Пока догорает детство или Сирота при живых родителях

Глава 1

Дождь мерно барабанил по оконному стеклу, за которым сгущались сумерки. В камине неистово пылали дрова, охваченные жадным пламенем, и время от времени раздавался их жалобный треск. Напротив очага, прямо на полу, сидел мальчик лет двенадцати, укутанный в тёплое одеяло. Худой, болезненно-бледный, с глубокими тенями под глазами, давно въевшимися в осунувшееся лицо, он казался куда старше своих лет. В полумраке комнаты, обставленной массивной дубовой мебелью в тёмных тонах, его хрупкая фигура выглядела особенно одинокой.

На письменном столе высились аккуратные стопки книг по истории, географии, экономике и риторике, рядом теснились учебники английского, французского, греческого и латинского языков. Каждая из этих книг была напоминанием о том, кем ему предстояло стать, и о том, сколь многого от него требовали. А в камине, среди алых языков пламени, медленно превращались в пепел детские рисунки — неловкие, наивные, полные красок и той беззаботной радости, которую он когда-то позволял себе испытывать. Теперь же даже воспоминания о ней казались непозволительной роскошью, неуместной для наследника, от которого ждали безупречных результатов.

Мальчик обхватил ладонями чашку горячего шоколада, заботливо приготовленного няней. Напиток всё ещё хранил тепло её рук, и он пил его маленькими глотками, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Сегодня женщину, долгие годы заменявшую ему семью, вынудили покинуть особняк, объяснив это тем, что наследник вырос и больше не нуждается в её заботе. Так просто, словно речь шла о старой вещи, ставшей ненужной, из его жизни вычеркнули последнего человека, рядом с которым он мог оставаться ребёнком.

Когда в чашке осталось совсем немного шоколада, мальчик потянулся к лежавшему рядом рисунку. Это была последняя работа, которую он ещё не успел отправить в огонь, — изображение его семьи, нарисованное в те времена, когда он всё ещё верил, что у него есть близкие, способные любить его просто за то, что он есть. Некоторое время он молча всматривался в знакомые лица, а затем, собравшись с духом, бросил рисунок в камин. Бумага тут же вспыхнула, и пламя принялось жадно пожирать нарисованные фигуры, стирая их одну за другой. Мальчик продолжал смотреть на огонь, пока внутри него что-то не надломилось, а по бледным щекам не покатились первые слёзы.

Вместе с последним рисунком догорала и его вера в то, что он кому-то нужен, что за пределами этих стен есть человек, который любит его, помнит о нём и с нетерпением ждёт встречи. Он так долго убеждал себя, что, повзрослев, наконец заслужит признание семьи, что почти поверил в возможность подобного счастья. Но теперь, глядя на пепел, оседавший на дне камина, он понимал: больше ему некого ждать. Он остался один, и самым горьким в этом одиночестве было осознание того, что вместе с детством он потерял последнего человека, чья любовь никогда не зависела от его успехов, — свою няню.

Он вспомнил, как ещё накануне этого вечера провёл бессонную ночь за учебниками, пытаясь усвоить очередную порцию знаний, которые, по мнению родителей, всё ещё были недостаточными. Подобный распорядок давно стал для него привычным: уже много лет мальчик спал не больше нескольких часов в сутки, отдавая всё оставшееся время занятиям. Он учился до изнеможения, заставляя себя вновь и вновь перечитывать страницы, даже когда буквы начинали расплываться перед глазами, а голова тяжелела от усталости. Ему казалось, что однажды, если он приложит достаточно усилий, если станет умнее, прилежнее и достойнее, родители наконец посмотрят на него с теплотой и произнесут те самые слова, которых он ждал всю свою недолгую жизнь: «Мы гордимся тобой, сынок. Гордимся и очень любим».

Но вместо долгожданной похвалы он раз за разом слышал лишь упрёки, каждый из которых оставлял в его душе новую, незаживающую рану. «Ты делаешь недостаточно», «Другие дети могут, а нам стыдно за то, что наш сын такой…», «Скорее бы ты уже перестал быть обузой. От тебя ведь никакой пользы». Эти слова звучали настолько часто, что мальчик почти научился воспринимать их как заслуженное наказание, хотя где-то глубоко внутри всё ещё надеялся, что однажды сумеет доказать обратное. Ведь он действительно старался. Из последних сил, превозмогая усталость и собственное отчаяние, он делал всё, что от него требовали, и даже больше, но сколько бы ни отдавал, этого неизменно оказывалось мало.

В один из таких дней, когда он вновь сидел за письменным столом, пытаясь сосредоточиться на учебнике, в комнату вошла мать. Строгая, сдержанная и холодная, она никогда не утруждала себя тем, чтобы смягчать слова, обращённые к собственному сыну, словно его чувства не заслуживали ни внимания, ни бережности. Не утруждая себя приветствием, женщина сообщила, что няня больше не появится в особняке и отныне ему придётся обходиться без её заботы. Произнеся это с таким равнодушием, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном, она добавила, что, возможно, теперь, когда рядом не будет человека, готового жалеть его после каждого нытья, наследник наконец перестанет позорить родителей и начнёт хоть немного стараться.

Мальчик замер, не сразу осознав смысл услышанного. Ему хотелось возразить, спросить, за что с ним так поступают, почему любые его старания оборачиваются новыми обвинениями и почему даже единственного человека, рядом с которым он чувствовал себя любимым, у него решили отнять. Он хотел сказать матери, как сильно устал, как отчаянно нуждается в её тепле и как больно ему каждый раз слышать, что он недостаточно хорош. Но слова застряли где-то глубоко в горле, так и не сумев вырваться наружу. Он лишь опустил глаза, стиснув пальцы на краю раскрытой книги, пока мать, не дождавшись ответа, неторопливо направилась к двери.

Она покинула комнату, даже не обернувшись, так и не заметив, какую глубокую рану оставила в душе собственного ребёнка. А он остался сидеть за столом, ненавидя себя за молчание, за собственную беспомощность и за то, что даже сейчас, когда у него отнимали последнее дорогое сердцу, он не сумел произнести ни единого слова в свою защиту.

Ещё до того, как няня пришла попрощаться с ним, мальчик, как обычно, собрал тетради с выполненными заданиями и отнёс их в отцовский кабинет на проверку. Это было привычным ритуалом, не требовавшим ни напоминаний, ни лишних слов: отец неизменно желал знать, насколько усердно трудится наследник, и требовал подробного отчёта о проделанной работе. Он никогда не хвалил сына, редко удостаивал его даже одобрительным взглядом, но мальчик всё равно продолжал надеяться. Каждый раз, передавая отцу очередную стопку исписанных страниц, он невольно ждал, что тот хотя бы сегодня оторвётся от своих дел, посмотрит на него с гордостью и скажет, что доволен его успехами.

Воспоминание об этом кольнуло сердце, и мальчик допил остывший шоколад, после чего осторожно отставил чашку в сторону. Вытерев рукавом слёзы, он сбросил с плеч тёплое одеяло и поднялся с пола. В дальнем углу комнаты, у стены, стоял меч, с которым он занимался на уроках фехтования. Мальчик медленно приблизился к нему, обхватил рукоять тонкими пальцами и извлёк клинок из ножен. Холодная сталь тускло блеснула в свете камина, и, взглянув на своё отражение, он невольно замер.

Из лезвия на него смотрело чужое лицо — осунувшееся, болезненно-бледное, с потухшими глазами и следами бессонных ночей. Мальчик с трудом узнал в этом измученном ребёнке того, кем был когда-то: светлого, жизнерадостного малыша, который верил, что впереди его ждёт что-то хорошее, что родительская любовь не нуждается в заслуженных похвалах, а дом — это место, где тебя всегда примут. От этого осознания по телу пробежала дрожь. Он крепче сжал рукоять меча, задержал дыхание и продолжил смотреть на собственное отражение, словно пытался отыскать в нём хоть что-то от прежнего себя.

Внезапно в дверь постучали.

Мальчик вздрогнул и резко обернулся, а на пороге комнаты увидел родителей. Отец стоял впереди, держа в руках его тетради, и тепло улыбался, а мать, чуть склонив голову, раскрыла объятия, приглашая сына подойти. На мгновение он застыл, не веря собственным глазам, и меч выпал из его рук, глухо ударившись о пол. Но уже в следующий миг мальчик бросился к родителям, торопливо преодолевая разделявшее их расстояние, и прижался к ним так крепко, словно боялся, что стоит разомкнуть объятия — и они вновь исчезнут.

Он больше не пытался сдерживать слёзы, не прятал лицо и не заставлял себя молчать, как делал это всякий раз, когда его обижали. Горькие рыдания сотрясали его худенькое тело, заглушая слова, которые он так долго мечтал произнести. Мать нежно гладила его по голове, ласково перебирая волосы, и время от времени целовала в макушку, словно стараясь одним прикосновением утешить всю ту боль, что накопилась в его маленьком сердце. Отец же мягко похлопывал сына по плечу, и в этом простом жесте мальчику чудилось столько тепла, сколько он не получал за все предыдущие годы.

— Мы гордимся тобой, сын, — раздался над его головой низкий, басистый голос отца.

Мальчик всхлипнул сильнее, уткнувшись лицом в материнское плечо, а её ладонь бережно скользнула по его волосам.

— И очень тебя любим, — ласково прошептала она.

Но…

Постучав в дверь и не дождавшись ответа, в комнату вошла служанка с подносом, на котором стояла тарелка горячего супа. Она собиралась, как обычно, оставить ужин юному господину, однако, переступив порог, вдруг замерла, не в силах сделать ни шага дальше. Поднос дрогнул в её руках, фарфоровая посуда зазвенела, а в следующее мгновение всё рухнуло на пол, расплескав суп по ковру. Девушка закричала от ужаса и, не оглядываясь, бросилась прочь из комнаты, отчаянно зовя на помощь.

На полу, среди осколков и опрокинутой посуды, неподвижно лежало худощавое, болезненно-бледное тело мальчика. Вокруг него медленно растекалась алая кровь, впитываясь в ковёр и подбираясь к ножке письменного стола, на котором по-прежнему возвышались стопки учебников. А у камина догорали последние клочки детских рисунков, и пламя, равнодушное к случившемуся, продолжало потрескивать, пожирая то немногое, что ещё связывало мальчика с его детством.