Побег на Луну

Глава 1

«Поверхность Луны похожа на отживший кусок коралла, вынесенный на берег. Прибрежный песок долго и упорно точил его, а тысячи волн омывали своими потоками. Также и Луна миллионы лет точится звездными ветрами и метеоритами. Эти ветра очень опасны, у них сильнейшие радиационные лучи, но скафандр защищает меня, даже от такого мощного облучения. Местами шероховатая поверхность Луны укрыта толстым слоем блеклой и выцветшей пыли. Целые пустыни бесцветного реголита. Если взять горсть в руку и пропустить сквозь пальцы – он колется, словно тысячи иголок, впиваясь в кожу, даже через перчатки. Он совершенно не похож на земной песок, зацелованный волнами. Хотя, «взять в руку» - это громко сказано, никак не отучусь от своих земных привычек. Все здесь серо, уныло и не радует глаз. И лишь один шар, который так близко и одновременно, так далеко висит в пространстве, притягивая внимание словно магнит – это Земля. На него можно смотреть бесконечно, жаль только с одной стороны Луны. По сине-зелено-бежевой поверхности легкой дымкой плывут облака, будто снег порошит, наметая сугробы. Там бежит жизнь, здесь мучительно тянется существование. Порой мне кажется, что я схожу с ума, порой - что не могу отличить сон от яви.

Да, я забыла сказать тебе, что на Луне у меня нет имени, только позывной – условное обозначение очередной живой единицы. «Эм1» - вот и все, что осталось от моего певучего «Эмилия». Благо, я здесь одна Эмми, не хотелось бы оказаться вдруг «Эм2022». Сегодня, ровно в 19.30 шаттл выпотрошит Лунный почтовый ящик и полетит на Марс. Обогнув все заселяемые планеты и собрав письма, помчит весточки на Землю. Представляю, как завтра ты получишь мое послание, не будешь его сразу открывать, я тебя знаю! Растянешь это удовольствие, не так ли? Даже мои детские корявые записки ты всегда оставлял на вечер. Выйдешь на Куршскую косу, будешь брести к кромке воды, так что ступни утонут в рассыпчатом, золотистом песке. Закрываю глаза и вижу, как плаксивые чайки вьются над волнами, а ветер разносит их истошное эхо. Опустишь ноги в ледяную воду и будешь долго смотреть на закат, а потом вернешься туда, где осока шелестит от каждого дуновения ветерка, и усевшись прямо на берегу, распечатаешь пластиковый конверт и вытащишь из него такое же безжизненное пластиковое письмо. Знаешь, я не помню, когда в последний раз держала в руках что-то по-настоящему живое. Конечно, у нас есть Лунная плантация с тысячами сортов разных растений и цветов, ферма. Они накрыты огромным стеклянным куполом и унизаны множеством солнечных батарей, но все это не то, поверь мне. В этой Лунной жизни нет жизни. Эти несчастные живые организмы выживают здесь, так же, как и мы.

Ты уже наверняка чувствуешь, что я хочу тебе о чем-то рассказать и никак не могу решиться. Все тяну и тяну время, да и пластиковые листы бумаги тоже. Даже не знаю с чего и начать.

Ты когда-нибудь пытался поймать остатки сна? Ухватить эту хрупкую субстанцию, пока она медленно просачивается сквозь пальцы и исчезает. Это удивительно, обязательно попробуй! Редко, когда удается это сделать и наслаждаться вновь и вновь магией сновидения. Дома, на Земле, мне это никогда не удавалось.

Ну так вот, в ту ночь, я отматывала назад восхитительные минуты, пыталась пережить их еще и еще, раскрашивая новыми деталями – будто нанизывая разные бусинки на нитку – меняла их комбинацию. Набрав целые бусы, вместо того чтобы завязать и оставить, я снова распускала их, и странно, сон не ускользал, как это часто бывает, он оставался со мной. Повторялся и повторялся несколько раз в полудреме. Когда пик блаженства проходил, я отматывала его снова назад, и он вновь обрастал неведомыми до этого момента подробностями. Непонятно откуда выныривали свежие детали, сюжет раскручивался уже по-другому маршруту, но не менее томительно и приятно. Более ярко, более красочно, более откровенно. Может что-то я хотела увидеть и додумывала сама, и этот новый поворот событий так удачно вплетался в канву первоначального сюжета, что отличить где тот самый сон, а где надуманный было уже невозможно.

Я оттягивала момент окончательного возвращения в реальность сколько могла, ведь там все гораздо скучнее и прозаичнее. Этот сон будоражил во мне давно забытые чувства, спрятанные и замурованные.

И вот, когда я в очередной раз проживала сладостные минуты, отлаженный механизм вдруг дал сбой и сон не пустился по-новому кругу, а стал являть картинки выбивающиеся из этой неги – что-то совершенно не относящееся к чудесному забытью.

Покосившаяся калитка из трухлявых досок с остатками былой зеленой краски. Предрассветная мгла и стылая за ночь земля отдает тепло, которое стелется легкой дымкой по низу. Я толкаю калитку рукой и та, со скрипом медленно скользит и являет взору дорожку из мелкого гравия. Он хрустит под ногами, впиваясь острыми уголками в резиновую подошву ботинок. Я знаю и этот сад, и этот дом - я бывала в нем много раз, когда-то давно, еще в детстве. Только вот таким старым и дряхлым, я вижу его впервые. Сейчас тропка свернет влево и уткнется в крыльцо. Три ступеньки горчично-коричневого цвета и дверь с круглой ручкой. Крыльцо схоронилось под треугольником крыши и с него видно спрятанный в тени старых, отживших свой век яблонь, наклонившийся сарай. Я иду по дорожке и вот, нога уже уперлась в ступени. Один шаг, другой – руки касаются шатких перил. Надави чуть сильнее, и они поедут в сторону, и чего доброго, утянут за собой. Сердце неистово колотится в груди, а страх, словно раскат молнии то накатит со всей силы, то затихнет. Пластиковая ручка, шершавая на ощупь, с частыми бороздками, сколько раз я хваталась за нее где-то там, в прошлой жизни. Я делаю глубокий вдох и на выдохе, толкаю слегка дверь, но та не поддается. Еще и еще раз, раскачавшись бью – все без толку. Разбегаюсь, вновь тыкаюсь плечом и застываю, переводя дух. Прикладываю ухо к двери и улавливаю едва различимое шарканье ног по дощатым полам. Я вся обратилась в слух - шаги потихоньку приближаются. Шарк-шарк, затишье, потом снова: шарк-шарк. Я напряглась и вот, когда шаги стали слышны уже отчетливо и в приближении человека по ту сторону, не осталось никаких сомнений, я отпрянула к краю крыльца и с немым ужасом в глазах ждала, когда дверь распахнется. Тугая защелка издала протяжный скрип, отъехала вправо и в щелочке двери показался край выцветшего тапка.

И тут нить сна оборвалась, так резко и так стремительно, что я не успела поймать и продлить ее. Я не видела лица, но чувствовала, всем своим нутром, что это она. Боже, Макс, я, наверное, действительно, схожу здесь с ума. Я очень скучаю по вам с Найдой. Так хочется обнять и потрепать ее по гладкой черной шерсти.

Целую, Эмилия»

Почтовый шаттл летал на Землю раз в неделю. «Эм1» не пропускала ни одного – связь с Землей была слишком крепкой. День буквально, расписанный по минутам, все же не мог заглушить тоски по дому - она упорно пробивалась наружу. Под вечер, когда от рутинных обязанностей не оставалось следа, она надевала облегающий скафандр, не ту неповоротливую махину, что раньше носили космонавты, выходя в открытый космос, а сверхновороченный костюм, прилегающий словно вторая кожа и подчеркивающий фигуру, с идеальной проводимостью тепла, системой охлаждения и защитой от радиации. Шлем с двумя видами покрытий – тонированным и с подсветкой – на разные случаи жизни. Закидывала рюкзак на плечи и скакала в припрыжку на ту сторону Луны, с которой всегда было видно Землю. Привалившись спиной к огромному валуну, закрепляла себя ремнем, на случай если налетит звездный ветер, доставала листы пластиковый бумаги и строчила очередное письмо брату Максу.

Она всегда мечтала о космосе, о необъятных пространствах вселенной, с истинной самоотдачей готовилась к полетам на МКС, каждый раз получая невероятное удовольствие. Адреналин зашкаливал при старте ракеты с космодрома «Восточный» и хлестал через край при посадке на Землю. Это было «ее»! Эмилия знала точно. С Луной все вышло иначе. Этот естественный спутник оказывал незримое давление на психику, искажал сознание, стирал грани между сном и явью – мучил ее. Напарник «Эм1» по установке купола, Ник сошел с ума и сгинул в зыбучих песках бесцветных дюн. И ладно, если б он оказался единственным. Рубеж в сто дней не преодолел никто из первоначального состава экспедиции, Эмилия перешагнула сто тринадцатый день. Ее не пугал сам факт смерти, страшнее всего была мысль остаться здесь навсегда. Эмилия часто впадала в задумчивость, пытаясь разобраться со своими ощущениями и понять где же все-таки грань между химерой и реальной лунной жизнью. Хотела вытянуть себя из мира сладких иллюзий, вернуть на твердую почву. Но рассудок путался и постепенно сводил ее с ума. Она спасалась письмами к Максу. Подробно перечисляла все события, свои ощущения и чувства – держаться на плаву сознания становилось все сложнее и сложнее.

Эмилия была из числа первых космонавтов, полетевших на Новую, орбитальную станцую, а затем вошла и в состав лунной экспедиции. Когда стало ясно, что на Луне можно жить, проектировала прозрачный антиударный купол, который может выдержать сильнейший метеоритный дождь и шквалистые звездные ветра. Там расположился целый город с плантацией растений, с отдельными жилыми капсулами для вип персон с Земли, внушительным бассейном и собственной фермой. Вот только коровы и свиньи никак не уживались на Лунной поверхности, протяжно мычали, хрюкали и дохли. Экструзионные 3D принтеры работали без остановки пока не закончились биоматериалы, но, все до единого, напечатанные животные не протягивали и суток. А вот свинья, доставленная с Земли почтовым шаттлом, прожила целую неделю.

Вип зона разрабатывалась на случай ядерной войны. Проект был рассчитан на десятилетия, но в последнее время сроки постоянно урезали. Зона должна быть готова в следующем месяце. Не смотря на длительность экспедиции «Эм1» и смерть всех ее коллег из первого состава, вернуться на Землю ей не разрешали.

«Макс, я еще не получила твой ответ на свое предыдущее письмо, а уже строчу новое. Ты же знаешь, что я пишу тебе каждый день. Мне страшно, Макс, панически страшно, что меня постигнет та же участь, что Ника и остальных. Я ведь не говорила тебе, как он погиб на самом деле. Это было ужасно! За месяц до трагического события, его начали мучать жуткие головные боли, он просто сходил с ума от мигрени, и никакие таблетки не могли облегчить его страданий. А в последнюю неделю, он грезил наяву, не переставая. Рассказывал об умерших родственниках так, словно они живы и находятся здесь, вместе с ним. В конце рабочего дня спешил счастливый в свою капсулу, как будто жена ждет его там с ужином, а сыну надо непременно помочь с уроками. На самом деле, его жена и сын погибли в автокатастрофе три года назад, почему он и согласился на эту опасную экспедицию. По сути, всему нашему составу особо было нечего больше терять на Земле. Прости, что я так говорю, Макс, я совсем не имела тебя в виду! Страшно было смотреть на него, зная всю правду. Когда он повел нас к себе в капсулу отведать жаркое – коронное блюдо его жены, Боря не выдержал и решил открыть ему глаза. И по началу-то, Ник принял эту информацию здраво и спокойно, а вот ночью, когда все спали, покинул станцию и больше уже не возвращался.

А мне, к счастью, последние три дня ничего не снится, я даже обрадовалась – лучше совсем не впадать в эту паутину забытья, иначе, она так затягивает, что не выберешься.

Марс вулканит, вчера шарахнул такой мощной вспышкой, что пепел долетал даже до нас. Как там люди выживают, не представляю. Они даже спят в охлаждающих костюмах – ужас! Зато, хотя бы красный цвет присутствует, а не просто серость и уныние. Но, с другой стороны, не расслабишься – можно взлететь на воздух в любую минуту, в прямом смысле слова. По сравнению с Марсом, у нас тут скука смертная.

Макс, рано я радовалась, когда писала тебе, что ничего не снится, как сглазила. Помнишь, тот сон, где я видела ее, ну, точнее не видела, но я знаю, что это была она за дверью. Сегодня ночью все повторилось, причем ровно с того места, где сон оборвался в прошлый раз. Мне страшно, Макс! Я проснулась в холодном поту. Не могу понять, что она хочет от меня? Что ей нужно? Ну, почему мне не снишься ты? Знаешь, она не сильно-то изменилась, постарела, конечно, но не так чтобы очень. Лет сорок, наверное. Шаркает ногой, но это с детства у нее, дефект какой-то с рождения. Когда она распахнула дверь, я долго не могла вымолвить ни слова - все смотрела на нее. Разглядывала жиденькие рыжие волосы, конопушки на носу, глазищи ее огромные зеленые, такие бездонные, помнишь? Что в них порой утонуть можно было. В молодости она конечно была красотка, если б не нога. Но характер, как у бестии: чуть что не по ней – словно ураган проносится – сметет и погребет все под собой. И вот стоим мы с ней по разные стороны порога, смотрим друг на друга. На ней платье ее любимое, белое в черный мелкий горох и почему-то тапки, поношенные, старые. Она такие тапки себе никогда не позволяла, ты же знаешь. Всегда туфли-лодочки на сплошной подошве, а дома - с помпончиками, игривые. А тут, такое старье, странно, не похоже на нее совсем. Но не суть, она вглубь отступает, пропуская меня внутрь, а я перешагиваю через порог и мне в нос бьет запах пончиков, что она готовила по праздникам и посыпала сахарной пудрой, помнишь? Кухня наша, маленькая, у стены лестница деревянная на второй этаж, и стол, прям под лестницей притаился. У нее там чай готов – самовар дымится, скатерть льняная в белую ромашку, вышитую, и четыре чашки стоят из сервиза праздничного, как в тот самый день, когда она отца ждала из командировки. Я обернулась, а она так и стоит в прихожей с открытой дверью, смотрит на меня и по-прежнему, молчит. А мне так хотелось ощутить опять энергетику этого дома, впитать его воздух, пощупать руками. У каждого дома есть свой запах, наш всегда пах сдобой и деревянной вагонкой, а еще свежей краской – мать часто красила крыльцо. В нашем доме царила любовь, было в нем какое-то единение четырех душ в одно целое, не смотря на материны бури. Я пошла дальше, там еще две комнаты крохотные, наши с тобой. Мой рояль немецкий. Рукой провожу - вся в пыли. Кровать моя железная на пружинах: сядь, она и опустится под тяжестью тела, у подушки кукла с оторванной рукой - Машка моя, я ее все выкинуть отказывалась и на новую не соглашалась, очень уж любила именно эту. На подоконнике декабрист алым цветом полыхает, хотя и не декабрь-то вовсе. В твоей комнате тоже все по-старому, от книжной пыли дышать тяжело, модели самолетов, конструкторы железные. Я их повертела в руках, пользуясь случаем, ты уж не обижайся. Не могла удержаться, ты мне никогда не разрешал к ним прикасаться, так хоть во сне потрогать, отвести душу. А на террасе Найда лает, на улицу просится. Шерсть у нее такая черная, гладкая, лоснится аж, с мелкой проседью, хвост колечком. Видит меня сквозь стекло двери и скачет, мол, выпускай гулять. Я дверь толкаю, а она не поддается, крепко сидит. Ни одну дверь в доме не могу открыть сама, они матери только подчиняются, что за странность такая? Я вернулась обратно в кухню – она сидит за столом, смотрит на меня в упор. Вижу, слезы к глазам подступают, вот–вот разревется. Я сажусь напротив на табурет деревянный, хочу чай налить, а она мне не дает.

- Подождем отца, он скоро должен приехать, Милечка.

И голос какой-то не ее, с надрывом, об отце-то она всегда радостно говорила или гневно, если поругаются - а тут, прям тоска и безысходность. Я молчу, слышу только на втором этаже шаги – ходит кто-то из комнаты в комнату. То тихо все было, а тут, как ждали, чтоб я за стол села. Смотрю на нее удивленно:

- Кто там, мама?

- Максим в институт собирается, у него экзамен сегодня – весь на нервах. Ты же знаешь, какой он неспокойный.

Я вскочила и уже занесла ногу на ступеньку, так хотелось тебя во сне увидеть, а она меня схватила за руку и не пускает:

- Не трогай его, не отвлекай. Он что-то ночами плохо спит, ругается постоянно со мной, отцу грубит, а то и вовсе не разговаривает с ним. То шушукаются по углам на повышенных тонах, а меня увидят – замолкают.

- Да я только посмотреть хочу на него, хоть издалека, он меня и не заметит, – взмолилась я.

- Не пущу! – кричит она, а из глаз слезы рекой, аж захлебывается.

Ну, я вернулась обратно. Сидим так минут десять, молчим, она лишь всхлипывает иногда, да твои шаги по потолку отдают. До лестницы доходят и обратно, в комнату поворачивают - и так до бесконечности. Чувствую, что она мне хочет что-то сказать и не может никак решиться. Будто с силами собирается.

- Эмочка, ты прости, родная, - вдруг как вскрикнет она, - это не несчастный случай был! И в слезы опять, а сверху шаги вдруг к лестнице подлетели и будто бы на ступеньку первую ступили, а потом и вторую – спиной чувствую, что спускаешься ты, а повернуть голову не могу, словно она к шее намертво приросла и не поворачивается. Мать ревет навзрыд, а ты с лестницы спустился и за спиной моей стоишь. Я чувствую, как большая, теплая рука на плечо мне ложится и слегка сжимает.

Сирена выдернула меня из объятий сна, так что ни тебя я не увидела, ни мать мне так ничего и не сказала. Видишь ли, у нас, когда особенно сильно пепел с Марса летит, предупреждающая сирена срабатывает, сверхмощные вентиляторы надо запускать, чтоб пепел летел дальше. Осядет на поверхности Луны, так что не откопаемся и купол наш с солнечными батареями занесет по самую верхушку.»

- Эм1, вас срочно вызывают в главную капсулу, - затрещала, встроенная в карман скафандра, рация, - как слышите? Прием! Вас срочно вызывают в главную капсулу!

- Принято! – отстегивая себя от каменной глыбы и вскакивая на ноги, бросила в передатчик Эмилия. Подхватив рюкзак, поскакала длинными прыжками на обратную сторону Луны, там, где вселенная дышит ледяной темнотой и не видно даже малюсенького краешка Земли. Ветер дул ей в спину, свистел снаружи шлема. Эмилии так хотелось снять его и почувствовать всю мощь дуновения, ощутить, как ветер треплет ее короткие темные волосы, бросая из стороны в сторону, накидывая на глаза.

- Эм1, время укола, - появилась в проеме капсулы медсестра в белом скафандре.

«Знаешь, Макс, от инъекций мне легче, спокойнее как-то становится на душе. Они мне помогают, не дают сойти с ума окончательно.

Макс, она опять приснилась мне. Я так ждала этого сна, не поверишь! И совсем не из-за нее. Я ведь знала, что за моей спиной стоишь ты, что твоя теплая рука покоится на моем плече – надо только повернуть голову. Каждый день, укладываясь в своей спальной капсуле, настраивала себя на возвращение в наш дом, в тот самый момент, на котором все закончилось в последний раз. Отматывала сон до самого начала и пыталась припомнить все его детали так, чтоб, когда дойду до финального момента, плавно могла влиться в него и продолжить. Но, в первые два дня меня постигла неудача. Обе ночи - без единого сновидения. И вот на третью, я никак не могла заснуть, все ворочалась из стороны в сторону. Еще эта ферма под боком, привезли новый биоматериал с Юпитера, у них там оказался запас невостребованный, ну и наши сразу кинулись печатать скот, а они мычат потом, как перед концом света, просто невозможно отключиться от этих ужасных звуков. А через неделю первый шаттл с Земными випами должен прилететь – я никак не успеваю, катастрофически просто не хватает времени, чтобы закончить все в срок. Напиши мне в письме, что у вас там, вообще, по поводу ядерной войны говорят. Я и рада, что первая партия прибывает, и тревожно как-то за Землю. Надеюсь, как размещение встанет на поток, смогу вырваться хоть на недельку. Но, об этом потом.

Ну, так вот, под утро лишь удалось мне впасть в забытье и ровно в тот момент, когда мать сидит передо мной зареванная и кричит, что это не несчастный случай, оказывается. Чувствую, как твои пальцы сжимают мое плечо и так тепло и хорошо от этого, даже не смотря, на то, что она в истерике бьется, а на террасе Найда мечется и заливается лаем.

- У отца любовница! – бросает она, всхлипывая, - ты понимаешь, Эмми, что весь наш мир, созданный с такой любовью и трудом, рушится на глазах? Я не знаю, как жить дальше! Я не знаю, как жить без него! Я дышать без него не могу! А что люди скажут? Что соседи будут о нас говорить? Я всю свою жизнь скроила под него, у меня не было своих желаний, не было своей жизни – только его! Я всегда жила только его жизнью! Да еще эта проклятая нога! И что я получила взамен? За то, что обустраивала наш быт, воспитывала детей, не перечила ему, соглашалась со всеми его бредовыми идеями! Что я получила в ответ? То, что он все это променял на какую-то дешевку, которая просто моложе меня на двадцать лет и не подволакивает ногу? Макс знает обо всем, бедный мой мальчик, он видел отца с этой шалавой в кафе, оказывается, он уже целый год с ней встречается. Все его командировки – вранье! Он живет на две семьи! Все наши друзья шушукаются за моей спиной, но я не буду это больше терпеть. Я не стану больше молчать, он заплатит мне за все, за весь позор, который я терплю из-за него!

Послышался шум подъехавшей машины, калитка скрипнула и по дорожке с мелким гравием захрустели шаги. Рука сжала сильнее мое плечо и вдруг ослабив хватку, пропала совсем. Мать вытерла слезы, пошаркала к зеркалу поправить макияж, сменила старые потертые тапочки на лиловые лодочки и направилась к входной двери со своей фирменной улыбкой счастливой замужней женщины.

Отец с чемоданом и букетом ее любимых белых лилий крепко обнял мать, приподняв ее над полом, закружил в импровизированном танце. Он говорил, что безумно скучал без нее все эти долгие дни.

Я так и не поняла к чему был весь ее истеричный выпад, который она выплеснула на меня за столом. По-моему, я действительно начинаю сходить с ума.

Кстати, народ из второго состава тоже потихоньку съезжает с катушек. Кэт повредила скафандр и поймала дозу радиации от звездного ветра. Вчера ей привиделась ее умершая бабушка, которая выговаривала ей, что та не следит за огородом и надо срочно прополоть грядки, а у нас тут сорной травы отродясь не было, ну Кэт и выкорчевала часть растений, еле оттащили ее и заперли в медкапсуле на пару суток, чтоб пришла в себя. Медсестра колит ей успокоительные, если не станет лучше, через неделю - отправят на Землю.

Завтра прибывает почтовый шаттл, жду с нетерпением твой ответ!

Не могу работать, шаттл застрял на Юпитере, нелетная погода и все опять из-за этого выброса пепла с Марса, задушил нас совсем своими вспышками. По прогнозам, ветер будет дуть в нашу сторону еще три дня. Надеюсь, что ты вложил туда фото, о котором я просила тебя в прошлый раз. Я была бы безумно рада хоть на бумаге увидеть тебя, Найду и балтийский берег! Как же сильно я по вам скучаю! И на Землю нельзя пойти посмотреть, у нас объявлена чрезвычайная ситуация, выход в открытое пространство запрещен, так что, либо работаю, либо сижу в своей капсуле и мечтаю скорее отправиться в отпуск. Вот тогда пробежимся с тобой по песчаному берегу, подставляя довольные лица ветру, а потом развалимся на песке и будем бесконечно слушать шум волн и шелест осоки, помнишь, как тогда, когда мне было девять лет, мы носились с тобой по Куршской косе, а Найда все время норовила ухватить меня за пятку. Тут все звуки притупляются. Либо орет сирена, либо гудят двигатели, либо воет ветер – такой постоянный гул стоит. Со временем, конечно, привыкаешь, но, мне так не хватает естественных звуков, ты даже не можешь себе представить! Как начинаешь ценить такие вот мелочи, на которые в обычной жизни не обращаешь никакого внимания или воспринимаешь, как что-то обыденное и должное. Тут у нас можно включить шум живой природы, но все это не дает реального ощущения жизни. Во всем чувствуется фальшь, даже рассудок отказывается вещать истину, регулярно путается в показаниях и мучает меня какой-то несусветной сумятицей и только письма к тебе являются реальностью, которая помогает мне окончательно не рехнуться в этой необъятной вселенной.

Макс, мой родной, мой любимый брат, что же она с тобой сделала? Что эта женщина сотворила со всеми вами? С моими самыми дорогими людьми на свете! Как? Как все это могло произойти? Как же так получилось? Господи, я чувствовала сегодня жуткий запах гари. Пепелище, Макс, жуткое дымящееся пепелище. Я отворила калитку, шла медленно по дорожке, и вдруг мне открылось страшное зрелище – тлеющие останки нашего дома, источающие смрад. Эта гарь проникала в горло, душила изнутри, я хватала ртом воздух, не могла проснуться, металась в своей капсуле. Чувствовала, что это сон, что надо просто открыть глаза и все исчезнет само собой, но ничего не выходило. Я ненавижу эту женщину, Макс, ненавижу ее! Она слабая и бессердечная тварь, отняла у меня, девятилетнего ребенка, все, что я так любила в этой жизни! Тебя, отца, Найду! Я ненавижу ее! Она подожгла наш дом, она спалила наше прошлое, наше настоящее и наше будущее! Теперь я точно знаю, что если б в ту ночь не осталась ночевать у бабушки, она спалила бы и меня! Это не несчастный случай! Именно она виновата в том, что на Земле меня больше ничего не держит! Много лет назад, я поклялась, что улечу с этой планеты куда угодно, хоть на Луну, и я это сделала. И только воспоминания, Макс, и дикая тоска продолжают терзать меня все эти годы. Самое страшное, братик, что можно улететь на другую планету, но от себя не улетишь никуда! От воспоминаний своих не скроешься! Будешь жить с этим всю жизнь, а они будут точить тебя изнутри и сжирать по миллиметру. И я вынуждена так жить.

Братишка, ты пытался когда-нибудь поймать остатки сна? Ухватить эту хрупкую субстанцию, пока она медленно просачивается сквозь пальцы и исчезает? Это удивительно, обязательно попробуй! В ту ночь, я отматывала назад восхитительные минуты нашего семейного счастья, пыталась пережить их снова и снова: Новый год, дни рождения, свой первый поход в школу, летний отпуск на море. Я раскрашивала сон новыми и новыми деталями – будто нанизывала разные бусинки на нитку: то, что мы могли бы пережить вместе, но не пережили – меняла их комбинацию. Той ночью я была по-настоящему счастлива, первый раз за долгие, долгие годы, с тех пор, как вас больше нет на этом свете, Макс!»