, у кого власть есть. Тиридат и Бахрам это знают.

– И вы… решились лететь на встречу с ними? Одна, на этом крохотном хеликсе? На растерзание двум львам? И после этого вы упрекаете меня за мой визит к этнарху Иудеи!

– Это не одно и то же, мой Давид. Я вам объясняла.

Да, она ему подробно объясняла. Но он знает – если знает! – эту девушку пять лет, с тех самых пор, как двенадцатилетняя кесаревна Филиция, дочь августа Льва XII, пришла на встречу Давида Хасмонейского с читателями. На подпольную встречу, инкогнито. А потом осталась, и они проговорили всю ночь, первую из их ночей. Он тогда не ведал, кто она, и он рассказывал ей столько, сколько думал, что не знает сам – о Господе, о Моисее и Рамсесе, об иври, их истории и настоящем, и о своих удивительных путешествиях по свету. Она слушала его, отрыв рот. Сколько ещё было за пять лет таких ночей? Он потерял им счёт.

Теперь ему известен правильный ответ. Она убеждена, что на неё возложен высший долг перед небесными богами, кто поставил её над Ойкуменой, и народами, которые нуждаются в спасении, любви и счастье. И пока этот высший долг не исполнен, бояться ей нечего.

Но это было только частью верного ответа, как ясно понимал Давид.

– Я могу за себя постоять, – добавляет Филис. – Меня также страховал «Серкет». Тиридат и Бахрам знали, что крейсер находится здесь, в Левантийском море.

– И, если бы с вами что-то случилось в Антиохии, он бы нанёс удар по персидским позициям в Сирии?

– Нет, конечно же, нет. Но они должны держать эту возможность в голове. Шах Бахрам увлечён перестройкой Вавилона и не хочет больше воевать. А царь Тиридат и не может, даже если бы вдруг захотел: на его новые владения с севера наседают скифы. Мы договорились зафиксировать наш статус-кво на неопределённый срок. Бахрам не станет Навуходоносором, Давид. Он не перейдёт границы Ханаана. Взамен я пообещала ему, что наши столицы свяжет прямой путь. Транслевантийский экспресс будет вновь ходить из Темисии в Антиохию, а уже оттуда мы построим ветку на восток, до самого Вавилона. Я этого добьюсь, каким бы ни было сопротивление в правительстве и прессе. А потом мы, может быть, продлим его и на запад, до Тарса, если армянский царь проявит интерес.

Вот вторая часть ответа, думает Давид. Она ничего не боится, потому что и друзья, и враги знают: молодая августа всегда держит слово. В мире, где друг другу постоянно лгут и за свои слова не отвечают, это дорогого стоит.

На юге видны огни большого города. Филис подходит к борту, Давид идёт за ней. Рядом с нею он не боится высоты.

– Аскалот, – произносит она. – Ваша страна такая маленькая, что этот крейсер всю её пройдёт за час. Но скажите мне, она вам понравилась?

– Иудея прекрасна, моя госпожа. Я был потрясён, увидев её вновь, через сорок лет после изгнания. Воистину, Земля Обетованная!

– Пусть эта буколическая идиллия не обманывает вас, мой друг. Она не вечна. Зачем-то ваш Господь поселил свой народ на самом перекрёстке мировых цивилизаций. Вам стоит быть сильнее и умнее, чтобы отстоять его. Вы понимаете, о чём я говорю?

От слов августы на Давида веет холодом и смертью.

– Шауль Бар-Кохва рассказал мне о деньгах, которые…

– Я смотрю, у вашего князя язык длиннее, чем может себе позволить человек в его положении.

– Госпожа моя! Если вы откровенны со мною, как ни с кем среди иври, почему лишаете такого права его? Он мой брат! Он доверяет мне, а я – ему. Мы оба – вам! Скажите же мне, зачем вам нужно, чтобы иври возводили новые дома по всей Земле Израильской? И даже в Набатее, в бесплодной пустыне за Иорданом! Кто там будет жить? Когда? Зачем? Скажите! Объясните!

Огни Аскалота проплывают мимо них. Филис молчит. Давид ждёт, его сердце отчаянно бьётся. Потом, когда огни остаются на севере, она оборачивается к нему и говорит:

– Боюсь, ответ вам не понравится, мой друг. Пусть жизнь сама его подскажет. Или ваш Господь. Так будет надёжнее.

Но Господь молчит. Или Давид его не слышит. Смятение, которое владеет им, после её слов ещё сильнее. Что бы там ни было, он этого не понимает. И ему страшно.

– Спасибо вам, что вытащили меня из темницы, – говорит он, чтобы хоть что-то сказать.

– О, это оказалось нелегко! Я не могла уйти с переговоров, но послала сообщение на «Серкет», чтобы за вами выслали челнок. А едва переговоры завершились, позвонила вашему заклятому другу этнарху. Он уже отошёл ко сну и отключил свой когитатор. Наси Шауль был в отчаянии, так как ничего не смог добиться. Отец отказался говорить с ним. И всё-таки ему пришлось будить отца. Но и со мной этнарх не захотел разговаривать.

– Не захотел? С Вашим Императорским Величеством?!

– Ага. Он так очерствел в своей ненависти, что не слышит голоса рассудка. А вы, явившись без приглашения и осмелившись просить за своего отца, только подлили масла в пламя этой ненависти. Шимон услышал меня лишь тогда, когда я ему пообещала, что явлюсь вас вызволять, если этого не сделает он сам. А если вы умрёте в его власти, я буду расценивать это как измену.

– И вы бы это сделали?

– Конечно. К счастью, не пришлось. Но вы бы слышали, как он ворчал!

– Представляю…

– Нет. Я также настояла, чтобы он вернул вам гражданство этнархии. Вы обладаете им по праву своего рождения и не должны его терять из-за каких-либо личных обид. Люди в нашем положении не имеют права на обиды. Так он вам его вернул?

– Да, госпожа моя. Не только я, но все в моей семье теперь граждане Иудеи. Все… кроме моего отца. Но знаете… я не уверен, что этнарх, проснувшись после этой ночи, не отберёт его у нас вновь.

Филис пристально смотрит на Давида.

– Вы полагаете, мне стоит ускорить переход этнархии от Шимона к Шаулю?

Его опять бросает в дрожь. Уж он-то знает, на что она способна! На что готовы «верные люди», которых, без сомнения, немало и в дворце на Храмовой горе, присматривают там за всем, а когда нужно, действуют. Девяностолетний старец умрёт в своей постели, и никто никогда не узнает истинной причины его смерти.

– Нет! Нет! Я этого не прошу!

– Я спрашивала не всерьёз. Главу народа иври ставит ваш Господь. У меня нет желания ссориться с вашим невидимым богом из-за старого Шимона, который хорош на своём месте и всем меня устраивает. Когда наступит срок, Господь сам призовёт его к себе.

Её чёрные волосы развеваются на ветру, и она поправляет их изящным женским движением, отворачивается от Давида, устремляет взгляд на землю, проплывающую мимо них.

– Скажите мне, мой друг, что видели вы на пути в Иерусалиме и в самом городе? – говорит она, меняя тему. – В гостинице? На улицах? На рынке? Каковы там настроения? Заметили ли вы в них склонность к мятежу?

Нет сомнений, она знает все ответы и сама. Но хочет их услышать от него. Зачем?

– Мятежных настроений не заметил, госпожа. «Ревнители» давно разгромлены, их вожаки казнены по приказу этнарха, а рядовые участники секты сидят за решёткой. В народе знают, что любое слово против Дома Фортунатов есть клятвопреступление, и держат крепко язык за зубами. Правительство этнархии внимательно следит за этим. У него повсюду есть глаза и уши.

Она кивает, удовлетворённая.

– А мои портреты? Статуи? Иконы? Много вы их видели? Почитают ли меня?

Давид вздыхает.

– Какого ответа вы ждёте, моя госпожа?

– Как всегда – правды!

– Ваших статуй в Иерусалиме я не видел, а портреты – лишь на рынке у имперских торговцев. Но они не пользуются таким спросом, как в Темисии. В Иерусалиме стараются их обходить. И за покупки предпочитают расплачиваться нашими шекелями, а не денариями с вашими прекрасными портретами, моя госпожа.

– Очень хорошо, – кивает она, на удивление Давида, как будто даже более удовлетворённая. – Иными словами, никаких знаков поклонения мне как богине, императрице и фараону вы среди своих соплеменников не заметили?

– Нет, – отвечает он, не понимая, к чему она клонит. – Империю у нас считают неизбежным злом. Августа – её символ. Но жизнь вне империи ещё большее зло, поэтому иври верны вам. Если вдруг империя исчезнет, мы передерёмся, как всегда случалось в нашем прошлом.

– Но всё так же ждёте Машиаха?

Он вздрагивает, лишь услышав это запрещённое слово, означающее «мессию», и пытается вспомнить, когда слышал его в последний раз. А! Должно быть, из своих же уст и слышал: он сам, презрев имперские запреты, рассказывал этой любознательной девочке о Машиахе, который должен прийти к иври, всех их спасти и освободить, вернуть народу Книги его Храм и Царство. На свою же голову рассказывал! Но разве мог он знать тогда…

– И? Что же вы молчите? Ждёте Машиаха или нет?

– Машиах, моя добрая госпожа, это всего лишь абстракция, идея древних мудрецов, которой они вдохновляли наш народ в эпохи испытания и страданий…

Её точёный профиль медленно поворачивается к нему и вновь оборачивается лицом, от которого невозможно отвести взгляд. Но теперь, ему, оно внушает страх.

– Разве? А не вы ли говорили, что это реальный человек, которого все ждут, даже боясь самим себе признаться? Царь Тиридат как-то рассказывал мне, что к христианам он уже пришёл, но был распят при первом Тиберии, пасынке Августа. Со слов царя я поняла: к христианам пришёл другой Машиах, которого они обожествили после его смерти и с тех пор почитают как Спасителя. А вы своего только ждёте? Когда же вы его ждёте?

– Этого никто не знаете, госпожа! Лишь сам Господь…

– Лишь сам Господь, – повторяет она, как будто передразнивая, и, в то же время, нет. – Но кое-что уже известно, правда же? Ваш Машиах будет из дома Давидова? Потомок великого царя, в честь которого назвали вас, мой дорогой Давид? Вы потомок этого царя?

– Нет! С чего вы взяли? Три тысячи лет прошло после царя Давида, как можно знать теперь, кто из живущих в наши дни из рода Давидова? Таких могут быть тысячи, а может – никто! Давид – частое имя, самое распространённое у мужчин нашего народа.

– Но вы потомок мятежных царей Хасмонеев, а они принадлежали к дому Давида.

Давид потеет от страха, он дорого бы дал, чтобы оказаться сейчас где угодно, только не здесь, не вести этот очень странный и опасный разговор.

– Из того, что мой литературный псевдоним «Давид Хасмонейский», никак не следует, что я принадлежу к их роду, к Хасмонеям.

– Но зачем-то же вы взяли этот псевдоним. Не надо изворачиваться, мой Давид. Вы знаете, я не из тех, кто удовольствуется частью правды. Мне нужна она вся! Не бойтесь: правда, какой бы она ни была, неопасна для вас. Вы не годитесь в Машиахи. У вас свой путь, вы – мой Иосиф Флавий! Ваша задача не вести народы за собой, а живописать биение истории. Теперь скажите, дорогой Давид, насколько, на ваш взгляд, различаются настроения иври в имперской диаспоре, где вы живёте, и в самом Иерусалиме?

– Довольно сильно, моя госпожа, – отвечает Давид, сразу вспомнив разговор с Шаулем.

– В чём же они различаются?

– Многие иври диаспоры уже больше имперцы, чем иври. Для них вы – их законный фараон, а для иври в самой Иудее – неодолимая внешняя сила.

– А что случится, если те и другие сойдутся? Какое настроение восторжествует?

– Смотря где они сойдутся, госпожа…

– Понимаю, – кивает она. – Чья земля, того и вера. В Земле Обетованной вера – Господа, а не моя. И это очень хорошо!

Давида тут внезапно осеняет. Нет, не внезапно, он уже подозревал, а после разговора с Шаулем всё совершенно прояснилось. Но признаться себе в этом не хотел. А тут – признался. И он, спотыкаясь, волнуясь, всё-таки осмеливается задать ей вопрос:

– Госпожа… вы собираетесь переселить диаспору обратно в нашу землю? Со всей империи? Для этого и строятся дома?

– Давид. Вы ничего не понимаете. Когда люди пытаются понять больше, чем им дано понять, они накликают на себя беду. Не только на себя, возможно. Не шалите с этим.

– Так объясните мне! Я ваш друг. Я ваш биограф! Ваш Иосиф Флавий! Кому такое нужно объяснить, если не мне?

– Это невозможно объяснить, мой друг. Любое объяснение – лишь крохотная часть большой картины, фрагмент древней мозаики, которая распалась, осыпается на наших глазах. Мне предстоит собрать её заново. Чтобы понять, как она сложится заново, чтобы увидеть её всю, нужно взлететь высоко-высоко. Так высоко, мой Давид, что оттуда люди и народы – лишь песчинки, фрагменты этой мировой мозаики, которую необходимо собрать заново. Если этого не сделать, цивилизация падёт, и мир окажется во власти Асфета. У вас нет сил так высоко взлететь, чтобы увидеть новый и прекрасный мир, каким он станет, собранный заново. Но вы способны описать его рождение. Примите это.

Она говорит об империи, понял Давид. Или… обо всей Ойкумене?

– Я понимаю лишь одно, – с горечью отвечает он. – Что бы вы там ни задумали, мой народ опять будет страдать! И вы желаете, чтобы я всё это описал? Нет! Ни за что. Найдите себе другого Иосифа Флавия. А я – Давид бар Янкель бен Циони, потомок древних царей, великих царей и мятежных царей, если так будет угодно моей госпоже!

– В глаза! Смотрите мне в глаза.

Повинуясь силе, которой он никак не может противостоять, Давид смотрит в её глаза, огромные и удивительные, ярко-оранжевые. Но теперь вместо этих прекрасных, сияющих глаз девушки он видит вытянутые нечеловеческие зрачки, какие бывают у змей… и у ящериц – у саламандр, конечно. Саламандра – её аватар-покровитель, напоминает он себе, символ её царствования, и она сама для своих подданных, а значит, для него, Воплощённая Саламандра, таков первый и главный титул августы.

И он видит, как между ярко-оранжевых губ и ослепительно белых зубов движется, как будто в такт некоей неслышной мелодии, гибкий раздвоенный язык, точь-в-точь такой, какой бывает у этих ящериц, у саламандр. И он слышит, как её губы, ещё человеческие, коротко и внятно шепчут:

– На колени, мой Давид!

Повинуясь этой непонятной силе, он падает перед нею на колени, сам не свой от ужаса и изумления. Краем глаза он видит того самого центуриона, который привёз его сюда. Римлянин стоит у лестницы, должно быть, собираясь обратиться с чем-то к своей госпоже, но так и застывает, вытаращив глаза. Похоже, для него, кем бы он ни был, её превращение оказывается таким же неожиданным и ошеломляющим, как для Давида.

Не глядя на него, но, видимо, почувствовав присутствие, молодая августа делает движение свободной рукой в его сторону, как будто смахивая с невидимой доски, и этого здоровенного римлянина сдувает за борт. Мгновение спустя Давид слышит всплеск воды. Огненный взгляд пробирает его, и ему становится очень, очень жарко.

– Всё ещё не верите, что я – богиня? И не надо! Тогда поверьте, что я – монстр! Вы сами сделали меня монстром, вы все, кто с детства окружал и обучал меня! И вы тоже, мой славный, наивный Давид, среди них. Вы очень постарались сделать меня той, кто я есть, и я за это очень благодарна. Чтобы победить монстров, необходимо стать одной из них. Стать ещё сильнее и мудрее!

После этих слов облик Филис снова меняется, вновь становится человеческим. Она подаёт ему руку. Но ему не хочется вставать. Ему хочется исчезнуть – с этого корабля, из этого мира, от этой девушки, которую он знал – ему так казалось – и полагал, что любит, пять очень долгих лет. Пока она не оказалась… кем?

– Вы убили человека…

– Не убила. Он сильный, выплывет, до берега недалеко. А если нет, то значит, не судьба. Смотрите – Газа! Мы проплываем мимо города, где вы впервые встретились с Ханной, вашей будущей женой!

Давид закрывает глаза. Она всё знает, всё и обо всех. Как можно ей сопротивляться? А вдруг и вправду – богиня? Что-то ведь за этим есть. Не могут же десятки, сотни миллионов верить в то, чего на самом деле нет? Он так устал за этот день, за эту ночь… за эту жизнь. Если б можно было возвратиться на пять лет назад – что бы он тогда сделал?

– Вы ничего не понимаете и не поймёте, – заявляет Филис. – Но я могу пообещать одно. Ваш прекрасный народ будет жить! Он заслуживает лучшей доли, и он вновь найдёт себя, когда наступит срок. Вы сможете увидеть это сами, если таков будет ваш свободный, добровольный выбор. И когда это случится, вы будете знать, что в новом счастье вашего народа есть ваша роль, мой дорогой Давид.

Он открывает глаза и видит, что она протягивает ему шлем от того самого скафандра, который до сих пор на нём (а он почти забыл). Она очень красиво улыбается, и свет луны играет в её снова человеческих глазах, в перламутровых блёстках, рассыпанных по лицу. Давид вздыхает, поднимается и принимает шлем. Огни Газы отступают далее на север. Ещё немного, и земля Израильская закончится, начнётся имперское царство Египет.

– Зачем мне этот шлем?

– Наденьте его. Он поможет вам, когда мы будем возвращаться в космополис.

– А разве мы не возвращаемся?

– У нас мало времени. У меня его нет. Мне нужно быть в Палатинском дворце до рассвета, чтобы отсутствия августы там никто не заметил. А мы ещё должны навестить старого друга, который сделал многое для вас и ещё больше – для меня.

– Как это возможно? Отсюда даже на самом скоростном воздушном судне лететь до Темисии три часа или четыре… но я не вижу здесь такого судна, госпожа.

– Увидите. Мы будем в космополисе, самое большее, через полчаса, – улыбается она и манит его за собой.

Потом Давид взбирается наверх по каким-то корабельным лестницам, стараясь не смотреть по сторонам и поспевать за Филис в своём шлеме и в скафандре. Вот бы увидел его Шауль в этот миг! А ещё лучше – Шимон. Давид представляет, как у старого этнарха отваливается челюсть, и становится чуть легче на душе.

5

Молодая августа привела Давида к летательному аппарату, который он никогда прежде не видел. Аппарат имел такую же форму улитки, как хеликс августы, но был раза в четыре больше, и хеликс лежал – или был пристыкован? – на крыше этого летательного аппарата. Тот же металл, неизвестный Давиду, но не иссиня-чёрный, как у хеликса, а серебристо-серый. У аппарата не было ни крыльев, ни хвоста, он весь казался одним целым, подобием большущей капли ртути. Но Филис поднесла к нему наручный когитатор, и аппарат ожил. Открылся проём, и Давид увидел пустую кабину: ни пульта управления, ни кресел, ни руля.

Филис проверила его скафандр и шлем, затем сказала:

– Входите, не бойтесь. Я с вами!

Давид шагнул в кабину. И тут же оказался в кресле, которое возникло словно бы из ничего. Это кресло оказалось очень удобным, точь-в-точь по размеру. Следом появились какие-то ремни, они, подобно живым змеям, оплелись вокруг него, связали, зафиксировали, словно пленника – тюремные колодки. Давид запаниковал, но увидел рядом Филис в таком же точно кресле и точно так же связанную ремнями. Она улыбнулась ему, подмигнула, потом проём закрылся. Но стены – или окна? – вдруг стали прозрачными, он видел всё со всех сторон: корабль, море и родную землю, которая вот-вот закончится и перейдёт в имперскую.

– Давид, – произнесла она, – вас ждёт самое удивительное из всех ваших путешествий, такое путешествие, о котором вы не осмелились бы и мечтать. Смотрите же внимательно, и наслаждайтесь им.

Как только прозвучали эти слова, мир вокруг Давида изменился. Они взлетели, Давид сразу понял это, но взлетели совсем не так, как имперские аэросферы: те взлетали тихо, плавно, земля медленно уходила из-под ног, к этому легко было привыкнуть. Но теперь… «Серкет», гигантский крейсер, ушёл вниз за миг, и ещё спустя пару мгновений стал точкой в море, а потом совсем исчез из поля зрения Давида.

– Уаааааа! – радостно закричала Филис, как маленькая девочка, которой только-только дали покататься на лошадке.

Давид узнал Иерусалим и другие города, он увидел всю Иудею такой, какой её показывают на географических картах. Правее он увидел Нил, эту бесконечную змею воды, создавшую Египет, она уползала далеко на юг, за горизонт. Ещё чуть-чуть правее, где Нил изливался в море, разветвляясь Дельтой, он увидел огни огромного города, и сразу понял, что этот город и есть Ракот, Александрия, имперская столица Египта. Повинуясь наитию, он бросил взгляд южнее и увидел там, в начале Дельты, огни другого города, поменьше, и узнал древний Мемфис, город Птаха-демиурга, царскую и жреческую столицу, колыбель аватарианской веры, отстроенную заново уже в новой египетско-римской империи.

Тем временем их небольшой корабль продолжал подъём, и Давид перестал различать города и реки. Зато теперь он видел очертания целых континентов – Африки, Европы, Азии. Облака остались далеко внизу. Вокруг – пространства синевы и черноты, а слева по курсу – встающее Солнце. Оно оказалось не жёлтым, а белым. И звёзды, не такие, как с Земли, их было больше здесь, чем на любой, самой подробной из виденных Давидом карт небосвода.

– Мы вышли на околоземную орбиту, – сказала Филис так, как будто для неё это было в порядке вещей.

– Ещё сегодня… вчера вечером я сидел в тюрьме под Храмовой горой. И там я видел сон. Лестницу в небо. Как у праотца Иакова. Я взбирался по ней, но не один: вы шли впереди меня…

– Да, сон пророческий! – воскликнула она и засмеялась. – Из подземелья в космос, замечательное путешествие! Вы не опишете его, мой Давид, но оно навсегда останется с вами.

И, как в том сне, Давид увидел пролетающий мимо сателлит. Он щетинился антеннами и мигал огнями, по-своему приветствую нежданных космонавтов. Проследив взгляд своего спутника, Филис сказала:

– Так мы узнаём погоду. И много что ещё…

В голове Давида роились вопросы, им не было числа, но он не успел их задать. Далеко впереди, чуть правее по курсу, может быть, в тысячах километров, он вдруг увидел очень необычную звезду. Она висела прямо над Землёй, довольно высоко, намного выше, чем они летели, не двигалась, зато светилась и пульсировала. Под нею простиралась Африка, пустыня, а над нею сходились вместе космические лучи – и, собираясь в этой звезде, тончайшей иглой света устремлялись вниз, к планете.

– Эфир!! Это Эфир! – закричал Давид, должно быть, так же, как сам Архимед кричал свою «Эврику!» – Это и есть Эфир, то чудо, что даёт империи всю её мощь!

– Нет, – ответила на это Филис, – нашу мощь творим мы сами. А Эфир – лишь дар богов, опасный дар, и мы теперь никак не можем отказаться от него. Мы так зависим от Эфира, что если вдруг его не станет, если он погаснет, наша цивилизация погибнет. Так быть не должно.

– Мы можем подлететь поближе, чтобы рассмотреть его?

– Нет. Радиация испепелит нас. Но я могу увеличить изображение.

И оно увеличилось. Давид увидел обращённую к Земле линзу, состоящую из мириадов кристаллических решёток, нитей и зеркал. Что-то похожее он видел на «Серкете», но было очевидно, что не Эфир строился по подобию той смертоносной линзы, а люди пытались, как могли, воспроизвести Эфир.

– Что он такое? И откуда здесь? Вам это известно?

– Нет, – в третий раз подряд сказала Филис. – Наши учёные считают, что он был всегда. Задолго до людей. Возможно, боги создали его, чтобы черпать из космоса энергию творения.

– Боги?

– Да. Боги-нетеру. Осирис, Исида, Сет, Нефтида, Тот, Маат, Хатор и прочие, во главе с Ра. Все, кто вернулся на Землю со звёзд и воссоздал цивилизацию после великого оледенения. Вы же знаете легенды – египетские, греческие, римские? Я думаю, в них истина, укрытая пеленой тысячелетий.

– Но в тех легендах нет ни слова об источнике энергии над Землёй!

– Откуда же таким легендам появиться? Легенды составляли люди, а Эфир – секретный артефакт богов. Боги завершили свою миссию и улетели, а Эфир выключили, но зачем-то оставили здесь, на орбите.

– И он опять включился? Как? Когда?

– Мне это неизвестно, мой Давид. Должно быть, посвящённые жрецы Творца в Храме Фатума владеют правдой, но никому её не открывают, так как тайна и есть власть. Я только знаю, что это случилось, когда нашли гробницу Гора…

– Бога-фараона, сына Осириса и Исиды? Он действительно существовал?

– Да, гробницу Гора обнаружили в пустыне, откопали, стали изучать. И что-то там произошло. Кто был в гробнице, все погибли, и по всей планете прокатилась радиационная волна, её следы и теперь можно найти в ледниках и кольцах деревьев. Но зато… Эфир включился вновь, и вскоре вся империя подсела на его энергию. Эфир изменил нас, сделав теми, кто мы есть. Но так быть не должно, – повторила она. – Люди не должны во всём зависеть от чужой и непонятной, и неподконтрольной им силы. Только от своей! Но с этим нельзя ничего поделать.

– Почему? Кто-то же может его контролировать? Если эта дьявольская линза спала долгие тысячи лет, а потом внезапно пробудилась, значит, Эфир можно усыпить вновь!

– Не знаю. Все ключи к Эфиру – у синклита Храма Фатума в Мемноне. Там подлинная власть над миром, а мы – только фигурки, ползающие по земле. Нам пора спускаться, дорогой Давид.

– А можно спускаться помедленнее, моя госпожа?

– Если вас будет мутить, не стесняйтесь, здесь это нормально. Но, я надеюсь, ваш так кстати надетый костюм справится с этим.

Планета стала приближаться, Эфир немного ушёл в сторону, но Давид продолжал следить за ним. Несокрушимая космическая мощь этой искусственной звезды, совершенно изменившей жизнь цивилизации людей, ошеломляла и завораживала его. Пару часов назад его ошеломила, потрясла и ужаснула мощь крейсера «Серкет», способного стереть с лица земли целую страну, но с сравнении с мощью Эфира и она была – ничто. Эфир даёт силу всему оружию, всей экономике, всей вере, всей культуре, вообще всему в Империи. И он, Давид, видит эту силу здесь, перед собой!

Но если правда то, что та же энергия использовалась Господом в дни творения и после, чтобы молодая жизнь развилась и окрепла, значит, без Эфира не было бы и его, Давида, и всех его предков, всех иври, начиная с Адама и Евы. Согласуется ли такая смелая гипотеза с тем, что написано в Торе, в книге Берешит?

Он подумает об этом после. А пока, сколько мог, он смотрел на Эфир, пытаясь объять его взглядом, записать в свою память и глубоко-глубоко запрятать в ней. Августа права: он, первый иврим, оказавшийся в космосе, никогда и никому не сможет рассказать об этом. Он также понимал, что не имеет права спрашивать её, как сама она здесь оказалась, что это за космический аппарат, на котором они летят, и откуда он взялся. Другими словами – кто её сюда пустил, если все ключи от космоса – у тайной теократии из Храма Фатума? Двенадцать лет назад Давид сам был в Мемноне, в Храме Фатума, он пробрался туда обманом, и эта невероятная, даже для него, авантюра чудом не стоила ему жизни. Но он, конечно, не встречал там тех, кто тайно властвует над миром. Он видел лишь ментатов, иереев и учёных, собственно, это одни и те же люди. Они дали ему посмотреть на Эфир снизу, с земли, в телескоп, а теперь он наблюдает Эфир своими глазами, глядя прямо из космоса. Невероятно…

– Теперь я видел всё! Все тайны мироздания открылись предо мною… – шептал он, провожая взглядом рукотворную звезду.

Она пропала, осталась где-то позади, за его спиной. Но он продолжал видеть поток энергии, который изливался из Эфира вниз, на планету. Нет, это была не тонкая игла, как ему показалось вначале! Энергия расходилась, как струи воды из садовой лейки, и тут Давид понял, почему самое сильное излучение, уничтожившее всё живое в Мемноне и вокруг священного города, сразу под Эфиром, а чем дальше от него, тем излучение слабее и жизнь безопаснее. В Темисии, куда они летят, оно почти не ощущается, и нужны приёмные устройства, ретрансляторы и энергетические рамки, чтобы улавливать его, накапливать, а потом превращать в электричество. В его же Иудее, в десяти тысячах километров от Мемнона, изучение Эфира не ощущается вовсе, им там не пользуются. А если б захотели, мысленно поправил себя Давид, то кто б им дал? Эфир – исключительная монополия империи. Но почему-то та, кто восседает на Хрустальном троне, этому совсем не рада!

Он перевёл взгляд на неё. Филис всё так же сидела в своём кресле, но её глаза были закрыты, и она спала. Давид затрепетал. Означает ли это, что их кораблём никто не управляет? Он может разбиться! Тут же промелькнула мысль: и хорошо, и слава Господу за это! Не нужно будет никакого цареубийства, всё решится промыслом Господним. Разве его жизнь, писателя и фантазёра, не есть только самая малая плата за избавление народа иври от новых страданий, уготованных ему этой девушкой?

И эту мысль он не успел додумать до конца.

– Я не сплю, – сказала Филис и показала пальцем на висок. – Я веду корабль силой мысли. Поэтому здесь нет ни пульта, ни рулей. Они излишни. Мне удобнее им управлять, закрыв глаза.

– Откуда вы узнали, что я думаю об этом? Вы можете читать мои мысли?

– Не мысли, дорогой Давид, а токи вашего тела. Я ощущаю их, поскольку вы не умеете их контролировать. Сложив одно с другим, нетрудно догадаться, и какие мысли вас одолевают.

– Скажите… вы – ментат?!

Она беззвучно рассмеялась.

– Я не ментат. Я – больше, чем ментат! Я говорила вам, друг мой: не можете поверить, что богиня, так поверьте, что я – монстр. Когда нет собственного стержня и нет веры, в чудовищ верят легче, чем в богов. Вы – большой ребёнок, мой Давид, так поверьте, что я доброе чудовище, доброе для вас и тех, кто вам дорог.

Ему стало больно и стыдно от этих слов, и он не знал, что ответить на них. Услужливая память тут же воспроизвела ему картину – он бы всё отдал, чтобы навсегда её забыть! – как молодая августа смотрит на него глазами своего бога-аватара и легко, словно пушинку, смахивает в море огромного римлянина. Что это было? Гипноз? Морок? Или и вправду она – монстр?!

А если даже так, то что это меняет для него? Он произнёс:

– Вы дороги мне, госпожа моя…

Тёплая, уютная волна вдруг накрыла его, он почти задохнулся в ней, забылся, ощутив подъём и радость. А когда пришёл в себя, увидел впереди, прямо по курсу, бесконечное море огней вокруг большого водоёма, озера Феб, которое создали сами люди, а не боги. Эту картину невозможно не узнать, с земли ли, с космоса, но на планете не было другой такой картины. Двадцатимиллионная Темисия, крупнейший, величайший город мира, космополис, новая имперская столица… и его, Давида, новая родина, место, приютившее его семью, где он живёт все последние сорок лет жизни.

Давид взглянул на свой наручный когитатор. Только половина четвёртого! Эта бесконечная ночь никак не кончится. Но в Темисии, он знает, и ночью везде, всегда светло, почти как днём: огромные аэростаты висят над городом и освещают его.

Вот они! Давид видит их сверху, они приближаются, вырастают, потом он начинает различать гладь озера, великий канал Эридан, соединяющий озеро Феб со Средиземным морем, затем проспекты и строения: Палатиум, Пантеон, Капитолий, Народный дом, Квиринал и другие. Это Темисия! Сколь бы ни был населён Нанкин, сколь ни прекрасен сказочный Ангкор и сколько бы ни перестраивал Бахрам свой новый Вавилон – им никогда не превзойти Темисии, столицы Ойкумены, где слились душа Египта, красота Эллады и величие Рима. Он не хочет признаваться себе в этом, но он счастлив вернуться сюда.

И в какой-то миг ему кажется, что он видит свой дом на берегу озера, в Иудейском квартале, на земле, которая принадлежит диаспоре почти семьсот лет, но которую у неё хотят отнять, а весь народ из города изгнать.

Он не успевает рассмотреть свой дом, так как корабль поворачивает в сторону Княжеского квартала и минуту спустя мягко опускается на крышу какого-то дворца, исполненного, как и все здесь, в греко-римском стиле. Давид приглядывается и узнаёт его. Конечно, он на этой крыше не бывал, но он входил во дворец, и не раз, с парадного входа. Случалось, даже с чёрного!

Туго соображаю, думает он, мне нужно было сразу догадаться, кто этот «старый друг», который много сделал для него и ещё больше – для неё.

– Если не хотите, не ходите, я пойду одна, а вы поспите.

– Нет, – вздыхает Давид, – я хочу. Давайте навестим его.

6

Филис помогла ему снять шлем и скафандр, но как только Давид покинул летательный аппарат, выяснилось, что он не может идти. Давид упал, растянувшись на крыше дворца.

– Сколько вам со мной мороки, госпожа…

Она пожала плечами.

– Нисколько.

А в следующий миг, он даже не успел опомниться, всадила ему шприц, но не в плечо, а в шею. Давид ощутил укол и боль, голова закружилась, и ему почудилось, что он теряет сознание. Филис присела, коснулась его шеи и проверила зрачки.

– Жить будете.

– Что… что вы мне ввели?

– Гормон. И энергетик. Вставайте, у нас нет времени на воздушные ванны.

Давид попытался встать, это у него получилось, но такого же прилива сил, как после спасительного укола в иерусалимской темнице, он не чувствовал. Он чувствовал слабость, а ещё больше – стыд. Стал слишком стар для таких приключений! Для любых. А эта девушка без них не может жить, бесстрашная, неутомимая, готовая на всё ради своего долга, как она его понимает. Когда же она спит?!

– Когда же вы спите, моя госпожа?

– Боги не спят!

Давид тяжко вздохнул и побрёл за нею по крыше дворца. Крыша была плоская, слегка наклонная, он чуть не свалился, неосторожно посмотрев вниз. Здесь высоко, если упадёт, навряд ли выживет, и никакие гормоны с энергетиками ему тогда не помогут.

– Мы спустимся по водосточной трубе, – сказала Филис. – Этажом ниже есть окно для вентиляции, оно всегда открыто. Я сниму решётки, мы пролезем внутрь. И оттуда проберёмся во дворец.

Услышав это, Давид сел на крышу, поджав ноги, как персидский дервиш, обхватил лицо руками.

– Почему все цари как цари, все сидят на попе ровно, греют свои троны, кувыркаются в постелях, скачут на конях, управляют ладьями и яхтами. А вы? Вы!! Погружаетесь на дно морей, в космосе летаете, по пещерам лазаете, по трубам, по горам. Я писатель, но даже я не в состоянии представить, где ещё! И вам всё мало! А если бы ваши подданные узнали вдруг, чем занимается их фараон, императрица и богиня? Пожалуйста, не нужно больше мне показывать… что показали мне на крейсере «Серкет». Лучше… лучше…

Давид закашлялся и стал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на землю. Так же внезапно, как оно пришло, удушье отступило. Филис села рядом с ним, обхватив колени руками.

– В вашем «Путешествии в Тибет» описано, как вы взбираетесь на высокую гору, чтобы прийти на помощь окружённому волками далай-ламе. В «Путешествии в Ангкор» вы сражаетесь с тигром и спасаете кхмерскую принцессу, а потом провожаете её домой, отбиваясь от стаи обезьян. В «Путешествии в страну горячих льдов» вы терпите кораблекрушение на отдалённом острове, где среди гейзеров и ледников живут огромные плотоядные птицы; но вы приручаете одну из них и, оседлав её, как герой Беллерофонт крылатого коня Пегаса, добираетесь на ней до Каледонии. В «Путешествии на край Земли» вы прячетесь в чреве огромной акулы, а потом нападаете – акула нападает, вы внутри – на пиратов, которые разграбили и потопили торговый корабль вашего близкого друга. Эту историю вы стащили из книги Иова, но что насчёт «Путешествия в страну джиннов»? Там вы, выбившись из сил, бредёте по пустыне, у вас нет ни еды, ни воды, но вы не сдаётесь, потому что дали слово шаху привезти с гор Памира чудесный цветок, способный исцелить его единственную дочь. И вот, в последний миг, совсем-совсем без сил, уже на пороге смерти, вы спотыкаетесь о старый глиняный кувшин, торчащий из песка, проваливаетесь вместе с ним в бездонную пропасть, кувшин разбивается, оттуда появляется могучий ифрит, и он вас спасает! Я помню все ваши истории, мой дорогой Давид, они прекрасны, но ответьте мне: как же вы сумели совершить все эти замечательные подвиги, если боитесь спуститься по простой водосточной трубе?

Пока она всё это говорила, он покрывался краской, как тот сваренный вживую рак, и чувствовал себя немногим лучше. Но спорить с нею он уже не мог, с него довольно. Ни сил нет, ни стремления. И пусть что хочет с этим делает. Она же требует одной лишь правды – так пусть её узнает, наконец.

– Я всё наврал, – сказал Давид. – Ничего со мною не было. И сам я не был ни в Тибете, ни в Камбодже, ни в Индии, ни в Китае, ни на каком краю Земли. Даже в Британии я не был! Нигде севернее Германии, южнее Эфиопии и восточнее Персии. Всё, что написано в моих «путешествиях», выдумка от самого начала и до самого конца. И всё, что вам рассказывал помимо этих сказок. Я враль, а не герой, моя могущественная госпожа. Можете теперь казнить меня за это.

Признавшись, он готов был ко всему, от презрения до гибели, и неизвестно, какой исход горше для него. Он почти смирился с тем, что Филис отвернётся от него, сочтёт его предателем и бросит. Вместо этого она засмеялась, и её приятный, журчащий смех пробрал Давида до костей. Обняв его, поцеловала в щёку тёплыми губами и сказала:

– Вы полагаете, я этого не знала? Знала всегда, едва лишь встретив вас. Нет, вы не враль. Вы – сочинитель. Вы – писатель-фантазёр. Вы сумели так придумать свои путешествия, что в них поверили, как в настоящие. Они и стали настоящими! И люди в них черпали вдохновение и силы. Я черпала! За день до коронации меня пытались изнасиловать, потом убить. У них не получилось, я спаслась, но до коронации остался час, а я была одна в пустыне, без еды и воды, с раненым другом на руках, которого я не могла бросить, потому что вы бы его не бросили. Я вспоминала ваше «Путешествие в страну джиннов» и шла вперёд, как вы, я верила, что справлюсь, как справились вы, что мне придут на помощь, как пришли на помощь вам. Так и случилось!

– Неужели… джинны?

– Тени. Так они сами себя называют, свободные от империи, способные скрываться от неё в самых дальних глубинах сахарской пустыни. Джиннов не бывает, мой Давид.

Она наклонилась к нему и ещё поцеловала в щёку, прошептала на ухо:

– Мой любимый сочинитель. Мой герой! Герой – не тот, кто совершает подвиг, а тот, кто вдохновляет на него.

Пока Давид приходил в себя, она исчезла, и у него появилась тщетная надежда, что она о нём забыла, или у августы нашлись более важные и срочные дела. Но вскоре в крыше отворился люк, оттуда появилась её голова, потом рука. Филис поманила его, и Давиду ничего не оставалось, как встать и идти к этому люку. Он оказался мал, Давид едва протиснулся, зато дальше была лестница, крутая, длинная и узкая, но по ней можно было идти.

Спустившись, они оказались в небольшой комнате, где уже находился человек в одеждах дворцового слуги. Он лежал на полу и смотрел в потолок стеклянными глазами. Филис перешагнула через труп, прошла к двери, оглянулась на Давида, пожала плечами.

– Случается, что людям не везёт. Сердечный приступ. Если у него была семья, верные люди ей помогут.

На этот раз он ничего не стал ей говорить, осторожно обошёл мертвеца, стараясь не смотреть ни на него, ни на неё. Зачем всё это было – радостная встреча посреди ночи и тяжкий разговор на крейсере, пугающий взгляд Саламандры, нелепая смерть центуриона, космический полёт, Эфир, вновь трудный разговор, разоблачение героя, а потом его восстановление в правах, и вновь чья-то нелепая смерть – куда, зачем, ради чего?..

За дверью оказался длинный коридор, за ним ещё, арки, вестибюли, коридоры, повороты. Дворец большой, достойный княжеской династии потомков Фортуната, но Филис двигалась в нём так уверенно, как будто это был Палатиум, её главный императорский дворец. Давид поспевал за нею, думая о том, что, если ещё кому-нибудь не повезёт повстречаться ей на пути, будут и новые трупы. Поэтому он крался тихо, словно вор.

Наконец, они пришли в ту часть дворца, где Давид уже бывал. Здесь находились покои хозяина. За одним из поворотов они столкнулись с юношей в белом халате, он нёс поднос с медицинскими инструментами. Увидев Филис, замер, вытаращив глаза, и чуть не уронил свой поднос. Она успела подхватить его, а юношу – прижать к стене.

– Не убивайте, умоляю! – зашептал Давид, хватая августу за локоть. – Это Хаим, мой племянник, сын Хирама!

– Руки, – отозвалась она. – Я знаю, кто он. А он знает меня. Правда, Хаим? Приведи отца, но тихо.

Хаим закивал, взял свой поднос, пошёл обратно. Филис обернулась к Давиду, сверкнула глазами:

– Коснётесь ещё раз – умрёте. И не от моей руки.

– Простите… Хирам здесь? Среди ночи? Не может быть! Откуда вам известно?

Она не ответила, а через минуту появился сам Хирам, в таком же точно медицинском халате, как его сын. Хирам был выше и плотнее своего младшего брата, но совершенно лыс, без бороды и без усов, под сократовским лбом – крупный нос с горбинкой. Глаза, как заметил Давид, красные, воспалённые.

Увидев Филис и Давида в этом коридоре посреди ночи, он не проявил удивления, поклонился молодой августе и сказал:

– Два часа назад был приступ. Вызвали меня, я был тут рядом, у другого пациента. Успели, реанимировали. Приходит в себя. Шутит.

Но и она ничуть не удивилась этим новостям, как понял Давид. Уже всё знала?

– Прогноз?

– Неделя. Месяц, максимум. Не больше. Это может случиться в любой день, Ваше Величество.

– Вы так мне говорили год назад. Давали ему полгода жизни. А он жив до сих пор! И будет жить, покуда я сама не отпущу его. Вам следует переселиться во дворец, профессор Циони, – добавила она, – чтобы постоянно быть при князе, а не бегать, как мальчик, на вызовы.

– Но у меня он не один! Есть и другие пациенты.

– Передайте их другим врачам. Все неудобства и расходы будут вам возмещены.

Хирам набычился.

– Тут дело не в расходах, госпожа. Организм его высокопревосходительства на пределе сил. Множественные метастазы в костях, лёгких, печени и других внутренних органах. Я врач, но я не бог…

– А я бог, – отрезала Филис. – Богиня. Чудо по моей части. Ваша задача – совершить научный подвиг. И у меня есть кое-что ещё, что может вас вознаградить за этот подвиг.

Она достала из кармана лётного костюма две небольших оранжевых конверта с имперским орлом, восседающим на земном шаре, и сдвоенной буквой «Ф» – Филиция Фортуната. Один из этих конвертов протянула Давиду, а другой – Хираму.

– Весной ваш брат Давид мог получить гражданство Рима, – сказала она, обращаясь к Хираму, – но не решился. Я эту возможность сохранила, а на днях один из наших подданных, сириец, кому за выдающиеся заслуги перед Римом было даровано патрисианское достоинство, отошёл к небесным аватарам, не успев принять его. Итак, есть две вакансии. В этих конвертах ваши имена, братья Циони. Приняв имперское гражданство, вы получите патрисианскую фамилию Ционин и собственный фамильный домен, как у всех патрисов. В него также войдут ваши жёны и дети, и дети их детей, и так далее. Новые имена для себя и членов семьи выберете сами из Кодекса патрисианских номенов. Когда и как принять гражданство, вы решите сами. Но не затягивайте, это может быть опасно.

Вот оно что, думает Давид, не чувствуя ни радости, ни горя. Снова имперское гражданство, но теперь для обоих братьев Циони. Ещё днём никакого не было, а тут сразу два! Иудеи и Рима, этнархии и всей империи. Господи, сколько возможностей! Он может переехать с семьёй в Иудею, даже в Иерусалим, и нет сомнений, что этнарх это теперь проглотит, не посмеет его тронуть – его, полноправного римского гражданина, да ещё и знатного патриса. Он также может оставаться жить в Темисии, но переехать из Иудейского квартала куда сам захочет, в любой район столицы, где прилично жить имперской знати. И никакой плебей, как прежде, не посмеет оскорбить его. А ещё он может не вскрывать конверт, не принимать патрисианское достоинство, а быть собой, не Ционином, но Циони, оставаться Давидом, сыном Янкеля, цадика из Иерусалима, ещё – Давидом Хасмонейским, чьим именем подписаны все его книги…

Сколько возможностей, Господи! «Я никогда не лишаю моих подданных выбора», –любит говорить она. Всё правда: не лишает, а даёт этот свободный, добровольный выбор. Умеет, как никто, создавать такие ситуации, когда деваться некуда, а нужно делать этот тяжкий выбор.

Хирам берёт драгоценный конверт, затем конверт Давида, прячет в халате. Младший брат не помнит, чтобы старший плакал, но теперь в глазах Хирама слёзы. Профессор Циони опускается на колени перед молодой августой, касается пола своим широким сократовским лбом.

– Моя богиня и госпожа. Благодарю за ваш бесценный дар. Однако… даже у Вашего Величества нет власти над жизнью и смертью.

– А я думаю, есть, – и она протягивает руку вперёд.

Из-за поворота появляется Хаим, сын Хирама, молодой, здоровый парень, но теперь он едва переставляет ноги, не идёт, а ковыляет, спотыкаясь, пытаясь зацепиться за стены, но руки юноши сползают, он судорожно хватает ртом воздух, как недавно сам Давид на крыше, лицо Хаима синеет, становится почти как у утопленника.

Филис опускает руку на плечо Хирама.

– Сегодня же переселяйтесь во дворец, профессор Ционин. Вы отвечаете за жизнь князя Корнелия, покуда я сама не отпущу его к небесным аватарам.

Она проходит, проплывает мимо них и исчезает за поворотом коридора.

– Сынок… брат… – плачет Хирам, обнимая Хаима и Давида.

– Переселяйся, делай что она велит, – шепчет брату Давид. – Нет у нас другого выхода.

– Мои пациенты…

– Мертвы.

– Что? Они живы!

– Они мертвы. Теперь у тебя только этот. И от него зависят наши жизни.

Все блага мира в одной руке и невидимая удавка в другой. Всегда свободный, добровольный выбор! Всё как она любит, думает Давид.

7

Хирама зовут к больному, Давид спешит за братом. Чтобы там ни было, он должен видеть всё своими глазами. Зачем иначе Господь привёл его сюда?

Покой, куда вступает он вслед за братом, большой и очень светлый. Видимо, прежде здесь была спальня хозяина. Но теперь спальня – медицинская палата. Воздух в ней чистый и свежий, такой, как снаружи, его создают специальные устройства (Давид это понимает), но воздух этот неживой. От постели больного веет дыханием Танатоса.

Он сразу же видит её: постель огромная, богатая, вокруг какие-то приборы, с экранами и без, трубки, баллоны, чего тут только нет – целая машина для поддержания угасающей жизни, вернее, её удержания в призрачном теле.

А в глубине этой кровати-машины – обтянутый кожей скелет, едва прикрытый простынёй, маленькое тельце, испещрённое язвами и гематомами. Давиду нехорошо, он чувствует ужас, стыд и отвращение, он так хочет не верить – но он верит: это и есть его многолетний патрон и меценат, почётный сенатор, князь, консуляр, великий и славный политик, тиран, негодяй, многолетний правитель империи, при котором она достигла вершин своего могущества; а когда он пал – и это могущество пало.

Корнелий Марцеллин поднимает руку, похожую на кость, и показывает ему костлявыми, как у самой смерти, пальцами знак «V», победы:

– Давид! Что ты здесь делаешь? Я устал от твоей болтовни.

Филис сидит на краю кровати, совсем рядом с Корнелием, и держит руку больного в своих ладонях. На её лице – ни страха, ни отвращения, лишь теплая улыбка. Какая у неё выдержка, невольно восхищается Давид. Есть что-то бесконечно трогательное в этой картине: прекрасная девушка, полная жизни, и рядом этот страшный умирающий старик, которого она отчаянно стремится удержать на своей стороне реки времени. Красавица и чудовище! Хотя… как теперь понять, кто из них большее чудовище?

С другой стороны постели больного Давид стоят двое – пожилой, но очень моложавый мужчина и женщина средних лет, строго одетая, в больших очках, она похожа на учительницу. Если не знать, кто они, нетрудно ошибиться. Но Давид знает: это Гай Марцеллин, младший брат Корнелия, князь и сенатор, глава фракции популяров, и его дочь Юлия Марцеллина, княгиня, бессменный квестор Казначейства и министр финансов во всех правительствах империи с конца прошлого века. С тех самых пор ходят слухи, что Корнелий надеется передать им власть, или брату, или племяннице. Но дальше разговоров дело не идёт, и Давид знает почему: Гай Марцеллин – добросовестный администратор, Юлия – финансовый гений, но они не политики, и сам Корнелий за годы своего правления приучил их смотреть ему в рот, а иначе они не умеют. И теперь они здесь, измотанные и растерянные, судя по их лицам, давно смирившиеся с неизбежным уходом глава дома, но так и не решившие, что делать дальше без него.

– Я даровала братьям Циони патрисианское достоинство, – говорит Филис, – и подумала, что вы захотите их с этим поздравить, князь Корнелий.

– О! Захочу. Ты уже выбрал себе новое имя, Давид?

Я ещё не принял ваше гражданство и не знаю сам, приму ли, думает ответить Давид, но молчит, лицо его краснеет.

– Что, великий писатель, язык проглотил? – ухмыляется этот беззубый полутруп. – А какой был графоман и пустозвон! Даже я не мог заткнуть его фонтаны.

– Наш дорогой Давид пока стесняется и размышляет, – мягко улыбается Филис. – Вы же знаете нрав творческой интеллигенции, они за всё переживают и ни на что не могут решиться, если их не подтолкнуть. А пока он поживёт у вас, совместно с братом. Надеюсь, вы не против, князь Корнелий. Пусть князь Гай выделит для них комнаты во дворце.

– Что? Я против! Разумеется, я против. Не нужен он мне здесь. Если в газетах прознают, что князья Марцеллины укрывают семейку ивримов, многие сенаторы покинут нашу фракцию. Что на это мне ответить на суде небесных аватаров? Что я ещё и фракцию свою развалил?

Давид отводит взгляд и смотрит в пол. Этот человек чуть дышит, но даже на пороге смерти способен думать только о политике.

– Князь Гай, – спрашивает Филис младшего брата Марцеллина, – какова расстановка сил в Сенате?

– У правительства Юстинов неустойчивое большинство, – отвечает тот. – Если среди популяров возникнет конфликт из-за иври, оно станет устойчивым.

Гай недоговаривает, мрачно думает Давид. На самом деле никакого конфликта из-за иври нет. Популяры на стороне плебейских вожаков и стоящих за ними магнатов, которые добиваются выселения народа Книги из Темисии. Если правительство оптиматов падёт, а популяры придут к власти, диаспору выселят за границы города.

– Неужели нет средства убедить вас принять этот риск ради нашего друга Давида? – спрашивает Филис уже у Корнелия.

Тот задумывается, или делает вид, что задумывается, и все здесь его ждут. Наконец, Корнелий изрекает:

– Есть только одно средство для меня пойти на этот риск, Божественная.

– Внимаю вашей мудрости, князь Корнелий.

– Когда правительство Павла Юстина падёт, вам стоит поручить моей племяннице создать новое.

Молодая августа вспыхивает и встаёт с постели Корнелия. Давид следит за её лицом. Оно прекрасно, как всегда, но теперь на нём пылает гнев.

– Я неоднократно говорила вам, мой друг, что не стану заключать такие сделки. Неужели все страдания и испытания, постигшие нашу империю, были только для того, чтобы заменить одну семью у власти на другую? И чем тогда вы, Марцеллины, будете лучше Юстинов? Для меня нет княжеских домов, я знаю только римлян!

Скрестив руки на груди, она отворачивается. Проследив её взгляд, Давид поворачивается тоже и сразу видит на противоположной стене, обращённой к постели больного, огромный, во всю высоту покоя, портрет.

Он уже видел его. Все его видели. Оригинал находится в Сенате, а здесь – уменьшенная копия. На портрете – августа Филиция в пурпурной императорской тоге, в её волосах – золотая диадема с лавровыми венками и сполохами застывшего пламени, на груди – анх, символ жизни, рядом статуэтка Птаха, в одной руке августы – империапант, хрустальный скипетр Фортунатов, а в другой – книга, на обложке которой легко прочитывается имя автора – Ἀριστοτέλης (Аристотель) и название книги – Πολιτικά (Политика).

Этот портрет великолепен, нет никого, кто им не восхищался бы, как твёрдо знает Давид. Но зимой и в начале весны этот парадный портрет оказался в центре грандиозного скандала, Давид ещё застал его, вернувшись из Персии. Скандал затронул высшие слои столицы и едва не привёл к отставке правительства оптиматов.

Тому нашлись две причины. Во-первых, Хрустальный трон традиционно вне политики, он слишком высоко над нею, его вмешательство в дела правления считается недопустимым. Императорский престол лишён реальной власти, чтобы избежать злоупотреблений ею и уберечь империю от тирании, как это случалось часто в Древнем Риме. Конечно, в жизни этот негласный запрет на участие Дома Фортунатов в политике соблюдается далеко не всегда. Из понимающих людей никто всерьёз и не рассчитывал, представляя себе нрав новой августы, что она будет покорно утверждать решения правительства, даже не вникая в них, как поступали её отец или сестра, не ночью будут упомянуты. Но нельзя же демонстрировать это открыто! «Политика» Аристотеля в руках молодой августы – само по себе политическое заявление, откровенный вызов тысячелетней традиции!

А во-вторых, портрет августы написал художник с крайне неподобающей для этого репутацией – Ефрем Афинянин, грек в самом неприличном смысле слова, развратник и прелюбодей, сатир, козлиная душа, поклонник Вакха и любитель мальчиков, один из которых, по имени Эпафродит, оказался, к тому же, нечестивым рабом из семьи эгейских пиратов, запрещённых по всей империи. Ефрем – великий живописец, кто бы с этим спорил, но разве нельзя было отыскать для такого важного портрета художника поприличнее?

Отдельную изюминку скандалу добавляло то, что портрет августы заказал сам князь Корнелий Марцеллин. Все знали, он смертельно болен и вот-вот умрёт, но авторитет его был высок. На деле он и контролировал, через верного брата Гая, фракцию популяров. Причём и сам он не таился, что заказал порочному художнику портрет августы, и все гадали, зачем многоопытному князю Корнелию это понадобилось. Знаменитый политолог-психоаналитик Ставрос Белковер договорился даже до того, что якобы Корнелий, затаив смертельную обиду на своих коллег в Сенате (и было за что!), нарочно ссорит их, чтобы напоследок, умирая, вдоволь поглумиться.

Насколько знал Давид от своего патрона, это-то и было правдой, с той только разницей, что никакого злого умысла Корнелия не имел, но его всё это очень забавляло, он следил за скандалом вокруг портрета, как за театральным представлением.

Сенаторы переругались, одни требовали от принцепса Сената и первого министра дать согласие на размещение портрета в Капитолии, другие требовали этот портрет отвергнуть, а иные – даже уничтожить, но Павел Юстин, как обычно, твёрдую и однозначную позицию занять не смог. Сама августа Филиция хранила гордое молчание и в скандале вокруг своего портрета никак не участвовала.

Тем временем страсти накалялись, и в начале апреля наступила жуткая развязка. Кто-то подстерёг художника и лишил жизни тем самым образом, которым тот грешил, всадив кол между ног. На следующий день глав обеих сенатских фракций позвали в Палатиум. Что там говорила им августа, Давид не знал, но в течение недели скандал вокруг её портрета схлынул сам собой. Портрет внесли в Капитолий, но установили не в центральном зале, где проходят заседания Сената, а над лестницей при главном входе. Так что теперь не только сенаторы, но все посетители Капитолия видят этот замечательный портрет и кланяются той, кто изображена на нём. А злоумышленников, убивших живописца, до сих пор не нашли, и все уже о них забыли.

– Мой самый любимый портрет! – улыбается Филис, проследив взгляд Давида.

Он подходит к ней и шепчет на ухо:

– Госпожа моя! Прошу вас, не решайте за меня, где теперь мне жить. Вы сами предоставили мне этот выбор.

Филис смотрит на него, подмигивает, поворачивается к постели:

– Князь Корнелий, обещаю вам, что новое правительство я поручу создать вашей племяннице.

Княгиня Юлия Марцеллина открывает рот от изумления, но тут же овладевает собой и снова превращается в прилежную учительницу. Интересно, думает Давид, а ей известно о тайных счетах, куда «верные люди» августы переводят огромные деньги для жилищного строительства в Ханаане? Возможно ли провернуть такую аферу без ведома гениального финансиста?

Филис возвращается к постели умирающего князя, берёт его руки в свои и произносит с теплотой, какую он, Давид, не мог бы и представить:

– Я должна покинуть вас, мой друг, но знайте: и когда меня не будет в вашем доме, я останусь с вами. Вы дороги мне, как никто в этом городе, и я сделаю всё, что во власти богини, чтобы сохранить вас. Не покидайте меня. Я вернусь.

Она встречается взглядом с Хирамом, он ей кивает, она кивает в ответ, потом все, кроме Корнелия, кланяются ей, и Филис, наконец, их оставляет. Давид чувствует грусть, облегчение, но, вместе с тем, невероятную усталость.

– Она бесподобна, – говорит Корнелий. – Самое восхитительное политическое животное из всех, каких я видел, а я видел их немало. И теперь мы знаем, что со всеми вами будет дальше!

Политическое животное, думает Давид, и переводит взгляд на портрет. Да, это говорил философ Аристотель о человеке как о социальном существе, но очевидно, князь Корнелий, не философ, а политик, подразумевает какое-то иное «политическое животное».

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает брата Гай.

А дочь Гая замечает:

– Дядя, если я возьмусь формировать правительство, то потеряю Казначейство.

Живой скелет в постели ухмыляется.

– Тебе не придётся делать это, дорогуша. Точно не теперь. Вы все глупцы и зря едите мой хлеб. Вы ничего не понимаете в политике.

– Так объясните нам, ваше высокопревосходительство, – говорит Давид, он очень хочет спать, он хочет убежать от всех этих людей, от политических животных; но он хочет и понять их, как писатель.

Корнелий смотрит на него, потом на остальных, словно решая, можно ли доверить этим недалёким людям откровение.

– У меня есть ещё одна племянница. Забыли?

Давид тут сразу вспоминает: вечная соперница Корнелия, также неоднократный первый министр, а ныне – мать первого министра и глава фракции оптиматов.

– София? София Юстина? Опять? Но она же на ножах с августой.

– Именно поэтому, дружок. Пусть Юстины разгребают всё дерьмо, какое сами наложили. А когда они утонут в нём, наступит ваша очередь спасать державу, – он смотрит на Гаю и Юлию. – Когда меня не станет, будете заглядывать ей в рот, – переводит взгляд на портрет августы, – и делать всё, что она скажет. Вы все, дорогие мои, будете ползать перед нею на коленях. И радоваться, радоваться, что даётся вам, глупцам, такое счастье!

– Она не любит, – говорит Давид, – когда перед нею пресмыкаются.

– Она полюбит, – ухмыляется живой скелет. – Это сильнее её, и это дело наживное.

– Но это тирания, – мрачно произносит Хирам, профессор медицины, врач-онколог, за которым Давид никогда прежде не замечал интереса к политике.

– Да. Тирания. У вас будет самая восхитительная тирания в истории, Периандр и Поликрат иззавидовались бы! А вы хотите демократии? При демократии вас перебьют, профессор. Вам, вашему брату сочинителю и всей вашей семейке лучше бы свалить из города. Бегите, покуда есть время! Можете пожить у меня, но недолго. Гай, подыщи им комнаты, достойные патрисов.

Младший брат Корнелия бледен, как и его дочь, но он кивает, он всегда и во всём послушен старшему.

Но Давид не может так уйти.

– Объясните всё-таки, что происходит. Почему мы должны бежать из Темисии? Кто нас перебьёт и за что? Мы законопослушные подданные.

А отныне и граждане, мысленно добавляет он.

Корнелий зевает, видно, он устал, но всё же отвечает:

– Давид, ты умеешь сочинять, но не умеешь думать, складывать одно с другим. Хорошо, я объясню для самых глупых. На нас снова наступают Тёмные века. У Божественной Филиции есть цель спасти державу и цивилизацию от варварства. Как сказали бы здесь наши иереи, спасти весь мир от хаоса Асфета. Эта цель намного выше интересов фракций или кланов. Но у Её Величества нет власти, чтобы эту цель достичь. Власть – у правительства, сенаторов, магнатов, делегатов, куриалов, армии и специальных служб. Поэтому ей нужно, оставаясь за кулисами, всё время проявлять их неспособность, чтобы граждане потребовали сами у богов уверенной, твёрдой и мудрой руки. И она искусно это делает. Я сам её учил.

Он гордится ею и как ученицей в политике, и как… дочерью, понимает Давид. Внучкой? Ему – семьдесят семь, а ей – всего семнадцать. Кем нужно быть, чтобы лишить невинности родную дочь (и потерять её), а неродную – политической невинности?

Корнелий продолжает:

– Теперь о бедных иври. Ваши земли в столице давно приглянулись плебейским магнатам, они ходили с этим и ко мне, когда я был у власти. Но теперь у власти слабое правительство, которое боится говорить магнатам «нет». Это придаёт им наглости. Они действуют через плебейских делегатов, а те подбивают толпу против вас. Но так не может продолжаться вечно. Котёл страстей взорвётся. Я бы не хотел до этого дожить, но, судя по решимости Божественной Филиции, придётся.

Он умолкает. Хирам с беспокойством смотрит на экраны у постели Корнелия, подходит, что-то регулирует.

– Её Величество любит народ иври, и она способна прекратить всё это, – замечает Давид, вспоминая о том, как быстро и решительно августа вызволила его из темницы в Иерусалиме.

– Довольно, брат, у князя снова падает давление, – говорит Хирам.

Больной дышит тяжело и редко, но смотрит на Давида с грустью и сочувствием.

– Ты ничего не понял, дурачок. Она на вашей стороне, она вас любит, уважает, да, всё так. Но она политическое животное, она хищное политическое животное… Ей не нужно это прекращать... Ей нужно, чтобы котёл взорвался… всех разбросал и изранил…

Корнелий теряет сознание. Хирам занимается с ним, вызывает подмогу. Являются Хаим, его сын, и ещё какие-то люди в халатах. Давид не может им ничем помочь, он только смотрит – устало и почти безучастно. По выражению лица брата понимает, что Корнелий Марцеллин жив, его состояние снова удалось стабилизовать.

Давид отворачивается от кровати-машины, смотрит на последнее творение Ефрема Афинянина. Молодая августа на своём портрете как живая, от неё невозможно отвести взгляд, этот портрет будоражит дух и вдохновляет на подвиги. Подобно Эфиру, который он видел своими глазами, этот портрет излучает величие, уверенность, достоинство, могущество и… смерть.

Хирам подходит сзади, берёт его под руку и уводит вслед за Гаем Марцеллином.