Пьеро

Глава 1.

«Я бы описала все до мельчайших деталей, да только нет на свете столько бумаги, чтобы я смогла опустошить все то, что есть у меня внутри. Оно не исчерпывается. Эта боль укоренилась во мне и ослепляет меня снова и снова, а я ровным счётом не могу ничего с ней поделать», — мои глаза бегали по строкам, исписанными беглым почерком.

Я плакал.

Много раз я задавался вопросом, понимает ли меня кто-то? И осознание того, что это была она, только она, сжимает моё сердце в тугие тиски.

Когда я первый раз проник за двери театра, меня встретил Остроумов и какая-то моя дальняя родственница с фамилией Чуракова. Они проводили меня через зал в коридор, облепленный многочисленными дверьми. Меня потрясло то, насколько очевиден контраст между территорией, предназначенной для зрительного состава, и территорией «закулисья», и насколько обширны эти муравьиные ходы, направляя дальше вглубь этого храма Мельпомены. Зрителю же известен только один мир — мир сцены. Ну и некоторым исключениям еще знаком буфет, в котором перед началом спектакля можно пригубить вино.

Мы прошли по длинному тёмному коридору, в котором справа и слева от нас были разложены реквизиты. В полумраке я распознал большие свечи, канделябры, нагромождённые в углу, и трон с имитацией застарелого дерева.

— Где вторая запчасть? — спросил Остроумов, вдруг обернувшись ко мне.

— Боюсь, что Каркин все пропустит сегодня, — ответил я. — Кажется, он увлёкся фотоаппаратом и остался в саду с голубями.

— С голубями? — усмехнулась Чуракова, так же приостановившись.

— Да, он тот еще фанатик птиц, — неохотно сказал Остроумов. — Правда ничего глубже их скелета не смыслит.

— Что может быть глубже скелета? — спросил я, взглянув на него.

— Мозги, — сразу ответил Остроумов. — За черепной коробкой обычно бывают мозги.

Они вывели меня в огромный зал, размерами вполне способный конкурировать со сценическим пространством. Однако сказать о том, что тут было красиво, можно было только натянуто. Помещение вмещало в себя два этажа, на втором мы как раз и стояли. Подойдя к периллам, я увидел снизу большое количество людей, занятых своей работой. Многие из них держали палку, и, приглядевшись, я увидел, что к одной ее стороне была примотана кисть, а к другой — карандаш. Мы спустились вниз, и Остроумов указал на сетчатое поле.

— Каждый художник занят своим квадратом, — сказал он, указывая на людей. — Декорация бывает большая, и ее надо наблюдать издали и целостно. Поэтому есть второй этаж, откуда мы и спустились.

Это место напоминало мне чем-то школьный спортивный зал или бассейн. Вероятно в связи с преобладанием на стенах голубых оттенков и искусственным освещением. Глаза бегали, пытаясь уловить все детали театрального производства. Но пока каждый раз взгляд цеплялся за обыденные предметы: лестница, вентилятор, стеллажи, валяющиеся ткани и светильники. Вдоль окон располагались большие кувшины с цветами и свечами — уже готовые элементы декора.

— Сейчас мы пройдём на сцену, — Чуракова приобняла меня за плечи. — Хочешь спуститься в оркестровую яму?

— Если только мы не помешаем репетиции, — вставил Остроумов, проходя вперед нас.

Вновь тот же длинный и тёмный коридор направил нас к выходу из мира художественного цеха. Мы прошли мимо различных кабинетов, и я заметил, что одна из них с вывеской «гримерная» приоткрыта. Внутри меня тут же закралось подневольное любопытство, и я остановился подле двери.

— Голубка наша! — вдруг воскликнула Чуракова.

Я, вздрогнув, обернулся на голос.

— Ой, какая ты в этом платье! Театр определённо твоё место!

Мимо меня проплыла улыбающаяся девушка, ее взгляд был опущен, и она, юркнув через меня в гримёрку, очень тихо произнесла: «Разрешите...». Помимо тоненького голоса я уловил еще одну особенность: у нее были белые ресницы и фарфорово-жемчужная кожа.

Дверь за ней затворилась.

— Наша новая балерина, — пояснила Чуракова, заметив вопросительный взгляд Остроумова. — Правда, чудесная? Ее белоснежная кожа завоюет тысячи сердец зрителей!

— Увы, балет трогает другим, — ответил он.

— Что-то наш ударник сегодня не в духе, — Чуракова улыбнулась во весь рот.

Остроумов в ответ издал лишь что-то нечленораздельное.

Когда мы вернулись к тому месту, откуда начали обход, Чуракова вывела нас через дверь в закулисное пространство. Тут я уже не остался равнодушным. Я запрокинул голову ввысь, на свисающие с потолка ткани, что под светом золотых софитов выглядели завораживающе и волшебно. Я чуть не наступил обувью на сценический линолеум, заглядевшись в этот калейдоскопический фейерверк.

Сняв туфли, я прошёл к сцене. Оркестровая яма перед ней была пуста. Музыканты, видимо, закончили репетицию и разбрелись по домам. На пюпитрах перед музыкальными инструментами находились вкладыши с надписью «Жизель».

Я смотрел на зрительный зал. Все во мне вдруг застыло. Я почувствовал, как задрожало внутри меня моё сердце. Подумать только, сколько пар глаз сейчас были бы направлены на меня, будь зал полон! Я вообразил себе, что эти глаза впиваются в меня, как стрелы. Они ждут. И я сделал медленный поклон. Все тут же взорвались нестихаемыми аплодисментами. Люди кричали: «Браво!», моя грудь вздымалась, будто я проделал несколько прыжков на сцене. Вдруг мне показалось, что удары моего сердца стали слышны всем, то есть зазвучали извне. Этим ударам вторил монотонный барабанный стук. Это и вывело меня из глубокой задумчивости.

Внизу, в оркестровой яме, стоял Остроумов и ритмично бил в барабан. Я не заметил, когда он исчез. Оглянувшись, я увидел, как Чуракова заправляет выбивший из причёски локон той самой балерины, что мы уже видели ранее. Оказывается, все это время, пока я находился в отрешённом от реальности состоянии, она наблюдала за мной и даже сейчас, встретившись с моим взглядом, продолжала смотреть на меня с улыбкой.

— Пьеро... — произнесла она, умилённо приподняв светлые бровки.

Чуракова на секунду остановилась, оглядела меня с ног до головы и сказала:

— Похож!

Закончив с причёской, она похлопала ее по спинке и добавила:

— Лети, голубушка. Завтра отпразднуем твой дебют!

— Пусть Каркин не опаздывает, — сказал Остроумов, поравнявшись со мной на сцене.

— Я захвачу ещё двоих товарищей, — сказал я.

— О, так нас ожидает аншлаг? — усмехнулся Остроумов, накидывая на себя пиджак, после чего он скрылся в тенях кулисных занавесей.

Когда мы с тётушкой остались одни, я спросил:

— Она альбинос?

— Да, — ответил

а она. — Даже гримёр отказалась маскировать эту красоту.

Свет в театре погас.

Глава 2

Огонь, вода и свет — это то, что губительно для рукописей. Поэтому ее записи я хранил в навесной полке с книгами за закрытой дверкой. Она писала изредка, но когда я соотносил даты с хранимыми в моей памяти событиями, я понимал, что она чувствовала практически то же, что и я.

Сначала я встретился с Капитаном. Он заполучил это прозвище, когда организовал нашу четвёрку и был в ней как бы ядром атома. А еще он очень любил литературу, и, насколько я помню, у него всегда были перепачканы чернилами пальцы.

Когда-то вместе мы ходили на археологические раскопки, и ему выдали старую стеклянную чернильницу, а я ушёл с флаконом из-под духов, так как какой-то значимой ценности они не представляли, а для нас это был приятный якорь для воспоминаний. Я еще молчу о том, что Капитан наверняка нашёл практическое применение для своей новой чернильницы. В канцелярские салоны я с ним не ходил, так как знал, что он с часу будет стоять перед витриной, гипнотизируя наконечники перьев и тушь.

Я знал, что он что-то пишет, но не настаивал на том, чтобы он дал мне это почитать. Тем более, что его нрав полностью выбивал из памяти то, что он может быть глубоко чувственной личностью.

— Так значит, балет, — Капитан рассматривал свой билет.

На горизонте я заметил приближающихся Форсета и Каркина. Очень вовремя, потому что спектакль начинался через пятнадцать минут, а мы еще хотели рассмотреть залы.

Каркин шёл, держа в руках фотоаппарат, и время от времени показывал другу фотографии. Когда они подошли, он еле оторвался от экрана, и мы пожали друг другу руки.

— Друг мой, ты помнишь, что мы пришли на мероприятие исключительно визуальное? — Капитан хлопнул его по плечу и улыбнулся. — А еще, помимо всех прочих неприятных правил, нам придётся отключить все фиксирующие средства съёмки.

— Я взял, чтобы отснять интерьер, — ответил он.

— Тогда прошу, господа, это наша остановка! — проголосил Капитан, и мы вошли в театр оперы и балета.

У входа стояли две женщины и, проверив на подлинность наши билеты, пропустили нас по очереди, и мы были направлены на нулевой этаж, где находился гардероб. Зеркала в пол, просторный зал — все кружило голову, хотя мы еще даже не поднялись в фойе. Каждый, сдав пальто, встал перед зеркалом, важно поправляя свой пиджак. Каркин повесил фотоаппарат на шею, и мы встали в один ряд. Когда я пересёкся взглядом с Капитаном, мы вдруг сразу засмеялись, интуитивно подумав об одном и том же.

— Форсет, друг мой! — воскликнул Капитан, когда тот присоединился к нам. — Я же не запомню лица балерины, буду все время смотреть на вас!

Он улыбнулся в ответ. Форсет был самым крупным из нас. В этом классическом наряде его незначительная полнота даже придавала ему солидности.

— Кстати, о балерине, — Капитан облокотился руками о плечи Каркина и Форсета и хитро уставился на меня. — Знаете ли вы, мои камрады, как она его назвала?

— Нет догадок! — Форсет уставился на него.

— Пьеро! — Капитан встал рядом со мной. — Эта девица без пяти минут знает его, а уже прониклась его лирическим драматизмом! Должно быть, она просто ужасающе проницательна!

— Это единственное, что она мне вчера сказала, — добавил я, и мы начали подниматься по лестнице на первый этаж.

Сзади послышалась череда звуков затвора, и мы оглянулись. Каркин нацелил на нас объектив, напряжённо прищуриваясь.

— Трое беспризорников в театральной среде, — сказал он. — Воистину редкое явление.

— И четвёртый, имитирующий павлина!

— Внимание! Сейчас вылетит птичка! — засмеялся Каркин.

— Охотно верю, — улыбнулся Форсет. У тебя их там сотни.

— Что ж, сегодня ты пополнишь свою птичью коллекцию еще одним образцом, — Каркин потряс меня за плечо. — Наш Пьеро поведал мне вчера о белой голубке, что сегодня будет в роли Жизели. Начнутся поклоны, не зевай, гражданин!

В фойе гул человеческих голосов нарастал. Мы видели, как сидящие за столиками рядом с буфетом мужчины с серьёзными физиономиями после глотка вина раскраснелись, расслабились, заулыбались. До начала спектакля оставалось совсем немного. И, когда раздался третий звонок, мы уже направлялись к своим местам на первом ряду балкона.

Свет погасили, заперли двери. Зрители, встречая актёрский состав, зааплодировали. Раздались первые напевы музыкальных инструментов живого оркестра, и предвкушение сдавило мне грудь так, что перехватило дыхание.

Сейчас мои воспоминания о спектакле затуманены, но выход белой Голубки я запомнил отчётливо. Когда она появилась на сцене, Капитан сдавил мне ногу, и я кивнул. Справа от меня сидел Форсет, и я чувствовал, как он заворожённо смотрит на сцену. Повернув голову, я заметил, что руки Каркина вцепились в подлокотники сиденья. А она, кружась в голубом сиянии белоснежным снежком, окутывала меня неосязаемым объятием.

В конце спектакля на поклоны вышли все балерины. Когда на сцену выбежал возлюбленный Жизели и она сама, все, как один, поднялись со своих мест, и с разных уголков зала послышалось «Браво!»

Внезапно Форсет схватил меня за запястье и умоляюще взглянул на меня.

— Пожалуйста, пройдёмте к ней! Ей дарят цветы, а я подарю ей шкатулку!

Капитан сердечно аплодировал и искренне улыбался актёрам. Каркин возился с фотоаппаратом и судорожно перебирал пальцами по кнопкам.

Когда зажгли свет, люди толпой начали расходиться по обе стороны от зрительных мест. Но, к моему удивлению, Форсет ринулся в противоположном направлении. Капитан догнал его и схватил за пиджак.

— Сдурел? Нам на выход!

— Пойдёмте со мной! — попросил он, оглянувшись на нас.

Нам ничего не оставалось, как послушаться его. Капитан рассмеялся, но все же последовал за ним вдоль сидячих мест. Однако сквозь толпу пробиться было тяжело, и нам удалось выйти к партеру только тогда, когда основная масса людей покинула зрительный зал. Капельдинеры уже бросали на нас напряжённые взгляды.

— Молодые люди, туда уже нельзя! — выкрикнула одна из них.

Однако мы уже настигли сцену, и вопреки их окрикам скрылись за кулисной занавесью.

Но никого из актёров там уже не было. Туда-сюда слонялись монтировщики, убирая реквизит и бросая на нас удивлённые взгляды. Капитан положил руку на плечо Форсета:

— Упорхнула!

Сзади занавесь раздвинулась, и вошла билетёрша с нахмуренными бровями.

— Мальчики, я же сказала, что сюда вам уже нельзя.

— Прощения просим! — ответил Капитан. — У нас было чрезвычайно важное дело к гражданке... — Он взглянул на меня в поисках помощи.

— Чураковой, — Я ляпнул первое, что взбрело мне в голову.

— Её здесь нет, — нас начали выпроваживать в зрительный зал. — В следующий раз обратитесь к администрации театра.

Мы послушно побрели к выходу.

По мере того, как люди покидали верхние этажи фойе, везде погашали свет. Пальто мы накидывали на себя уже на улице. Падал мелкий снег.

— Форсет оживил смотрителей! — Капитан первый нарушил тишину, закуривая сигару.

— Сегодня я не смогу спать, — удручённо вымолвил Форсет. — Она олицетворение любви, нежности и утончённости.

— Она актриса! — воскликнул Капитан. — Она играла роль!

— Пусть будет так, но я влюблён, ей богу! — ответил он. — Ты видел её белоснежную кожу? Она словно первый октябрьский снег! Такой же девственный и сверкающий.

— Ты явно тронулся умом, мой брат. Влюбиться в балерину! И что ударило мне в голову позвать тебя с собой? Что это? — Капитан бросил взгляд вниз, на шкатулку, лежащую в ладони Форсета.

— Я хотел подарить ей шкатулку. Вместо букета, — ответил он. — Им же наверняка нужно куда-то складывать свои безделушки?

— С тобой бесполезно толковать, — Капитан махнул рукой. — Каркин, хоть ты скажи что-нибудь!

Каркин поднял голову и самодовольно улыбнулся:

— Обязан признать, что лебединой грации ей не уступать. Она вовсе недурна.

— Хоть кто-нибудь из вас смотрел балет? — усмехнулся Капитан.

— Меня покорил сюжет о девушках-виллисах, — подал я голос.

Капитан поравнялся со мной и важно взглянул мне в глаза.

— Ты, мой друг, обречён на искусство.

Маленькие снежинки кружили под светом фонарей, и, глядя на них, я вспоминал лёгкий топот пуантов о пол сцены.