По Станиславскому

Пролог. Американская мечта

Вы получите всё, что захотите,

но захотите ли вы, то, что получите?!

Знаете ли вы, что такое «американская мечта»? Что такое свобода, в подлинно американском смысле слова? Вот, например, у простого четырнадцатилетнего мальчишки, сына обычного фермера, появляется мечта сделать автомобиль, в то время, когда все еще передвигались на лошадях. Его папа хотел, чтобы сын стал фермером, а сын, чтобы его автомобили стали доступны каждому американцу! Именно мечта сделала деревенского мальчишку «королем автомобилестроения»!

Генри Форд, Томас Эдисон, Владимир Зворыкин, Билл Гейтс и Стив Джобс, как думаете, что объединяет этих людей? А я вам отвечу. Это мечта и Америка, одинаково щедро дающие каждому реализовать свои возможности и таланты. И, если у тебя есть мечта и цель, если ты настойчиво к ней движешься, без потери энтузиазма в моменты падений, то Америка щедро тебя вознаградит. Главное не сдаваться!

И именно здесь, в Америке, в стране равных возможностей, вчерашний «бомж» может стать «миллионером», а актер любительского театра, однажды, проснуться знаменитым во всем мире. И чтобы в этом убедиться, достаточно познакомиться с биографией тех, кто уже знаменит.

Ведь биография – это факты, это то, что уже свершилось, поэтому не требует доказательств. Но, если ты еще молод, полон идей и решимости, есть мечта, а цели вдохновляют, то твоя жизнь еще не биография. Тебе еще только предстоит ее написать.

И от кого же еще, как ни от тебя, зависит, станет твоя биография историей успеха или падения. Как сказала Пифия: «Быть избранным, это так же, как быть влюбленным. Никто об этом знает, только ты сам!». Достигнешь ты своей мечты или нет, не узнаешь, пока не попробуешь!

Глава 1 Цель

- Вы понимаете, что просите невозможного?! Как я могу вас просто так взять и поселить на неделю в камеру смертников, у нас не отель, мы не сдаем в аренду номера, здесь, молодой человек, федеральная тюрьма для особо опасных преступников… Да, и признаюсь, я не люблю вашего брата журналиста…

За массивным столом, как положено в госучреждениях этого типа, на фоне американского герба, восседал шеф федеральной тюрьмы штата Техас, Напротив сидел молодой человек, высокий, крепкого телосложения, с бейджем представителя местной газеты, надпись на бейджике гласила «Ник Лисовский. Журналист»

- Я не журналист…

- Простите, как это понимать?

- Я актер, у меня через два месяца кастинг на главную роль в Голливуде, у очень именитого режиссёра! Если я пройду этот кастинг… Я стану известным, там контракт без малого на миллион долларов…

- Значит, вы не журналист,- Шеф тюрьмы протягивает руку к трубке стационарного телефона,- Я звоню вашему начальству в газету…

- Прошу вас, меня выслушать! Я специально устроился в газету, и убедил своего босса, согласовать интервью с вами… Меня уволят, но меня не работа в газете интересует, мне жизненно необходимо получить эту роль!

Ник понимал, что у него мало времени, несколько секунд, чтобы объяснить суть, чтобы постараться убедить своего собеседника, и для этого он выбрал стратегию абсолютной откровенности! Говорить всё, как есть! Снять все маски, быть предельно искренним и откровенным. Стоит заметить, что такая тактика ведения переговоров весьма рискованна, так, как открывает все слабые места, и делает уязвимым, но ее применение в ситуации крайней, или критической может дать положительный результат. Ник это знал, и осознанно, старался открыться весь…

- Не понимаю, а я, то здесь причём…? Мы не проводим актерские курсы, у нас тюрьма, а вместо сцены электрический стул!

Шеф тюрьмы не шутил, и вообще, производил впечатление человека, чуждого всякого чувства юмора. А Ник реагировал, как возбужденный своей идеей неофит, и любой «страшный» аргумент шефа тюрьмы, воспринимал, как преимущество.

- Это то, что мне необходимо! Герой которого я должен сыграть, приговорен к смертной казни, а весь фильм это воспоминания его «подвигов», преступлений… И мне необходимо вжиться в роль, прочувствовать, что переживает человек, которого неизбежно казнят с дня на день…

- Так, так, так, - разоблачающе, служитель правосудия осмотрел псевдожурналиста,- значит вы не журналист, а устроились в газету, чтобы попасть на встречу со мной…?!

А Ник слышал своё, и ничто его не настораживало в интонациях своего серьезного собеседника. С надеждой, что его, наконец, поняли, Ник, воодушевленно, ответил: «Да!»

«Дурак, или косит под дурака?!» - думал шеф тюрьмы.

- Интересно, вы когда в газету устраивались, у вас какая легенда была? Вы шпион, русский шпион…

- Я актер! - с надрывом Ник пытался донести свою правду,- Я патриот, Америка это страна возможностей, сейчас моя карьера зависит от вас… Моя жизнь в ваших руках!

- Думай, что говоришь! Сотни бедолаг нашего заведения, полагают, что их жизнь в моих руках, но я ни чем не могу им помочь… Здесь всё решает она,- шеф показал на стоящую на столе статуэтку Фемиды, - Джнонсон!- шеф крикнул в сторону двери.

В кабинете появился здоровяк афроамериканец в форме тюремной охраны.

- Проводите молодого человека!

- Но мы же не закончили интервью, - глядя на амбала охранника, произнес Ник.

- Закончили! Это было ваше последнее интервью… Но это лучше чем электрический стул, уж поверьте!

Для Ника, как для актера, это была настоящая драма! Его сверх-задача, по-прежнему, оставалась вдалеке. Властный голос «хозяина» тюрьмы, толкал его к выходу, но разум сопротивлялся. «Не верю, не верю, - бурчал себе под нос Ник, - так сказал бы Станиславский…»

Ник в сопровождении охранника покинул кабинет, дверь захлопнулась.

- Станиславский…,- шеф озадаченно, повторил за Ником, - Точно, русский шпион!

Шеф тюрьмы нажал кнопку селекторной связи: «Стив, зайдите ко мне. Надо пробить информацию по одному человеку, думаю ничего серьезного, но бдительность прежде всего!»

Шеф тюрьмы берет ту самую газету, и в разделе контакты находит телефон редакции: «Сейчас ты у меня попляшешь, Станиславский!»

- Здравствуйте, соедините меня с главным редактором! Это шеф тюрьмы, ваш журналист, Лисовский, сегодня был у меня… у меня важный разговор!

Глава 2. Полное погружение в образ

Ars longa, vita brevis

Когда у тебя большая цель, любые препятствия становятся незаметны, ты просто движешься к своей цели, и если одни двери оказываются закрытыми, значит, рано или поздно, откроются другие.

Уже на протяжении долгого времени, ночи нашего героя проходили по одному сценарию. Ник, сидя за компьютером, просматривал фото разных заключенных смертников, читал истории и изучал характеры, репетировал перед зеркалом, и даже, иногда, спал в наручниках.

Ник не верил, что кто-то может попрепятствовать достижению его цели. Правильнее сказать, Ник знал, что выход есть всегда!

Вселенная не заставила себя долго ждать. На смартфоне Ника раздался неопределенный вызов со скрытым номером.

- Ник Лисовский?

- Да.

- Если вам еще важно, то о чем вы просили утром шефа тюрьмы, подходите сегодня утром на шоссе при выезде из города. Вас будет ждать машина.

- Но…

- Все объяснения на месте. Не придете, ждать вас никто не будет! Не знаю, зачем вам это надо, но…, у вас будет возможность еще раз поговорить с шефом тюрьмы!

Такой формализм Ника, как человека творческого немного напрягал, но в глубине души он понимал, что это его второй шанс, тотально вжиться в роль. От потока мыслей и идей было трудно уснуть, но надо было поспать, хоть чуть-чуть! Ник не мог знать, что ему готовит новый день, но был настроен на любой непредвиденный поворот, был готов ко всему!

И вот в 5 утра, заранее зарядившись крепким кофе, Ник выходит из такси в условленном месте. Поодаль стоит черный автомобиль. Ник подходит к черному авто, водительское окошко опускается, за рулем сидит шеф тюрьмы.

«Садитесь!» - сквозь открытое окно, обратился шеф к Нику.

Ник сел на переднее кресло рядом с водителем.

- Вчера вечером у нас от инфаркта умер заключенный…Маньяк, серийный убийца, не смотря на то, что ему едва тридцать… А вот видите, и у него сердце не выдержало… Вам действительно это надо? Могу вас на его место определить… Через 7 дней я вас тайком вывезу, а бедолаге, не смотря на инфаркт, придется быть казненным!

Такое вступление начальника тюрьмы взбодрило Ника лучше, чем крепкий кофе.

- Это даже интересней, чем я предполагал…

- Я велел Джонсону никого пока не впускать в камеру, так что нам надо спешить… Скоро пересменка, другая смена охраны будет проверять камеры… И вы должны быть на месте к этому времени…

«Вот как работает сила намерения» - с азартом и блеском в глазах, думал Ник. Сомневаться и раздумывать не было времени, да и желания! Ник знал, это шанс!

- Едем!

- Как скажите!

Ник был горд своей настойчивостью, и тем, что всё складывалось, как он хотел. Ник знал, что если он пройдет такое погружение в роль, то режиссеру ничего не останется, как утвердить на главную роль именно его. Автомобиль мчал Ника туда, где сотни обреченных ожидали своей участи.

- И всё-таки, объясните мне, зачем вам это надо!

- Понимаете, есть такая система актерской подготовки, которую создал Станиславский

- Русский?!- озабочено уточнил шеф.

- Да, но по этой системе во всем мире актеров готовят, а суть ее в том, что на сцене или в кадре, актер не играет чувства и эмоции, а проживает их по настоящему… Понимаете?! Вот я и хочу проникнуться атмосферой, прочувствовать, что испытывает заключенный перед казнью…

- А ты смелый, как я посмотрю… Подъезжаем к тюрьме. Туда и обратно ты можешь проехать только со мной, после того, как ты попадешь в камеру все будут знать, что ты это ОН, тот маньяк, серийный убийца, казнь через 7 дней, за сутки до этого я тебя вывезу… Еще можно передумать, если хочешь можешь просто выйти и всё…

- Нет, мне действительно это надо!

- Да, уж. Я слышал, что в Голливуд можно попасть через постель, но чтобы через камеру смертников…

Ник улыбнулся.

- Люблю ломать стереотипы!

- В тюрьме такие стереотипы, которые сломают кого хочешь… Итак, про эту аферу знают только три человека, ты, я и Джонсон. Через шесть дней, я так же тайком тебя вывезу, до этого у тебя не будет никаких возможностей со мной общаться. Будешь сидеть в одиночке, целее будешь. По нашим тюремным документам ты теперь Гроб, это кличка, серийного убийцы и маньяка… Детей насиловал, расчленял… Инфаркт для него, как подарок! Гори он в аду, жаль лично не будет возможности его поджарить…

Ник включил диктофон на своем смартфоне.

- Это что?

- Это для работы, мне всё важно… Это же не секретная информация?!

- Дай сюда!- шеф тюрьмы властно отобрал у Ника его смартфон, - И документы свои, паспорт, тоже мне давай… Уберу в сейф. Потом верну! В камере у тебя будет ручка и бумага, блокнот, если хочешь. Но никакой электроники, Интернета и связей с внешним миром.

Потирая руки, Ник произнес: «То что надо! Полное погружение…»

- Ну еще будут тебе каждый день приносить газету, ха-ха-ха, в которой ты работал! Ну всё, давай пересаживайся на заднее сиденье, чтобы лишнего не мелькать!

И вот Ник снова оказался в кабинете начальника — в том самом, где еще вчера вальяжно сидел в кресле и брал свое «журналистское интервью». Правда, теперь он стоял посреди комнаты и натягивал на себя мешковатую, грубую робу заключенного-смертника. Кожа отзывалась неприятным зудом на жесткую ткань.

— А что, ничего так костюмчик! Крой, конечно, не миланский, но сидит свободно, — по привычке попытался отшутиться молодой актер, рассматривая серые рукава. Попытка вернуть себе привычный контроль над ситуацией повисла в воздухе.

— Дальше Джонсон вас проводит, — отстраненно, без тени вчерашнего гостеприимства произнес шеф тюрьмы, даже не подняв глаз от бумаг. Его голос прозвучал сухо, как удар гильотины.

Уже через минуту огромный, похожий на гранитную глыбу надзиратель Джонсон конвоировал нового зэка по глухому коридору смертного блока. Вокруг тянулись ряды тяжелых железных дверей одиночных камер, из-за которых доносился то ли глухой стон, то ли шепот. В руках Ник нес свернутый, пахнущий сыростью и чужим потом матрас. Зато в кармане робы, как и обещал шеф, лежал его главный — пусть и безнадежно устаревший в цифровую эпоху — инструмент исследователя: кожаный ежедневник и ручка.

Впрочем, Ник прекрасно понимал, что главные записи сейчас делаются не на бумаге. Он буквально кожей впитывал этот липкий тюремный воздух, надеясь выжечь эти минуты прямо в ДНК, в каждой клеточке своего тела. Чтобы потом, на кастинге, выдать такую первородную, неподдельную правду, от которой у режиссеров перехватит дыхание. Он строил внутри себя идеальный актерский образ.

— Стой. Пришли, — глухо скомандовал Джонсон, выставив вперед массивную ладонь.

Ник замер. Из открытой двери камеры двое санитаров в помятых халатах как раз выносили носилки. Под серой, сеченой простыней угадывались неподвижные контуры человеческого тела. Из-под края ткани безжизненно свисала пожелтевшая кисть.

Джонсон неторопливо шагнул к санитарам. Ноздри Ника уловили едва заметный, сладковатый запах формалина и чужой беды. Надзиратель достал из кармана две хрустящие стодолларовые купюры, ловко сунул их в карман переднему санитару и едва слышно просипел: — Я вас не видел. Вы нас не видели. Тело — на склад, сами знаете куда.

Санитары угрюмо кивнули и двинулись дальше, а Ник почувствовал, как его актерский оптимизм внутри робы вдруг покрылся мелкой, совсем не театральной дрожью.

Одиночная камера встретила его мертвенным холодом. Обстановка была спартанской и давящей: серая железная койка, привинченная к полу, в углу — пошарпанный унитаз и раковина. Слишком осязаемые, не театральные декорации. Прямо над кроватью на стене висел календарь, где прошедшие дни были грубо перечеркнуты жирным красным маркером. Напротив койки примостился колченогий столик. На нем, словно экспонаты в музее безысходности, лежали потрепанная Библия, пустой пластиковый поднос для еды и тот самый маркер.

— Ну вот, ваши апартаменты, сэр! — ухмыльнулся Джонсон, облокотившись о дверной косяк. — Когда принесут завтрак, вернешь им это, — он кивнул на поднос. — А знаешь, я ведь в колледже тоже в театре играл… Было дело.

Ник молча бросил матрас на голые железные полосы койки. Пальцы едва заметно дрожали, а в движениях появилась скованность. Маска уверенного журналиста трещала по швам.

— Хм, первый раз вижу сумасшедшего, который сам в камеру смертников напросился… — Джонсон покачал головой, разглядывая притихшего актера. — А я вот наоборот, завтра в отпуск с семьей улетаю. В Европу. Три года бездыханно пахал, шефа еле уломал подписать рапорт… Ладно, Станиславский, осваивайся. Завтрак принесут через два часа.

Джонсон вышел, и тяжелая стальная дверь захлопнулась со зловещим, глухим лязгом. Щелкнул замок. Слепое окошко надзирателя уставилось в камеру мертвым глазом.

Ник остался один. Тишина обрушилась на него, как бетонная плита. Как загипнотизированный, он подошел к календарю на стене. Красные кресты безжалостно перечеркивали весь прошлый месяц и половину текущего. А одна дата — ровно через семь дней от сегодняшней — была обведена в жирный, зловещий квадрат. Финал.

— Жуть… — вслух выдохнул Ник. По рукам побежали колючие, совсем не кинематографические мурашки. Он судорожно растер плечи, пытаясь согреться, и насильно заставил себя улыбнуться: — То, что надо! Потрясающая фактура.

Страх внезапно трансформировался в чистый адреналин. Поток мыслей захлестнул Ника с головой. Он выхватил из кармана ежедневник, сел на край койки и начал лихорадочно писать. Творческие люди знают этот феномен: в такие минуты время перестает существовать, а стены пространства растворяются. Поток нес художника сквозь его собственные образы.

Время от времени Ник вскакивал, мерил камеру шагами — три шага от стены до двери, три обратно, — прикасался к ледяному металлу раковины, всматривался в Библию. Но его взгляд неизбежно, как магнит, возвращался к красному квадрату на календаре. Семидневный отчет до небытия. Какой мощный драматургический двигатель!

— Хорошее начало. Половина дела в кармане! — бормотал Ник, нервно расхаживая по камере и лихорадочно строча на полях. — Вы у меня еще узнаете, кто такой Ник Лисовский!

Глава 3 Красный маркер и день Икс

Мысленный поток Ника был грубо прерван резким, скрежещущим лязгом металлической задвижки. Окошко в двери распахнулось, и внутрь камеры ворвался прокуренный, хриплый голос:

— Завтрак! Забирай, шевелись!

В узкую щель просунулся серый пластиковый поднос с комком безвкусной каши и свежей газетой. Ник послушно принял его обеими руками.

— Спасибо, — вежливо кивнул он.

— Жри, урод! — долетело до него вместо «пожалуйста», и смотровой люк захлопнулся со звуком винтовочного выстрела.

Ник равнодушно, даже с каким-то брезгливым изяществом, поставил поднос на липкую поверхность стола. Еда его не интересовала. На ходу выхватив ручку, он рухнул на койку и лихорадочно застрочил: «Аппетита нет. Нахожусь в абсолютном творческом потоке. Адреналин первосортный, настоящий…»

Он замер, уставившись в серую стену, и на мгновение задумался, смакуя брошенное конвоиром оскорбление.

«Жри, урод… Ну конечно! А чего я хотел? Я ведь для них теперь не восторженный мальчик с кастингов. Я — маньяк. Серийный убийца. Беспощадный Гроб», — Ник удовлетворенно улыбнулся, прислушиваясь к новому, пугающему внутреннему эху своего персонажа. «Всё к лучшему. Чем жестче условия, тем чище будет актерская правда!»

И был вечер, и было утро.

Ник проснулся от сырого, давящего полумрака и долго лежал неподвижно, глядя на трещины на потолке, похожие на карту чужого безумия. Наконец он поднялся, подошел к раковине и испытал местную сантехнику. Обывателю это показалось бы диким, но здесь, в предлагаемых обстоятельствах, даже обыденное утреннее умывание и отправление мелкой нужды под надзором невидимых глаз приобретало для него глубокий, почти сакральный философский смысл. Каждое действие кричало о том, что тело еще функционирует. Освежив лицо ледяной водой, он жестко растер кожу серым полотенцем.

Шаг к койке. На стене, словно приговор, замер календарь. Ник взял красный маркер, снял колпачок и размашистым, ровным крестом зачеркнул еще один день. Сетка дней сужалась. До обведенной даты оставалось ровно шесть дней.

Ник сел на матрас, открыл блокнот и вывел на чистой странице: «День второй».

Снова лязг задвижки. Снова в щель просунулся поднос с неизменной порцией тюремной баланды и свежей прессой. Ник забрал еду, сел за стол и, лениво жуя, принялся разглядывать заголовки местной хроники.

— Ну и кто так пишет? — пробормотал он с полным ртом, раздраженно листая хрустящие страницы. — Понабирали практикантов по объявлению, ни стиля, ни драмы… Но ничего. Скоро я выйду отсюда, и у меня для вас, ребята, найдется такой материал, что все ваши тиражи взлетят на воздух!

Постепенно мысли замедлялись, превращаясь в тягучую, ленивую жвачку. Время потеряло привычный ритм. С удивлением и легкой иронией Ник поймал себя на мысли, что провинциальная газета, которую он еще вчера презирал за отсутствие стиля, превратилась в его главное и единственное развлечение.

Для человека цифровой эпохи лишение интернета, социальных сетей и поисковиков — это уже глубокий стресс. Но когда тебя запирают без гаджетов в четырех бетонных стенах, этот стресс мутирует в чистый экстрим. Ник часами сидел на жесткой койке, тупо уставившись в копеечный сканворд, силился вспомнить имя второстепенного актера из старого вестерна, и в камере не происходило ровным счетом ничего.

Ничего, если не считать внезапных, удушливых приступов необъяснимой тоски. Тревога накатывала волнами, без предупреждения. В эти секунды первобытный, липкий страх парализовал всё его естество. Каждая клетка организма буквально бунтовала против этой противоестественной, гробовой тишины, внутри кричал дикий голос: «Беги! Выбей эту чертову дверь!» Но Ник стискивал зубы. Он напоминал себе: именно ради этих экстремальных, пограничных ощущений он и напросился в этот ад. Спасала только одна мысль — этот безумный эксперимент скоро закончится. У игры есть финал.

О том, что наступает ночь, он узнавал лишь по тому, как тускнело и приглушалось дежурное освещение под потолком. Время сна превратилось в избавление.

Каждое новое утро Ник начинал с одного и того же ритуала: брал красный маркер и со скрипом зачеркивал очередную дату на стене. День третий. До обведенного квадрата осталось пять дней.

Так же серо и монотонно протекли следующие сутки. Маркер снова полоснул по бумаге. День четвертый. До роковой даты осталось четыре дня. Еще каких-то сорок восемь часов — и свобода. Впечатлений для будущего кастинга уже было выше крыши, но гнетущая обстановка давила на психику всё сильнее. Ник отчаянно пытался сохранять хладнокровие, принуждал себя открывать ежедневник и фиксировать метаморфозы своего страха, но буквы выходили кривыми, а мысли больше не рождали образов. Они просто ходили по кругу, как запертый в клетке зверь.

Глава 4. Известие

День пятый.

Металлический щелчок задвижки вернул его к реальности. Окошко распахнулось, и на стол привычно перекочевал пластиковый поднос с утренней баландой и свежим номером местной хроники. Ник послушно сел за стол, поднес ко рту ложку и лениво скользнул взглядом по первой полосе.

В следующую секунду мир внутри камеры перевернулся. Ложка выпала из онемевших пальцев, Ник судорожно закашлялся, давясь едой. Черные жирные буквы заголовка въелись в сетчатку глаза:

«УПРАВЛЯЮЩИЙ ТЮРЬМЫ ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ».

Чуть ниже красовался некролог и официальное фото улыбающегося шефа. Того самого шефа.

— Как погиб?.. — Ник растерянно забормотал, хватая хрустящие страницы дрожащими руками. — Какая катастрофа?! Он же завтра… завтра должен меня отсюда забрать!

Он в ужасе обернулся к стене. До рокового обведенного квадрата на календаре оставалось всего два дня. Два дня до того, как его посадят на стул.

Что делать?! Мысли Ника сорвались с цепи и понеслись с такой бешеной скоростью, что, казалось, они покидали пределы черепной коробки, с размаху бились о бетонные стены камеры и возвращались обратно кровавым эхом. Всё. Эксперимент закончен. Хватит актерства, пора раскрывать карты и выползать из этой ловушки.

Ник бросился к железной двери и изо всей силы заколотил кулаками в сталь: — Эй! Кто-нибудь! Сюда!

Окошко со скрипом приоткрылось. Из темноты коридора на него глянули равнодушные глаза дежурного конвоира.

— Мне нужно поговорить с шефом тюрьмы! Срочно! — взволнованно, срываясь на крик, выпалил Ник в щель.

— Скоро поговоришь. Давай сюда посуду, — глухо бросил охранник.

Ник послушно протянул поднос с нетронутым завтраком. Облегчение на секунду затопило грудь. «Хорошо... Отлично. Скоро поговорю, они всё уладят», — мелькнула робкая спасительная мысль.

Но в следующую секунду люк захлопнулся. Этот резкий, оглушительный хлопок, прозвучавший как выстрел в упор, мгновенно отрезвил Ника. До него дошел страшный двойной смысл фразы.

— Постойте! — закричал он, прильнув губами к ледяному металлу двери. — Это важное дело! Слышите?! Это недоразумение! Мне нужен начальник тюрьмы или тот, кто сейчас вместо него! Кто исполняет обязанности?!

Ник замер, затаив дыхание и прижавшись ухом к замочной скважине. За дверью стояла мертвая, зловещая тишина. Ни шагов, ни шороха.

Он медленно отошел назад, на подкашивающихся ногах дополз до койки и рухнул на нее, мертвой хваткой обхватив голову руками. «Скоро поговоришь… Скоро поговоришь… На том свете?! Что, черт возьми, он имел в виду?!»

Животная, первобытная паника окончательно смяла остатки его разума. Ник снова вскочил, бросился к двери и начал истерично, срывая голосовые связки, орать и биться головой и телом о глухое железо: — Пригласите управляющего! У меня важное дело!!! Я не Гроб! Я Ник! Кто-нибудь, помогите!!! Услышьте меня!!!

Ник остервенело, до крови разбивая кулаки, колотил в железное полотно. Наконец снаружи лязгнуло. Услышали! Слава богу, услышали!

Окошко резко отлетело в сторону, и коридор выплюнул хлёсткий, властный приказ: — К стене! Живо! Руки за голову, лицом в бетон!

Ник покорно, ломая ногти о штукатурку, вжался в стену и поднял дрожащие руки. Сзади со скрежетом повернулся замок, дверь распахнулась, и в камеру тяжело вошли двое. Но вместо того чтобы выслушать задыхающегося от ужаса парня, конвоиры без лишних слов, методично и безжалостно принялись лупить его дубинками по спине.

От первого же глухого удара Ник, как подкошенный, рухнул на колени. Воздух с сипением вырвался из легких. Корчась от резкой боли, он сквозь стоны и слезы пытался перекричать удары: — Это недоразумение! Послушайте… Я не Гроб! Я не убивал никого! Я актер, понимаете? Актер! Это я его попросил… — Ник отчаянно мотнул головой в сторону стола, где лежала газета с портретом погибшего шефа. — Это он меня сюда посадил! Ради роли!

Охранники переглянулись и коротко, утробно заржали.

— Вот завтра с ним и покалякаешь, артист, — ухмыльнулся один, перехватывая дубинку удобнее. — Прямо после казни и поговорите. На том свете.

Еще два тяжелых удара наотмашь по ребрам — и Ник повалился на грязный пол, хватая ртом пыль. Выполнив дежурную порцию внушения, конвоиры двинулись к выходу. В этот момент в расплавленном мозгу Ника сработал инстинкт выживания. Он рванулся с пола, протиснулся между массивными плечами надзирателей и, толкнув незапертую дверь, с диким, животным криком побежал по длинному, эховому коридору тюрьмы блока смертников.

— Спасите! Помогите кто-нибудь! — в абсолютной, безумной истерике кричал беглец, перебирая слабеющими ногами по цементу. — Услышьте меня! Я Ник Лисовский! Мой паспорт, мои документы — они в сейфе у начальника! В главном кабинете! Проверьте сейф!

Надзиратели догнали его без особого труда — в этом глухом бетонном мешке бежать было некуда. Джонсон профессионально, с хрустом заломил Нику руку за спину, заставив его взвыть от боли, и конвой поволок его обратно, как мешок с костями.

— Вы убьёте невинного человека… Я не убийца… — захлебываясь слезами и соплями, хрипел Ник, беспомощно волоча ноги по полу.

— А мы не присяжные, парень. Поздно истерить, отыграл ты свое, артист, — равнодушно бросил конвоир.

— У нас работа другая, — добавил второй.

С этими словами они швырнули Ника обратно в камеру, на ледяной пол, и принялись с помощью резиновых дубинок наглядно и доходчиво демонстрировать всю суть своей нехитрой тюремной работы.

Глава 5. Последний день

Мы нередко размышляем, как бы мы прожили свой день, если это был последний день в нашей жизни, чтобы мы сделали тогда, как прожили его? Сколько фильмов снято на тему, когда герой узнает, что ему остается ограниченное количество недель, дней… И вдруг его жизнь меняется, как будто, ему открывается тайное знание, сокрытое от него до сего момента!

И был вечер, было утро… На календаре оставалось не зачеркнуты только два дня, перед обведенной датой. Один из них надо было бы уже зачеркнуть, но руки были в наручниках, Ник лежал на тюремной койке, уткнувшись в окровавленную подушку. На полу валялся поднос для еды и ежедневник.

От скрежета дверных засовов Ник очнулся.

В камеру, в сопровождении охранников, вошел незнакомый господин в штатском. Охранники посадили Ника на койку. Господин внимательно осмотрел заключенного сверху вниз.

- Что это? – господин кивнул в сторону осужденного.

- Гроб. Убийца рецидивист, - рапортовал охранник.

- Я знаю, что Гроб, я изучил дело. Синяки откуда?

- Так вчера при попытки к бегству…, хорошо что не застрелили… Крыша поехала, оказывал - сопротивление… Вон, амбал здоровый!

Ник понятия не имел, кто стоит перед ним, но ведь какой-то интерес этот человек проявил к нему… Кто он? Зачем пришел? Чего хочет? В любой другой ситуации это были бы логичные вопросы, но сейчас они отходили на второй план.

- Я не Гроб, я Ник Лисовский… Я могу вам это доказать, мои документы в сейфе у шефа, мы с ним договорились… А он взял… И вот…

- Мы это обязательно проверим!- заверил, господин в штатском.

- Пожалуйста, проверьте! Я не хочу умирать, я еще молод, - упав на колени, умолял Ник.

- Но, сэр,- аккуратно обратился охранник к представителю в штатском, - кабинет опечатан, до приезда комиссии вы не сможете в него попасть!

- Да, уж, не задача!- вздохнул господин, а затем обратился к Нику, - Вам священника надо пригласить?

- Как же так, господа?! Я не виновен, меня нельзя казнить, это не я, я это не он… Я не Гроб, я Лисовский, я актер, - истерика опять охватила молодого человека. - Грёбаный актер, грёбаный Станиславский, грёбаный Голливуд… Спасите меня, господа! Я не виновен!

Господин в штатском еще раз, оценивающе, осмотрел Ника сверху вниз. Охранники удерживали Ника сидеть на кровати. Господин поднял с пола красный маркер, и зачеркнул последний день на календаре, перед обведенной датой, бросил маркер на кровать и вышел.

Глава 6. Казнь

В самом центре глухого, промерзшего зала безмолвным монументом неотвратимости возвышался электрический стул. Натянутую тишину разрезал резкий щелчок рубильника — потолок взорвался безжалостным, бьющим по глазам светом дневных ламп. Тяжелая стальная дверь со стоном отворилась, и конвоиры буквально заволокли внутрь обмякшее тело.

Узник уже не кричал. Он безнадежно, исступленно молился собственному шепоту, размазывая слезы по лицу: — Это не я... Я Ник, слышите? Я не Гроб… Вы совершаете ошибку, вы убьёте невинного человека…

Его не слушали. Охранники работали со сноровкой опытных упаковщиков. Кожаные ремни с глухим хрустом впились в запястья и грудь, намертво пригвождая Ника к дереву. Слезы первосортного отчаяния жгли глаза, когда на голову грубо натянули плотный, пахнущий пылью черный мешок. Мир сузился до двух кривых отверстий для воздуха. Пространство схлопнулось. Абсолютная, тяжелая, финальная темнота… Всё. Конец.

— Стоп, снято!

Резкий, неестественно бодрый голос ворвался в сознание Ника, но расплавленный ужасом мозг уже отказывался связывать звуки в смыслы. С головы бесцеремонно сорвали маску, и свет снова ударил по заплаканным глазам.

Прямо напротив него, закинув ногу на ногу и сияя безупречной улыбкой, в глубоком кресле сидел шеф тюрьмы. — Кажется, именно так принято выражаться у вас в Голливуде? — он снисходительно усмехнулся и кивнул конвою: — Ребята, освободите джентльмена, отстегните его.

Начальник поднялся со стула и с видом заботливого официанта протянул Нику его собственный, знакомый кожаный переплет. — Ваш ежедневник, сэр! Вы просто обязаны зафиксировать этот опыт и дописать в него самое главное, пока воспоминания свежи. Думаю, великий Станиславский на остался бы доволен вашей игрой!

Глава 7. P.S.

Кто не был в скорби, тот не испытал,

Блаженный миг скорбей земных забвенье,

И радость обретенного спасенья

Доступна лишь тому, кто погибал.

Иеромонах Роман

Шеф тюрьмы сдержал слово: тяжелые железные ворота остались позади. Ник сидел на пассажирском сиденье, задумчиво и отстраненно глядя на убегающую ленту асфальта сквозь лобовое стекло. Мир снаружи казался ему неестественно ярким, почти чужим.

— Я ведь не мог не позвонить твоему шефу, главному редактору, — заговорил начальник тюрьмы, крутя руль. В его голосе сквозила странная интонация, похожая на попытку оправдаться. — Знаешь, это он меня уговорил подыграть. Специально для тебя отпечатали фальшивый спецвыпуск — всего пять экземпляров. На первой полосе статья о моей гибели, всё как надо. Дочитай ты эту газету хотя бы до третьей страницы, сразу бы раскусил наш замысел. Твой редактор там целую полосу бахнул про систему Станиславского, оставил кучу подсказок… Но страх ведь ослепляет, верно? Кажется, ты получил то, за чем пришел.

Ник молчал, безучастно разглядывая горизонт.

— Да, прав был твой старик-начальник, — вздохнул шеф. — Он так и сказал: «Вы всегда получаете то, чего хотите. Но захотите ли вы то, что получите?»

— Остановите, — негромко, но твердо перебил его Ник.

— Что? — не понял водитель, притормаживая.

— Я дальше сам. Остановите, пожалуйста. Мне нужно выйти.

Машина замерла на обочине. Ник толкнул тяжелую дверь и шагнул на пыльную траву.

— Удачи на кастинге! — крикнул шеф тюрьмы в открытое окно, искренне пытаясь поддержать парня. — И да поможет тебе Станиславский!

Автомобиль тронулся, обдав его облаком выхлопных газов, и вскоре растворился в мареве шоссе.

Ник уходил пешком вдоль трассы вовсе не из-за обиды. Просто сидеть в душном салоне автомобиля стало тесно.

Ему требовалось пространство. Хотелось дышать, идти, бежать, лететь — просто быть в бесконечном движении, чувствуя, как кровь стучит в висках. И пока его ноги мерно шагали по обочине, внутри него происходило нечто тектоническое. Его освобожденный дух, едва не сгоревший в запертом зале, теперь с ревом проносился над бескрайними кукурузными полями, над крышами фермерских домов, над миром живых людей, запертых в клетках своих маленьких забот, планов и чужих ожиданий.

Он был жив. И даже живее всех живых. Сама жизнь теперь, казалось, обрела совершенно иное качество — пронзительное, острое, наполненное неведомым доселе смыслом. Тот первобытный страх, что сковал его на стуле, словно выжг всю лишнюю шелуху, обнажив главное: он дышит, он движется, и весь этот огромный мир принадлежит ему одному. Впервые в жизни он не играл роль — он жил каждой клеточкой своего организма, каждым импульсом своего сознания.