Плохие актёры

Глава 1

Виктория Бауш

Плохие актёры

Стоит человеку создать собственный рай, как в нём непременно появляется чёрт. Причём появляется он не сразу, не в тот момент, когда ещё пахнет свежей краской на стенах этого новообретённого счастья, а значительно позже, когда человек уже успел уверовать, что никакого чёрта вовсе не существует.

О чёртах я не думала достаточно давно. Вероятно, это и было моей главной ошибкой. Ведь если о ком-то долго не думать, он рано или поздно начинает считать это личным оскорблением и является потребовать объяснений.

Чёрт особенно любит приходить тогда, когда глаза человека наконец начинают сиять без посторонней помощи, когда воображение перестаёт рисовать картины, на которых ты стоишь на краю крыши, произнося последние слова любви, а внизу собираются люди, совершенно не понимающие, отчего любовь непременно требует такой высоты.

Из моего окна видна главная улица. По ней ежедневно перемещаются люди, словно кто-то невидимый выдал каждому из них письменное распоряжение двигаться в определённом направлении, не объяснив, впрочем, ни цели, ни причины этого движения. Если долго смотреть в окно, можно увидеть множество знакомых лиц. Все они куда-то спешат, и, что особенно удивительно, никто из них, кажется, не подозревает, что за ним наблюдают.

Напротив моего дома стоит огромное здание университета. По вечерам оно подсвечивается с такой торжественностью, будто в его стенах ежедневно совершается нечто исключительное, хотя я прекрасно понимаю, что там, вероятнее всего, всего лишь учатся, сдают экзамены, испытывают страх перед преподавателями и постепенно привыкают к мысли, что жизнь представляет собой бесконечную последовательность испытаний, к которым невозможно подготовиться.

Я часто смотрю на это здание. Иногда мне представляется, что я сижу на самом краю его крыши, свесив ноги над улицей. Это странное воображаемое место обладает для меня каким-то необъяснимым спокойствием. Оттуда, должно быть, люди кажутся совсем маленькими, а их несчастья — ещё меньше. Хотя, вероятно, это обман зрения: человеческое несчастье имеет неприятное свойство увеличиваться по мере удаления от него.

В этом университете когда-то учился он. Моя первая любовь.

Странное дело: я почти ничего о нём не помню. Память, которая с исключительной жестокостью сохраняет самые ненужные подробности наших унижений, в данном случае проявила удивительное милосердие. Она оставила мне лишь несколько светлых впечатлений и одно совершенно бесполезное обстоятельство: он учился в этом университете.

Наша любовь закончилась тихо. Без обвинений, без взаимных проклятий, без той изнурительной необходимости доказывать друг другу, кто именно оказался большим негодяем. Мы расстались так естественно, словно однажды закончился учебный год и каждый получил разрешение больше не приходить.

Он был чистым, порядочным человеком. И всё то дурное, что принято рассказывать об отношениях между мужчиной и женщиной, мне в связи с ним совершенно неведомо.

Я никогда по нему не страдала. Никогда не просыпалась посреди ночи с желанием написать ему письмо. Никогда не пыталась вернуть прошлое, никогда не требовала у судьбы пересмотра её решения. Более того, я почти никогда о нём не думала.

И вот теперь я живу напротив университета, в котором он когда-то учился. Какая нелепость! Человек исчез из моей жизни, а учреждение, в котором он получал образование, осталось. Более того, оно теперь ежедневно предъявляет мне доказательства его прежнего существования.

Я прожила в этом доме всего месяц. Каждый вечер смотрела на освещённые окна университета и вспоминала о нём. Не с болью, не с тоской, не с желанием что-либо вернуть. Просто вспоминала, словно выполняла странную обязанность, возложенную на меня неизвестным ведомством.

Иногда мне даже казалось, что университет стоит здесь исключительно ради этого. Что его огромные стены, многочисленные аудитории, лестницы, коридоры и тысячи студентов существуют лишь затем, чтобы я, подходя к окну, могла на несколько секунд вспомнить человека, которого давно не люблю.

И всё же я не могла понять одного: почему воспоминание, совершенно лишённое боли, продолжает требовать моего ежедневного присутствия?

Но самое удивительное заключалось в другом. Я ещё не знала, что через день это здание перестанет напоминать мне о первой любви. Навсегда. Оно останется на прежнем месте, но память его будет принадлежать уже другому человеку.

⁂

Вчера вечером я, как обычно, подошла к окну. Внизу стояла знакомая машина. Я узнала её сразу, хотя предпочла бы ошибиться. Некоторые вещи мы узнаём прежде, чем успеваем их увидеть, словно сама тревога обладает зрением.

Это был он. Чёрт. Тот самый чёрт, который появляется в раю исключительно тогда, когда обнаруживает, что там подозрительно хорошо обходятся без его участия.

Он стоял возле машины и смотрел на мои окна. Увидев меня, немедленно отвернулся. Это было вполне в его характере: явиться, потребовать внимания одним своим присутствием, а затем сделать вид, будто присутствие это совершенно случайно.

Через минуту зазвонил телефон. Он попросил меня выйти. Сказал, что нам необходимо поговорить.

Я не спросила, о чём именно. В сущности, когда чёрт звонит тебе из-под окна, спрашивать о предмете разговора так же бессмысленно, как интересоваться у палача, зачем тот принёс верёвку.

Я вышла. Он стоял напротив меня и долго молчал. Его рога были огромными, ужасающе длинными и напоминали ветви деревьев, которые я так любила. Это сходство казалось мне особенно оскорбительным. Чёрт вообще обладал удивительной способностью принимать формы всего, что было мне дорого.

Но глаза у него были ангельские. Ясные, почти невинные. И именно это обстоятельство делало его существование совершенно невыносимым. Я могла бы простить чёрту рога, копыта, даже хвост, но ангельские глаза представлялись мне откровенным мошенничеством.

Наконец он заговорил.

— Я намерен стоять здесь до тех пор, пока ты меня не полюбишь.

Он произнёс это с такой уверенностью, словно существовал закон, согласно которому продолжительность стояния под чужими окнами неизбежно превращается в любовь.

Я рассмеялась.

— Что ж, стойте, — сказала я, указывая на крышу своего дома. — Стойте сколько угодно. Когда я вас полюблю, я непременно выйду на крышу с микрофоном и спою вам песню. Обещаю, вы узнаете об этом первым.

Он не улыбнулся. Вероятно, чёрт воспринял мои слова как официальный документ, вступивший в законную силу. Я вернулась домой.

⁂

На следующее утро он по-прежнему стоял под окнами. Это меня нисколько не удивило. Чёрт, однажды решивший кого-нибудь полюбить, отличается от обыкновенного человека прежде всего отсутствием способности испытывать неловкость.

Но теперь позади него произошло нечто необыкновенное. Всё здание университета было закрыто огромным изображением медведя. Баннер занимал почти весь фасад. Медведь был чудовищных размеров, с широко раскрытой пастью и таким выражением морды, будто он только что обнаружил, что его против воли назначили главным действующим лицом чужой любовной истории.

Чёрт стоял прямо перед ним. Маленький, упрямый, с рогами, похожими на сухие ветви. Он прекрасно знал, что моя любимая пьеса Чехова — «Медведь».

И вдруг, заметив меня в окне, он вытащил револьвер.

— К барьеру! — закричал он.

Я расхохоталась. Мне представилось, что весь город превратился в плохо организованный театр, где актёры забыли свои реплики, но продолжают играть с такой отчаянной серьёзностью, что зрителям становится стыдно за собственное желание смеяться.

— Медведь! — крикнула я ему. — Настоящий медведь!

Он продолжал размахивать револьвером. Я закрыла окно. Мне хотелось верить, что этим жестом я завершила спектакль. Как же я ошибалась.

⁂

Ночью прогремел взрыв. Такой сильный, что на мгновение мне показалось, будто весь дом, включая его фундамент, поднялся в воздух, а затем, передумав, вернулся на прежнее место. Началась ракетная атака.

Я вскочила с постели. Мои окна каким-то чудом остались целыми. Но университет напротив был изуродован. Стёкла выбиты, стены покрыты тёмными следами, огромный медведь разорван на части. Его нарисованная пасть теперь свисала с фасада, словно он действительно попытался закричать, но кто-то оборвал этот крик посередине.

Я бросилась к окну. Чёрта не было. Его машина стояла внизу. А его не было.

И тогда я испытала чувство, которое прежде считала невозможным: страх за того, от чьего присутствия ещё несколько часов назад мечтала избавиться.

Я выбежала на улицу. Подбежала к машине. Заглянула внутрь. Никого. Я оглядывалась, звала его, пытаясь разглядеть знакомую фигуру среди темноты и разрушений.

Но чёрт исчез. И именно в тот момент, когда я почти убедилась, что потеряла его, сверху раздался голос.

Я подняла голову. Он сидел на крыше моего дома. На самом краю. С микрофоном.

Я смотрела на него, совершенно не понимая, каким образом он оказался там и почему именно сейчас счёл необходимым устроить концерт. Но чёрт никогда не испытывал потребности объяснять свои поступки.

Он запел.

— Я здесь... Я вижу свет и покой... Я снова здесь...

Его голос разносился над пустой улицей, отражался от разбитых окон университета и возвращался ко мне каким-то чужим, почти призрачным эхом.

Я стояла внизу. Он сидел наверху. Между нами находилось несколько этажей, разрушенный город и какое-то совершенно непреодолимое недоразумение, которое оба мы по привычке называли любовью.

— Я люблю тебя! — закричал он. — Бесконечно! И никуда не уйду, пока ты меня не поцелуешь!

— В нашем театре поцелуев не будет! — крикнула я.

Он задумался. Видимо, пытался обнаружить в моём заявлении юридическую лазейку.

— А театральный поцелуй? — наконец спросил он. — Хотя бы театральный! Дай мне доиграть роль!

Я почувствовала раздражение.

— Какую ещё роль?

Он посмотрел на меня так, словно я задала самый нелепый вопрос из всех возможных.

— Как какую? Нашу любовь!

— Что?

— Нашу фальшивую театральную любовь! Давай доиграем! Давай сыграем последнюю сцену, закончим её поцелуем и больше никогда не увидимся!

Мне показалось, что я ослышалась.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь?

— Прекрасно понимаю! — ответил он. — Ты замечательная актриса! Великолепная! Особенно хорошо у тебя получается играть любовь!

Эти слова поразили меня своей несправедливостью. До сих пор я полагала, что актёрское мастерство заключается в способности убедить зрителя в подлинности вымышленных чувств. Но теперь выяснялось, что за пределами сцены это умение превращается в обвинение, от которого невозможно защититься.

Если я говорила, что люблю, он считал это игрой. Если отрицала любовь, он видел в этом ещё более искусную игру. Таким образом, я оказывалась виновной независимо от произнесённого текста. И что самое ужасное — никакого режиссёра, способного остановить эту сцену, поблизости не было.

— Ах, вот как! — закричала я. — Значит, я играю любовь?

— Именно!

— Тогда послушай, дорогой мой! Ты тоже великолепный актёр! Более того, играть любовь — твоя самая сильная сторона! Только есть одна неприятная особенность: ты никогда не умеешь доводить роль до конца!

Он замолчал.

— Если уж ты взобрался на крышу с микрофоном, так пой! — продолжала я. — Пой песни, а не произноси монологи обиженного ребёнка! Не разрушай собственную роль! Не признавайся зрителям, что твоя любовь ненастоящая!

Я чувствовала, как гнев овладевает мной всё сильнее.

— Играй! Слышишь? Играй до конца!

Он смотрел вниз.

— Медведь! — кричала я. — Бурбон! Да ты же самый настоящий медведь!

Внезапно он выпрямился.

— Я вас подстрелю! — закричал он. — Из принципа подстрелю! И не посмотрю, что вы женщина!

Я снова рассмеялась. Это было настолько похоже на Чехова, что мне на мгновение показалось, будто где-то за разрушенным университетом сидит сам Антон Павлович и, поправляя пенсне, с явным неудовольствием наблюдает, как двое несчастных людей пытаются присвоить себе его комедию.

— Стреляйте, сударь! — крикнула я. — Но прежде извольте допеть!

И он запел.

⁂

Начался дождь. Сначала несколько тяжёлых капель упали на асфальт, затем вода полилась так густо, будто небо, утомлённое человеческими объяснениями, решило окончательно заглушить их.

Чёрт сидел на крыше и пел наши любимые песни. Я стояла внизу. Мокрая, злая, совершенно растерянная.

Он пел с таким отчаянием, словно от правильного исполнения зависела возможность отменить всё произошедшее: взрыв, разрушенный университет, наши нелепые разговоры, годы, в которые мы ещё не знали друг друга, и те годы, в которые, возможно, уже не будем знать.

Передо мной выступала настоящая рок-звезда. Рок-звезда с дьявольскими рогами и ангельскими глазами. Человек, который умел петь о любви, умел изображать любовь, умел требовать любви, умел даже угрожать из-за любви, но совершенно не представлял, что делать с ней, когда она переставала быть песней.

И всё же я слушала. Не уходила. Не закрывала уши. Не просила его замолчать. Возможно, это было моим единственным настоящим признанием, которого он, занятый собственным исполнением, так и не заметил.

Я вдруг подумала, что в театре существует одна жестокая закономерность: актёр может сколько угодно убедительно изображать любовь, но стоит ему действительно полюбить, как он немедленно забывает текст, путает мизансцены и начинает вести себя настолько бездарно, что зрители отказываются ему верить.

Может быть, именно поэтому мы оба так отчаянно обвиняли друг друга в притворстве. Каждому из нас было гораздо удобнее считать другого актёром, чем признать, что на сцене давно уже не осталось ни одного человека, который знал бы, чем закончится пьеса.

Он продолжал петь. А я смотрела на него и думала, что чёрт, вероятно, не так уж сильно отличается от ангела. Разница заключается лишь в том, что ангел приходит сообщить человеку благую весть, а чёрт — потребовать ответа на неё. И оба, как правило, появляются без приглашения.

⁂

На следующее утро я снова подошла к окну. Университет стоял напротив. Огромный, израненный, с выбитыми окнами. От медведя остались только разорванные клочья баннера, которые ветер время от времени приподнимал, словно пытался вернуть животному прежний облик.

Я смотрела на стены, на окна, на крышу. И вдруг поняла, что больше не вспоминаю свою первую любовь. Совсем.

Человек, который когда-то учился здесь, окончательно исчез из этого здания. Не из прошлого — прошлое, к сожалению, не поддаётся уничтожению, — а из настоящего, где до вчерашнего дня ему было отведено маленькое, почти незаметное место.

Теперь университет принадлежал другому воспоминанию. Я видела перед собой не аудитории, не коридоры, не юношу, которого когда-то любила. Я видела огромного медведя. Револьвер. Дождь. Чёрта на крыше. И слышала песню.

Песню о медведе, который однажды превратился в человека, потому что полюбил по-настоящему.

Я долго стояла у окна, пытаясь понять, что же произошло в действительности. Был ли этот человек чёртом, явившимся разрушить мой рай, или медведем, которому для превращения в человека понадобилась любовь?

А может быть, он был всего лишь актёром, который настолько долго играл чёрта, что однажды забыл снять рога?

Впрочем, последнее предположение показалось мне особенно страшным. Ведь если человек забывает снять маску после спектакля, окружающие постепенно начинают считать её лицом. А когда он наконец решается показать своё настоящее лицо, никто уже не верит, что оно принадлежит ему.

Я снова посмотрела на разрушенный университет. И подумала, что память устроена удивительно несправедливо.

Один человек может прожить в ней годы, оставив после себя лишь светлое, почти невесомое воспоминание. А другому достаточно одной ночи, одного взрыва, одного нелепого концерта на крыше, чтобы навсегда присвоить себе целое здание, улицу, город и все окна, из которых ты когда-либо смотрела на мир.

Теперь каждый вечер я буду видеть этот университет. И каждый вечер вспоминать чёрта. Того самого, который однажды пришёл в мой рай и потребовал, чтобы я его полюбила.

И самое мучительное заключалось вовсе не в том, что он разрушил мой покой. А в том, что я так и не могла установить, когда именно началось разрушение: в тот момент, когда он появился под окнами, или значительно раньше — когда я впервые заметила, что в моём раю слишком тихо.

Ведь чёрт не всегда приходит затем, чтобы уничтожить рай. Иногда он приходит лишь затем, чтобы доказать, что рай, в котором никто никого не любит, — всего-навсего хорошо освещённая пустая комната.

И теперь, глядя на разбитые окна университета, я всё чаще думаю о том, что мы оба оказались отвратительными актёрами. Он не сумел сыграть любовь до конца. А я не сумела убедительно сыграть равнодушие.

И, вероятно, именно поэтому спектакль всё ещё продолжается, хотя зрители давно разошлись, занавес опустился, а режиссёр, если он вообще когда-нибудь существовал, покинул театр, не оставив никаких распоряжений.