Пока я здесь

Глава 1

Морфин накрывал Мишу как тёплая вода. Сначала медсестра Галина Петровна находила вену на тонкой, почти прозрачной руке, потом из шприца в него вливалась какая-то жидкость, и боль, которая весь день сидела в животе, как большая чёрная кошка, потягивалась и уходила в соседнюю комнату. Стены палаты становились похожи на коралловые рифы, и Миша уплывал.

Ему было семь лет, и он знал про себя всё. Взрослые думали, что дети такого не знают, и старательно говорили при нём шёпотом. Но шёпот в маленькой палате слышен лучше крика.

Сны были разные. В первых были ангелы, такие, какими их рисовали в книжке, которую принесла бабушка: большие, с белыми крыльями, пахнущие воском. Они стояли вдоль длинного коридора и молчали. Миша шёл между ними и всё ждал, что кто-нибудь заговорит, но они только смотрели поверх его головы.

Потом пришли демоны. Они оказались не страшными. Они были похожи на соседа дядю Витю, который всегда ругался во дворе: красные, усталые. Но, в отличие от дяди Вити, у них были рога, и у многих обломанные. Один из них сидел на ящике и ел яблоко. «Не сегодня», — сказал он Мише и отвернулся. Миша обиделся. Даже демонам он был неинтересен.

Отец Сергий приходил по четвергам. Он садился на стул у кровати, и от его бороды пахло ладаном. Он говорил, что Миша скоро будет в месте, где нет боли, что там его ждёт Господь, что там светло. Мама стояла у окна, сомкнув в замок пальцы, и кивала на каждое слово, слишком старательно, как кивают, когда боятся, что слова перестанут быть правдой.

— А там будет Барсик? — спрашивал Миша.

— Будет, — говорил отец Сергий, — конечно, будет.

Барсик умер в прошлом году, под крыльцом, и папа закопал его в саду. Миша тогда видел, что Барсик не пошёл никуда. Он просто закончился. Но он кивал: так было легче им всем.

В ту ночь морфина вкололи больше обычного. Галина Петровна вздохнула, и Миша услышал в этом вздохе то, что она пыталась спрятать. Тёплая вода поднялась выше, до самого горла, и в итоге накрыла его с головой.

Он ждал коридора с ангелами или усталых демонов. Но ничего не было.

Не темнота, потому что темнота — это когда что-то есть, но его не видно. Тут не было даже «не видно». Не было пола, и не было того, кто мог бы стоять на полу. Не было тишины, потому что тишина бывает только если есть звук. Миша искал себя — руки, ноги, живот, где жила чёрная кошка, — и не находил. Был только вопрос «где я?», но некому было его задать.

Миша понял. Это не сон. Сны кончаются, и из них возвращаются. Это то, что ждёт его не в какой-то другой стране, а там, где кончится он сам. Ни света, ни Бога, ни Барсика. Не страшно, потому что страх тоже кончится. Просто ничего.

Он вернулся в сознание рывком, как возвращаются вынырнув из глубины, и закашлялся. В палате горела лампа. Мама спала сидя, уронив голову на край кровати. Папа дремал в кресле у двери. Было, наверное, часа четыре утра.

— Мам, — сказал Миша.

Она проснулась сразу, как просыпаются матери больных детей.

— Что, маленький? Больно? Сейчас позову...

— Нет. Мам, там ничего нет.

— Где?

— Там. Куда я пойду. Я видел. — Он говорил очень спокойно, и от этого спокойствия ей стало холодно. — Там ничего нет. Ни ангелов, ни Бога. И Барсика нет. Совсем ничего. Отец Сергий неправду говорит. Он, наверное, сам не знает.

Папа уже стоял рядом. Миша увидел, как мамино лицо изменилось как тогда, когда хотят сказать правильные слова: «Это просто сон, это лекарство так действует, тебе приснилось». Он видел, что она говорит то, что сама хочет услышать.

— Мам, не надо, — попросил он. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Пожалуйста, не надо. Мне и так страшно, а когда мне говорят неправду, ещё страшнее.

Мама посмотрела на папу. Папа, большой, неловкий человек, который не плакал даже на похоронах своего отца, опустился на колени у кровати, и колени глухо стукнули о линолеум.

— Я тоже не знаю, Мишка, — хрипло сказал он. — Я всю жизнь делал вид, что знаю. Но я не знаю. Может быть, ты прав.

— Нет, — вдруг сказала мама — Не вздумай даже думать о таком! — Она взяла его маленькую горячую руку обеими руками и прижала ко лбу. — Прости меня. Я так хотела, чтобы тебе было куда идти.

— Ничего, — сказал Миша. Он нашёл силы улыбнуться, и эта улыбка была самым взрослым, что она когда-либо видела. — Зато я теперь не боюсь. Там не страшно, мам. Там вообще никак. Страшно только здесь.

За окном небо начинало сереть. Папа осторожно залез на кровать, и они лежали втроём, тесно, как давным-давно в воскресное утро, когда никуда не надо было идти. Никто ничего не говорил. Говорить больше было незачем: правда, которую они так долго обходили, теперь была очевидна, тихая и тяжёлая, и от неё, как ни странно, становилось легче дышать.

Миша держал их за руки. Тёплая вода уже снова поднималась, но он теперь хотел ее остановить. Пока у него была в руке мамина рука, и он чувствовал запах табака от папы и видел серый свет в окне. Всё, что было. Всё, что у него было и что он любил, и это, понял он, никуда не делось: оно было настоящим, пока было.

— Мам, — прошептал он, засыпая. — Мне сейчас хорошо.