После смерти

Глава 1

Они расстались, как расстаются люди, которые слишком долго любили друг друга, чтобы расстаться спокойно. Вера была уверена, что Николай лгал ей во всём, что важно, что он мало-помалу отдалял от неё тех, кто был ей дорог, и что если проследить нить её несчастий за последние годы, нить эта неизменно приведёт к нему. Она видела в нём человека, который разрушал её жизнь тихо и терпеливо, как разрушает воду камень.

В последний их разговор, стоя уже у двери, она сказала ему слова, о которых после долго не могла вспоминать без стыда:

— Я хочу, чтобы ты умер. Тогда, может быть, в моей жизни станет наконец тихо.

Николай не ответил. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого давно перестали удивляться, и только когда за ней закрылась дверь, сел за стол и долго не зажигал свечи.

Через несколько дней он умер. Несчастный случай, о котором говорили скупо и неохотно, как говорят о вещах, которые никому не хочется объяснять дважды.

Вера пришла в его дом за неделю после похорон, чтобы забрать оставшиеся вещи, так велел ей рассудок, хотя сердце, по правде сказать, к тому дню уже почти ничего не чувствовало. Она не плакала, собирая свои книги и старую шаль, забытую здесь ещё зимой. Более того, в глубине её существа шевелилось нечто похожее на облегчение, и она сама ужасалась этому чувству, но не могла его прогнать.

В шкафу, среди его вещей, она нашла деревянную коробку, задвинутую под бельё так, точно её берегли не от чужих глаз, а от собственной руки, которая всё не решалась её выбросить.

Внутри лежали не письма, а то, что не успело стать письмами. Листы, вырванные из тетради, многие смяты и снова разглажены, видно, он не раз брался их уничтожить и не находил в себе решимости. Большая часть строк была перечёркнута так яростно, что перо прорывало бумагу; уцелевшие слова складывались в фразы без конца: «Она не такая, как вы думаете, просто…» и дальше ничего, только след пера, вдавленный в бумагу без единого слова.

Один лист остался цел.

«Если ты это читаешь, — было написано в нём, — значит, я не успел разорвать его, хотя вовсе не собирался отправлять.

Ты сказала это не мне. Ты сказала это себе, а я лишь стоял рядом и слышал. Я знаю эту разницу, даже если ты сама её не знаешь.

Не думай, что я умер тебе назло или тебе в угоду, я вовсе не собирался умирать. Мне просто надоело слышать, как ты извиняешься за меня перед людьми, которые не видели и половины того, что видел я. Я хотел однажды написать это своей рукой, а после сжечь, чтобы легче стало хотя бы мне одному.

Не сжёг. Сам не знаю почему».

Подписи под этими строками не было. Дата стояла за два дня до того вечера, когда она сказала ему свои страшные слова у двери.

Вера долго сидела на полу возле шкафа, среди его платья, всё ещё хранившего запах его дома, и не могла решить, стало ли ей от прочитанного легче или тяжелее. Она поняла одно: перед ней было не письмо, которое кто-то предназначал ей в утешение, а то, чему вовсе не полагалось быть прочитанным.

И в этом была вся горечь её открытия. Если бы он отправил эти строки, в них можно было бы увидеть прощение. Но он не отправил, а значит, перед ней лежал не подарок, а случайно уцелевший осколок человека, который устал, не успел ни разлюбить её до конца, ни простить, ни объясниться, и умер безо всякой связи с её словами, единственно по нелепой воле случая.

И это было страшнее всего, что она могла себе представить. Ибо если бы он умер за неё, в её вине была бы хоть какая-то опора, хоть какой-то смысл, за который можно было бы держаться. Теперь же не было и этого: осталась одна лишь пустота да вопрос, на который она не находила в себе сил ответить.

Что страшнее когда человек умирает, которого ты любишь, или когда он умирает, думая, что ты его ненавидишь?